Аластер Рейнольдс 
Обреченный мир

Звёзды новой фантастики – 

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=18695723
«Обреченный мир»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб.; 2016
ISBN 978-5-389-11542-2
Аннотация

Далекое будущее, умирающая Земля, последний город человечества – гигантский Клинок, пронзающий всю толщу атмосферы. И небоскреб, и планета разделены на враждующие зоны. В одних созданы футуристические технологии, в других невозможны изобретения выше уровня XX века. Где-то функционируют только машины не сложнее паровых, а в самом низу прозябает доиндустриальное общество.
Ангелы-постлюди, обитатели Небесных Этажей, тайно готовят операцию по захвату всего Клинка. Кильон, их агент среди «недочеловеков», узнает, что его решили ликвидировать, – информация, которой он обладает, ни в коем случае не должна достаться врагам. Есть только один зыбкий шанс спастись – надо покинуть город и отправиться в неизвестность.
Самое необычное на сегодняшний день произведение Аластера Рейнольдса, великолепный образец планетарной приключенческой фантастики!

Аластер Рейнольдс
Обреченный мир

© А. Ахмерова, перевод, 2016
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016
Издательство АЗБУКА®

* * *

И Земля будет только звездой, какой и была первозданно.
Джеймс Элрой Флекер. Золотое путешествие в Самарканд 

Часть первая

Глава 1

Незадолго до пяти пополудни в Департаменте гигиены и общественных работ раздался звонок. Случилось ЧП на выступе: кто-то упал с нависающего строения Четвертого округа, а то и со Схемограда. Диспетчер повернулся к настенной карте, глянул на светящиеся точки и обнаружил рядом с местом происшествия бригаду чистильщиков – значит будет кому принять вызов. Он знал ребят – опыта им не занимать. Диспетчер снял трубку черного телефона, крутанул диск и затянулся сигаретой, пока коммутатор жужжал и щелкал.
– Триста седьмой! Эй, Кюльтэр, для тебя есть работенка. Что-то на выступе, к западу от гидроузла. Местечко пустынное, так что увидишь сразу. На пересечении Седьмой и Электрической воспользуйся коммуникационным каналом, дальше пешком. Ключи висят на синем крюке, откроют дверь любой муниципальной постройки.
– Слушай, мы загружены под завязку. Да и смена вот-вот закончится. Можешь других отправить?
– В час пик не могу. Если ждать другую бригаду, мертвяк завоняет и привлечет внимание. Чайки вон уже заинтересовались. Прости, Кюльтэр, но лучше соглашайся и зарабатывай сверхурочные.
– Лады. Но про загруженность я не шутил. Вышли нам в помощь еще одну бригаду, раз уж придется тягать мертвяков.
– Постараюсь. Загляни ко мне, как от бетона его отскребете. Начнем оформлять документы.
– Понял, – отозвался Кюльтэр.
– И вы, ребята, поосторожнее, спуск там будь здоров. Не хочу потом звонить в Пароград и сообщать, что у них мертвяки в количестве двух штук.
В фургоне чистильщиков Кюльтэр отключил связь, повесил трубку на рычаг под приборным щитком и повернулся к Герберу, своему напарнику:
– Ну, ты все понял?
– Достаточно. – Тот выуживал из бумажного мешка последний пончик.
– Снова рейд на выступ, мать его! Они знают, как я обожаю чистить выступы!
– Как сказал тот тип, соглашайся и зарабатывай сверхурочные. – Гербер надкусил пончик и вытер жир с губ. – По-моему, он дело говорит.
– Это потому, что ты любишь сладкое и дорогих девок.
– Я просто живу, не зацикливаясь на соскребании жмуриков с асфальта. Тебе, Кюльтэр, не мешает тоже попробовать.
Кюльтэр, по обыкновению сидевший за рулем, презрительно фыркнул, завел маховик и погнал фургон обратно на трассу чистильщиков. Дело впрямь шло к часу пик: транспортный поток сгущался, легковые автомобили, автобусы и грузовики лениво ползли в одну сторону, чуть ли не вплотную друг к другу. При необходимости муниципальным служащим позволено выезжать с трассы, но без отличного знания улиц и транспортного потока можно и в затор угодить. Кюльтэр всегда считал, что таксистом заработал бы больше, чем чистильщиком, но у того, кто возит трупы, огромное преимущество: не надо никого развлекать. Вечно жующий пончики Гербер не в счет.
До пересечения Седьмой и Электрической добрались за двадцать минут. На коммуникационный канал вела убегающая от поверхности Клинка аппарель с решетчатой дверью у основания. Кюльтэр отключил контактный башмак и на маховике спустился по аппарели. Он надеялся, что, когда погрузят мертвяка, тяги хватит, чтобы подняться обратно на трассу. Другой фургон еще не показался. Кюльтэр схватил ключи с синего крючка, вытащил инструменты из-под сиденья и выбрался из фургона с рифлеными бортами. Гербер взял фотокамеру и тяжелый, как у полицейских, фонарь.
Когда Кюльтэр только поступил в Гигиену и общественные работы, копы приезжали на место падения первыми, а чистильщикам доставалась рутина – соскрести да вымыть. В последнее время копы не справлялись и охотно спихивали мертвяков чистильщикам, лишь бы с документами все было тип-топ. При подозрении на насильственную смерть, они, разумеется, подключались. Но львиная доля мертвяков – жертвы несчастных случаев. И в этот раз у Кюльтэра не было причин ждать чего-то иного.
Чистильщики выбрались за ворота и зашагали по сырому и темному коммуникационному каналу. Бетонное покрытие крошилось и отслаивалось. Дождевая вода просачивалась в трещины, образуя ленивый ручей, такой глубокий, что Кюльтэр промочил ноги. В конце канала виднелся полукруг темно-синего неба. Кюльтэр уже чувствовал, как крепчает прохладный ветер. Вдали от выступа, среди высотных зданий, он не ощущается. У выступов всегда холоднее и тише: стоит спуститься по пологой спирали города – и гул транспорта, шум поездов, вой полицейских сирен быстро стихает.
За каналом бетон сменяется черной породой, которая составляет стилобат Клинка. Она вездесущая, как воздух, ей даже название дать не потрудились. Выступ сначала ровный, потом начинается спуск, постепенно набирающий крутизну. Кюльтэр смотрел под ноги: все знают, как опасна порода стилобата, то прочная, как камень, то скользкая, как лед.
Гербер посветил фонарем вниз по склону:
– А вон и наш малыш.
– Да, вижу его.
Напарники приблизились к краю выступа. Склон стал круче, и они двигались бочком, с каждым шагом все осторожнее. Упавший лежал пядях в тридцати от края. В вечернем полумраке Кюльтэр разглядел голову, две руки, две ноги, причем все на должном месте. Под хрупким, бледным телом виднелось что-то примятое. Неужели прозрачный плащ? С упавшими порой не разберешь, хотя этот вроде бы пролетел не много. Расчлененные тела – обычное дело: головы и туловища легко раскалываются от косых ударов о здания или о вздымающиеся стены следующего выступа. Хорошо хоть в этот раз пазл собирать не придется.
Кюльтэр посмотрел через плечо вверх, приподняв шляпу, чтобы лучше видеть. Поблизости ни зданий, ни свесов – падать неоткуда. Если броситься с ближайшего из высоких выступов, ветра снесут на асфальт за вздымающимся массивом зданий. Да и при таком раскладе повреждений должно быть значительно больше.
– Что-то тут нечисто, – пробормотал он.
– Вот и мне так кажется, – кивнул Гербер.
Он поднес фотокамеру к правому глазу и сделал два панорамных снимка.
Напарники продвинулись на пару шагов вперед. Они шли осторожно, сдерживая дыхание. Гербер направил фонарь на мертвеца, и Кюльтэр понял, кто им попался.
Труп примял не плащ – он примял крылья.
– Это же… – начал Гербер.
– Угу.
Им попался ангел. Кюльтэр снова закинул голову и посмотрел еще выше. Выше ближайших строений, пастельного блеска Неоновых Вершин, голографического мерцания Схемограда, розовой плазменной ауры кибергородов… Ему казалось, что он видит, как целые сонмы крылатых существ парят там, кружа у шпиля Клинка, словно мухи у электронной ловушки.
«Как же этот гребаный ангел сюда свалился? – подумал Кюльтэр. – И угораздило же его в мою смену…»
– Мешок и бирка по нему плачут! – воскликнул Гербер. – Давай оприходуем его скорее, а то у меня уже мурашки по коже.
– Тебе такие еще не попадались?
– Еще нет, а тебе?
– Первый попался, когда я только поступил сюда работать. Ангел упал на Зеленую линию, на третий путь надземки. Когда мы соскребали бедолагу, он уже поджарился. Три-четыре года назад попался еще один, искореженный куда больше этого. С первого взгляда мы почти ничего не разобрали.
Гербер сделал еще один снимок. Полыхнула вспышка, и Кюльтэру почудилось, что труп шевельнулся. Вроде его поза неуловимо изменилась… Он подполз к упавшему и склонился над ним, держа инструменты наготове. Чайки и впрямь заинтересовались трупом – они кружили над головами чистильщиков, оглашая вечерний воздух истошными криками. Кюльтэр осмотрел ангела: тот был практически голым, внешних повреждений не видно; похоже, сломались только крылья. Он лежал на спине, повернув голову набок, огромные темно-синие глаза уставились на Кюльтэра. Ангел выглядел как живой, если бы не пустота, навеки поселившаяся в его зрачках.
– Бедолага погиб у самой поверхности, – объявил Кюльтэр. – Он не рухнул, а спускался сознательно.
– Ничего себе! – изумился Гербер. – По-твоему, это самоубийство? Или… Что, если ангел заблудился?
– Может, экипировка подвела, – предположил Кюльтэр, ощупывая прочный, неведомый ему металл усилителя, который носил ангел. – Да кто ж знает? Сделай все как полагается, потом сунем его в мешок и перетащим в фургон. Чем быстрее сбагрим, тем лучше.
Напарники упаковали ангела в мешок и навесили бирку, стараясь не повредить ему еще сильнее крылья, не переломать тонкие руки и ноги. Кюльтэр мог запросто нести мешок в одиночку: в нем словно голые кости лежали. Место падения даже отмывать не пришлось: из ангела не вытекло ни капли крови, или что там было у него в жилах.
К тому времени, когда Кюльтэр перезванивал диспетчеру, другая бригада еще не подоспела.
– Извини, Кюльтэр, но тех ребят я отправил на границу с Пароградом. Сообщают, что зона снова смещается, – оправдывался диспетчер.
– Возможно, ты пересмотришь свое решение. Мертвяк у нас. – Кюльтэр глянул на Гербера и ухмыльнулся. – Сядь, если стоишь. Так вот, это ангел.
– О падении с Этажей не сообщалось, триста седьмой.
– Этот и не падал. Он практически спустился к нам. А потом умер.
– Обычные штучки… – В голосе диспетчера звучал скептицизм бывалого.
И ведь не упрекнешь его! Уже не раз им подбрасывали фальшивые трупы ангелов, и кое-кто получал от этого извращенное удовольствие. В Гигиене и общественных работах хватало уродов, ради прикола готовых отправить коллег на задание, чтобы проверить, полные ли они лохи.
Только Кюльтэр знал: этот ангел не фальшивка.
– Хочешь, чтобы мы запихнули ангела к себе в фургон, – не проблема! Может, помнем чуток, но засунем. Просто уточняю: повреждения не на моей совести. Тебе ведь лучше, чтобы мы в Трешку его отвезли?
– А ты уверен, что это не фальшивка?
– Если фальшивка, возьму вину на себя.
– Ладно, тогда везите в Трешку. Только снимите с него всю технику и упакуйте отдельно. Ее мы переправим в Департамент импорта.
Кюльтэр повесил трубку.
– Почему в Трешку? – удивился Гербер. – Мы же не работаем с ними.
Напарники упаковали ангела, закрыли фургон и на маховике поднялись на аппарель. До морга Третьего округа добирались еще минут двадцать – срезали углы, ныряли в подворотни, по спирали уползая от выступа. Морг, пепельно-серый «ящик» с плоской крышей и квадратными оконцами по фасаду, высотой уступал любому из теснившихся вокруг него окрестных зданий, хоть жилому, хоть офисному. Чистильщики подъехали к служебным воротам, дали задний ход и медленно подкатили к двери, у которой ждал приемщик в белом халате.
– Звонил диспетчер, – сказал тот, пока Кюльтэр отпирал заднюю дверь фургона. – Говорит, у вас есть лакомый кусочек для Кильона.
Он почесал ручкой переносицу:
– Давненько вы ничего не подкидывали. Он небось думает, вы уговор забыли.
– Забываем мы, как же! – буркнул Кюльтэр, подписывая акт доставки.
– О чем это вы? – вмешался Гербер.
– Кильон любит с каждой мерзости сливки снимать, – пояснил приемщик. – Наверное, хобби такое.
– У каждого свои тараканы… – Гербер пожал плечами.
– Зато все довольны, – отозвался приемщик. – Кильон кайфует. Другие морги избавляются от уймы документов. Когда поступают такие экземпляры, каждая бумажка пишется в трех экземплярах… Можно взглянуть? – спросил он, когда чистильщики переложили упакованный труп на каталку.
– На здоровье, – ответил Кюльтэр.
Приемщик расстегнул мешок до половины и сморщил нос при виде бледного, искореженного трупа.
– Наверху они такие красивые, порхают себе, крылья переливаются…
– Эй, поосторожнее с парнем! – Кюльтэр плотно застегнул мешок. – У бедняги был тяжелый день.
– А ты уверен, что это парень?
– Раз уж зашла речь…
– Да ладно! Хотите – везите прямо к Кильону, – отмахнулся приемщик. – Грузовой лифт работает. Езжайте на третий этаж. Он где-то там. А мне нужно еще одну доставку принять.
– Тяжелый вечерок?
– Вся неделька тяжелая. Говорят, граница снова гудит.
– Да, я тоже слышал, – отозвался Кюльтэр. – Ну, теперь жди беды.
Чистильщики закатили каталку в здание морга. Зеленые стены, белый кафельный пол, в воздухе от промышленного моющего средства воняет хлором. Тусклые лампы под потолком излучают грязно-желтый свет. Большинство служащих ушли домой, оставив морг ночной смене и призракам бывших клиентов. Трешку Кюльтэр ненавидел, как, впрочем, и все другие морги. Как можно работать в здании, где только и делают, что вскрывают мертвецов? Чистильщики хоть на свежем воздухе бывают.
Грузовой лифт привез напарников на третий этаж и распахнул тяжелые решетчатые двери – пора выкатывать каталку в коридор. Кильон ждал в дальнем его конце. Он отправил непотушенный окурок в привинченную к стене пепельницу. Кюльтэр сразу его узнал, хотя не видел года три-четыре. И ведь не скажешь, что тот не изменился.
– Я как услышал про доставку, размечтался, что нам везут препараты, – начал Кильон спокойным, очень низким голосом. – Давно пора пополнить запасы. А то еще немного – и мы не сможем принимать покойников.
– Мы подарок тебе привезли, так что скажи спасибо, – посоветовал Кюльтэр.
– Как работа?
– По-разному, Кильон, по-разному. Но раз есть город и есть трупы, доходную работенку мы с тобой не потеряем.
Кильон всегда был сухопарым, но сейчас выглядел так, словно минуту назад разлепил веки и сполз с ближайшего секционного стола. Белый халат висел на острых плечах, как на вешалке, белая шапочка покрывала лысую голову. Кильон носил очки с затонированными стеклами, хотя освещение в морге ни ярким, ни резким назвать было нельзя. Обтянутые зелеными хирургическими перчатками пальцы были пугающе длинными и тонкими. Под скулами залегли глубокие тени, восковой бледностью кожи Кильон напоминал мертвеца.
«Как ни крути, такая работа ему в самый раз», – подумал Кюльтэр.
– Что вы мне привезли?
– Ангела, дружище. Он упал к нам на выступ.
Из-за темных очков невозможно было разобрать, как отреагировал Кильон. Нижняя часть лица мало двигалась, даже когда он разговаривал.
– С Небесных Этажей упал?
– Ну это мы так решили. Странно, конечно, но непохоже, что в момент удара он двигался с большой скоростью.
– Вот это интересно, – отозвался Кильон бесцветным голосом человека, который без хорошего пинка о менее интересном думать не способен.
Хотя в этом Кюльтэр сомневался.
– Была при нем кое-какая техника, но мы все сняли. Тебе привезли голый труп с крыльями.
– Таких нам и привозят.
– Вы… хм… часто таких вскрываете? – полюбопытствовал Гербер.
– Бывает. Не так чтобы регулярно. Мы с тобой знакомы?
– По-моему, нет. Чем они вам так нравятся?
– «Нравится» тут ни при чем. Это просто особенность моей работы. Мы готовы к таким клиентам. На случай ядовитых испарений есть герметичная камера. И взрывостойкие двери есть. После вскрытия документы оформляются стандартно.
– И другим моргам легче, – добавил Кюльтэр.
Кильон согнул тощую шею – получился кивок.
– Да, все довольны.
Возникла неловкая пауза. Чистильщики стояли у каталки, Кильон – на своем месте, вытянув по швам руки в зеленых перчатках.
– Я прослежу, чтобы его вымыли.
– Ладно, до встречи, – проговорил Кюльтэр, пятясь в кабину, которая так и не закрылась.
– До встречи, – отозвался Кильон и поднял руку – пока, мол.
– Очень рад был с вами познакомиться, – вставил Гербер.
Кюльтэр закрыл дверцы. Лифт двинулся вниз под гудение мотора наверху шахты.

Кильон не тронулся с места, пока индикатор этажей на дверной панели не показал, что кабина спустилась в фойе. Тогда он медленно приблизился к каталке, изучил ярлык и рукой, затянутой в перчатку, коснулся мешка с ангелом.
Затем закатил каталку в процедурную, надел хирургическую маску, переложил мешок на секционный стол и извлек ангела.
Даже мертвый, тот поражал красотой. Ангел лежал на спине, глаза закрыты, сломанные крылья свисали к выложенному плиткой полу и желобкам для отвода телесных жидкостей. Секционный стол ярко освещался, и голый ангел казался бледным и безволосым, как эмбрион крысы.
Гостей Кильон не ждал, поэтому снял очки.
Он подтолкнул скрипучую каталку к столику с инструментами и, откинув зеленую простыню, открыл свои рабочие принадлежности во всем многообразии. Тут были скальпели, пинцеты, костерезки, блестящие стерильные ложки, палочки, шпатели, стеклянные и стальные приемники для иссеченных тканей. В свое время инструменты казались нелепо топорными, а теперь сами просились в руки. С потолка свисал микрофон. Кильон притянул его поближе и щелкнул тяжелым переключателем. Где-то зажужжала магнитная лента, касаясь записывающих головок. Кильон откашлялся и заговорил громко, чтобы было слышно через искажающую голос маску:
– Это доктор Кильон. Продолжаю предыдущую запись. Сейчас… – он глянул на часы у дальней стены, – восемнадцать пятнадцать. Начинаю вскрытие трупа, номер на ярлыке пять-восемь-три-три-четыре, недавно доставленного в морг Третьего округа служащими Департамента гигиены и общественных работ.
Кильон остановился и окинул труп взглядом. Нужные фразы сами приходили в голову.
– Первичный осмотр выявил: труп принадлежит ангелу, предположительно мужского пола, взрослому. Внешние повреждения присутствуют лишь на крыльях, пострадавших от удара. На конечностях продольные синяки и шрамы с заметной субэпидермальной припухлостью. Они достаточно свежие, следовательно, могут быть дополнительной причиной смерти ангела. Другие повреждения конечностей отсутствуют, нет ни вывихов, ни переломов. Есть основания полагать, что ангел контролировал спуск до самого последнего момента, когда упал с такой силой, что повредил крылья, а иных травм избежал. Цель спуска неизвестна, но вероятной причиной смерти представляется травма вследствие острой адаптивной недостаточности, а не удар о выступ.
Кильон сделал очередную паузу, проткнул иголкой шприца резиновую пробку маленького пузырька, одного из последних десяти, оставшихся в арсенале морга, и набрал препарат, стараясь отмерить необходимое количество и ни капли больше.
– В соответствии с протоколом, я ввожу смертельную дозу морфакса пятьдесят пять, чтобы гарантировать умерщвление поступившего. – Кильон постучал по шприцу, чтобы избавиться от пузырьков воздуха, и наклонился, готовый вонзить иглу в голую грудь ангела.
За шесть лет работы патологоанатомом он произвел вскрытие сотен человеческих трупов – жертв аварий, убийств, врачебной халатности – и лишь одиннадцати ангельских. Хотя его коллеги и за всю свою карьеру столько не видели.
Кильон прижал иглу к коже.
– Ввожу дозу… – начал он.
Рука ангела метнулась вверх и стиснула запястье Кильона.
– Нет! – произнес ангел.
Кильон замер. Это была скорее инстинктивная реакция, а не осознанный ответ на действия ангела. Он так перепугался, что едва не выронил шприц.
– Ангел еще жив, – пробормотал Кильон в микрофон. – Он продемонстрировал понимание, визуальный контакт и отличную регуляцию моторики. Сейчас я попытаюсь облегчить его страдания путем…
Патологоанатом замялся и перехватил взгляд умирающего ангела, который стал полностью осмысленным и пугающе сосредоточенным на нем, Кильоне. Ангел до сих пор сжимал ему запястье. Шприц кинжалом уперся в безволосую грудину.
– Позволь мне сделать это, – попросил Кильон. – Я сниму боль.
– Ты хочешь убить меня. – Ангел говорил медленно, с явным усилием, словно воздуха в легких ему хватило только на эти четыре слова.
У него были большие голубые глаза, глазное яблоко казалось единым целым, у всех ангелов так. Голова чуть заметно поворачивалась из стороны в сторону – ангел оглядывал процедурную.
– Ты все равно умрешь, – заявил Кильон.
– Почему бы не сообщить об этом мягко и деликатно?
– Мягко и деликатно не получится. Ты упал с Небесных Этажей на Неоновые Вершины. К нашей зоне ты не приспособлен, вот твои клетки и не выдержали. Даже ухитрись мы вернуть тебя домой, ты уже получил серьезнейшие повреждения.
– Думаешь, я не в курсе? – спросил ангел голоском тонким, как у ребенка, но достаточно звучным, чтобы подтвердить: это мужская особь. – Я хорошо понимаю, что сейчас случится, но лекарств ваших не хочу – по крайней мере, пока.
Ангел ослабил хватку, чтобы Кильон положил шприц на каталку.
– Мне нужно кое-что выяснить.
– Так выясняй.
Голубые глаза буравили Кильона – чем не зеркала постчеловеческой души? Голова ангела была чуть меньше, чем у взрослого мужчины, но полностью безволосая и прекрасная неземной красотой, созданная словно из мрамора и витражного стекла, а не из механизмов и живой материи.
– Отвечай честно.
– Хорошо.
– Ты Кильон?
Кильон ответил не сразу. Он часто гадал, при каких обстоятельствах преследователи его настигнут. Как ни странно, он даже не предполагал, что встреча произойдет в морге. Скорее, в темном переулке или в переполненной электричке, ну или в его квартире, когда он вернется с работы и включит свет. Метнется тень, сверкнет металл… Имя, которое он принял, уточнять не станут. Раз выследили и загнали в угол, значит его личность сомнений не вызывает.
В общем, единственный возможный вариант такого интереса – желание поддеть его: мол, провалился ты, с треском провалился.
– Да, конечно, – ответил Кильон, надеясь, что ответ прозвучал спокойно и с достоинством.
– Вот и хорошо. Мне обещали, что я попаду к тебе.
Сперва у Кильона засосало под ложечкой, потом тревога поползла вверх по позвоночнику.
– Кто обещал?
– Те, кто меня послал, разумеется. Или ты думаешь, что мы встретились случайно?
«А если убить его? – мелькнуло в голове у Кильона. – Морфакс наготове…» Только ведь ангел понимал, что такое возможно, и тем не менее говорил с ним. Мысли понеслись наперегонки. Вдруг попытка убить ангела станет сигналом к уничтожению его, Кильона?
– Так почему ты упал? – невозмутимо спросил он.
– Упал, потому что решил: этот способ самый быстрый, хотя и не самый безопасный. – Ангел нервно сглотнул, содрогнувшись всем телом. – Иллюзий я не питал и понимал: миссия самоубийственная, на Небесные Этажи мне не вернуться. Понимал, но миссию выполнил. Я упал и дожил до встречи с тобой. Мне сказали, что ангелов, упавших на Неоновые Вершины, почти всегда везут к Кильону на вскрытие. Это правда?
– Угу, почти всегда.
– И твой интерес здесь очевиден.
Бобины с лентой до сих пор крутились, записывая каждое слово. Кильон потянулся и отключил микрофон: как говорится, береженого Бог бережет.
– Так уж и очевиден?
– Когда-то ты был одним из нас. Потом что-то случилось, и сейчас… Сейчас ты живешь здесь, среди недолюдей, их вонючих фабрик, гудящих машин и тусклых электроламп.
– Неужели я похож на ангела?
– Я знаю твою подноготную. Тебя переделали в недочеловека – сняли крылья, изменили форму тела, очистили кровь от механизмов. И послали к недолюдям – научиться жить, как они, и доказать, что такое возможно. Посылали и других. – Ангел судорожно вздохнул. – Но что-то не заладилось, ты остался один и вернуться не можешь. Работаешь здесь, потому что должен быть начеку: вдруг Небесные Этажи отправят за тобой агента? Обычному ангелу до тебя не добраться, ты понимаешь, что за тобой отправят кого-то особенного или готового умереть сразу, как исполнит миссию.
– В процедурной мы с тобой одни, – выдавил Кильон. – Почему же ты до сих пор меня не убил?
– Потому что послали меня не за этим. – Ангел дышал с трудом, в груди хрипело и булькало. – Я здесь, чтобы предупредить тебя. На Небесных Этажах перемены. Тобой снова интересуются.
– Какого рода перемены?
– Появились знамения и предвестия. Символы аномальной нестабильности в Метке. Ну или в Оке Бога, если ты верующий. Но ты ведь неверующий, правда, Кильон?
– Правда.
– Верующему я сказал бы, что Бог обеспокоен. Зональные колебания ты наверняка почувствовал. Ну, толчки на границе, угрозу зональных сдвигов. Есть в Клинке нечто, до конца не понятное никому, даже ангелам, и многих это пугает. Знаешь, чего хотят те, кто послал тебя сюда? Те, от кого ты прячешься? Они хотят тебя вернуть.
– Сейчас я не принесу им никакой пользы.
– К сожалению, они так не считают. У тебя в голове информация, которую они очень хотят добыть. Получится или не получится, но тебя все равно убьют, чтобы никто другой до нее не добрался.
– Кого еще она интересует?
– Тех, кто прислал меня. Нам тоже нужна эта информация. Разница в том, что мы не собираемся тебя уничтожать.
– А те, другие, тоже здесь?
– Да. В какой-то мере они на тебя похожи – приспособлены для работы в здешних условиях. Но без твоего опыта первого внедрения их модификация менее эффективна. Другие не могут находиться здесь так долго и так успешно адаптироваться. – Ангел вгляделся в Кильона. – Ведь ты-то адаптировался.
– А те, другие, рядом?
– Думаю, ты уже под колпаком, а пути к отступлению перекрыты. Вдруг ты вздумаешь сбежать с Неоновых Вершин?
– Я спрячусь.
– Ты и так прятался, и это не сработало. Они знают, что искать: твои судебно-криминалистические данные им в помощь. Единственный вариант – бежать. Находиться здесь – уже предел их возможностей. Они не смогут пересекать зоны следом за тобой.
– Бежать с Неоновых Вершин?
Ангел облизал губы тонким синим языком.
– Бежать с Клинка. Вниз, в Глушь.
От такой перспективы Кильон содрогнулся.
– Там же ничего нет!
– Выжить вполне реально. Раз ты здесь приспособился, то и там справишься. Самое главное – информация из твоей головы не попадет к врагам.
– Почему они сейчас всполошились?
– Работа, в которой ты участвовал, – лишь видимая часть проекта, секретной программы по созданию оккупационных сил, армии ангелов с запрограммированной выносливостью, достаточной для захвата всех зон Клинка.
– Я в курсе.
– Без тебя работа застопорилась. Сейчас из-за угрозы зональных сдвигов проект стал крайне актуальным. Ангелам нужны оккупационные силы, следовательно, нужны твои знания.
– А что хотят те, кто послал тебя?
– Ту же информацию, но с другой целью. Не для захвата Клинка, а чтобы оказывать срочную помощь, если случится худшее.
– Похоже, самый безопасный вариант – убить меня.
– Лгать не стану, мы его… рассматривали. – В слабой улыбке ангела мелькнула жалость. – Но в итоге решили, что ты слишком ценен и твой опыт не должен пропасть даром.
– Так помоги мне вернуться домой.
– Невозможно. Предупредить, чтобы ты сбежал, – максимум, что нам по силам. Дальше ты действуешь самостоятельно. – В голубых глазах, устремленных на Кильона, светился острейший ум. – Сумеешь выбраться с Клинка незамеченным?
– Не знаю.
– Если не уверен, то и пытаться не стоит. Помощников, небось, нет?
– Есть один, – ответил Кильон после небольшой паузы.
– Недочеловек?
– Кое-кто, периодически меня выручавший.
– Ему можно доверять?
– Он знает, кто я, и до сих пор меня не сдал.
– А сейчас не сдаст?
– Повода не доверять ему у меня нет.
– Если этот недочеловек способен помочь, отправляйся к нему. Но только если абсолютно в нем уверен. Если нет, выбирайся сам.
– Сколько я должен отсутствовать?
– Ты узнаешь, когда можно будет вернуться. Скоро расклад сил на Небесных Этажах изменится.
– Не могу же я бросить все и бежать! Я тут обжился.
– По нашим разведданным, ничего подобного. Ни жены, ни семьи, ни друзей. Только работа. Вскрываешь трупы, и сам уже похож на труп. Хочешь считать это жизнью – пожалуйста!
– И ради этого ты пожертвовал собой? – Кильон недоверчиво смотрел на ангела сверху вниз.
– Ради встречи с тобой, Кильон? Да, пожертвовал. Я знал, что погибну, и легкой смерти не ждал. Еще я знал, что, если доберусь до тебя и уговорю всерьез задуматься о самосохранении, результат будет хороший. Такой, что моя гибель высокой ценой не покажется.
– Я даже имени твоего не знаю.
– А свое ты помнишь?
– Нет, его удалили, когда загружали новые воспоминания.
– Что ж, тогда расстанемся незнакомыми. Так лучше.
– Понятно, – тихо отозвался Кильон.
– Сделай мне укол, если не возражаешь.
Ладонь Кильона легла на шприц с морфаксом-55.
– Я сделал бы для тебя больше, если бы мог.
– Не терзайся из-за моей гибели. Упасть к вам – мое решение, а не твое. Главное – не упусти шанс.
– Не упущу. – Кильон убедился, что в шприц не попал воздух, и свободной рукой легонько надавил ангелу на голую грудь. – Не шевелись. Больно не будет.
Он вонзил иглу в тело ангела и нажал на поршень.
Ангел вздохнул и задышал спокойнее.
– Сколько у меня времени?
– Пара минут. Может, меньше.
– Отлично, потому что я забыл кое-что рассказать.

Глава 2

Жужжание механизмов, лязг и треск электромеханического коммутатора, стук реле, урчание ответного сигнала. После десяти-одиннадцати гудков Фрей наконец ответил:
– Кому это неймется?
– Это Кильон.
– Мой любимый монстр! – Фрей сделал паузу, и Кильон услышал шум бара – грубый хохот, звон стекла, сигнал, вызывающий боксеров на ринг: не то по радио, не то по телевизору транслировали поединок. – Что-то ты раненько на операцию собрался. У меня нет при себе швейного набора.
– Возникли проблемы. Нужно потолковать с глазу на глаз.
– Откуда звонишь?
– Из кулинарии по пути домой. – Кильон прикрыл рот ладонью, заметив, что сидящий у витрины хозяин лавки бросает на него недовольные взгляды: тот явно хотел, чтобы посетитель звонил с уличного таксофона, а не с телефона, притаившегося в глубине зала. – За мной хвост.
– Точно или возможно?
– Сегодня кое-что случилось. Пока больше сказать не могу.
– Ясно, – после долгой паузы проговорил Фрей. – В одном я уверен: ты не из тех, кто паникует без повода. Домой не ходи. Сможешь сюда добраться так, чтобы хвост не притащить?
– Постараюсь.
– Удвой бдительность, но при этом веди себя как ни в чем не бывало.
– Думаешь, это легко?
– Прежде у тебя получалось. Учись заново.
Он отсоединился, а Кильон замер с трубкой у уха, понимая, что привел в действие силу, которую теперь не остановишь. Фрей – потенциальная лавина. Легонько подтолкнешь – рванет вниз с ревом и грохотом навстречу катастрофически непоправимым переменам.
Кильон положил трубку на базу и вышел из зала.
– Спасибо! – Он бросил на прилавок горсть монет.
– Выше голову, не думай о плохом! – посоветовал лавочник, скребя жирный подбородок.

Кильон вывел машину с трассы, припарковался у обочины и взял сумку с пассажирского сиденья. Сумку он принес из морга. Черная кожаная оторочка по краям обтерлась и стала бежевой. Ручка кожаная, золотая защелка, на бирке значится: «Доктор М. Кильон». Сумка раздвигалась гармошкой, демонстрируя целый арсенал карманов и гнезд на защитной подкладке. Кильон запер машину и поправил шляпу. Пятый район не из благополучных, да и время позднее. Интересно, увидит ли он еще свою машину?
«Розовый павлин» в глаза не бросался. Он притаился в тупичке, упиравшемся в черную стену из породы, составляющей Клинок, в скалу, тянущуюся к небу, даже выше, пока не отскакивала назад, образуя следующий ярус. С одной стороны замшелый отель, с другой – замшелый офис таксистов-неудачников, собственных опознавательных знаков «Павлин» почти не имел. Осталась лишь металлическая основа, на которой висела мятно-зеленая неоновая иллюминация, пока Малкину не надоело ее чинить. Окна закрыли металлической решеткой, грязь и сигаретный дым облепили их так, что не определить, горит ли внутри свет. На стенах – археологические слои постеров и граффити.
Кильон скользнул в конец проулка и постучал в дверь. Она приоткрылась, и на асфальте появился полукруг розовато-красного света.
– Я к Фрею.
– Ты Мясник?
Кильон кивнул, хотя жаргонная кличка взбесила. Охранник – дежурил новенький – что-то буркнул и впустил его. В «Павлине» было так влажно, что круглые с синей тонировкой очки Кильона мигом запотели. Он вытер их о рукав и снова водрузил на тонкую переносицу. Внутри царил полумрак – именно так нравилось Малкину и большинству посетителей.
За стойкой стоял сам Малкин – протирал стаканы и краем глаза следил за телетрансляцией боксерского поединка. Худой, страшный, руки покрыты вязью багрово-сизых татуировок, которые выглядели так, словно их делали ржавым гвоздем и дешевым смазочным маслом. Он был в пожелтевшем жилете, на шее болталось полотенце. Из-под жилета выглядывала тощая шея, на загрубевшей коже белел шрам-кольцо. Кильон мог только предполагать, что Малкина пытались задушить. Гортань явно повредили – голос Малкина превратился в хрип. Клиентам приходилось наклоняться к нему – иначе не поймешь ни слова.
– Кого я вижу! – воскликнул Малкин. – Ты же недавно сюда заглядывал. Когда я тебя видел? В начале июня? Никак прибавилось хлопот.
– В августе. И пришел я не поэтому.
– Сам знаешь, тебе я завсегда рад. – Малкин потянулся за бутылкой. – Как обычно?
– Без льда.
Малкин налил порцию «Красного глаза».
– Как в морге дела? Вскрывал кого интересного?
– Ну это как посмотреть…
Малкин поставил бутылку на место.
– Хороший мясник нам пригодился бы. Знаток анатомии, так сказать. Что резать, что не резать, с чем человек протянет пару часов, с чем не протянет. Ну, ты меня понимаешь.
– У вас с Фреем таких знатоков и без меня пруд пруди.
– Может, и так. Только Фрей уже не тот, что прежде, а я, видишь ли, хочу слышать визг. Порой слишком быстро захожу слишком далеко, так ведь? – Малкин словно ждал сочувствия за страсть к допросам и пыткам. – А у тебя вот с тормозами полный порядок. Хочу сказать – и Фрей наверняка со мной согласится, – что, если в морге заскучаешь, здесь тебе работа всегда найдется.
– Спасибо за предложение. Только в ближайшее время скуки не предвидится.
– Ясно. Морг есть морг.
– В любом случае я не ищу новую работу. – Кильон пригубил «Красный глаз».
Огненные ручейки потекли по горлу. Как ни модифицируй физиологию, нервная система ангелов к алкоголю невосприимчива. Впрочем, обжигающий вкус «Глаза» нравился Кильону, да еще напиток помогал слиться с другими посетителями бара, на случай если кого заинтересует худой мужчина в пальто, беседующий с худым мужчиной за стойкой.
– У тебя проблемы? – спросил Малкин.
– Да я из них не вылезал.
– Я имею в виду – помимо того дерьма, что притянуло к тебе Фрея. – Малкин впился в него бледно-желтыми глазками, цветом точь-в-точь как моча на круге для унитаза. – В это дерьмо я, между прочим, никогда не лез.
– И правильно делал.
– Не вынюхивал я и что творится в той каморке, когда ты приходишь и запираешься там с Фреем.
– Это тоже правильно.
Малкин входил в организацию Фрея, но кто такой Кильон – вроде бы не знал. Вряд ли Фрей этим с кем-нибудь поделился.
– Фрей ждет тебя в каморке. Ну как обычно.
Кильон полез за кошельком, но Малкин покачал головой:
– Сегодня за счет заведения. Это самое меньшее, чем мы можем отблагодарить за визит.
Фрей обычно сидел в комнатушке, отделенной от основной части бара. Заходили туда по узким ступенькам под аркой. В каморке без единого окна помещались лишь стол и стулья. Из-за узкого дверного проема посетителю казалось, что он угодил в ловушку. Сегодня Фрей сидел один с сигаретой и полупустой стопкой. Его манера держаться говорила без слов: близко не подходи. Чернокожий здоровяк едва умещался на стуле. При первой встрече с Кильоном Фрей был брюнетом. За девять лет волосы постепенно поседели и стали белоснежными.
– А я уж было подумал, что тот звонок мне померещился, – угрожающе загудел Фрей. Он замигал, задергался. – Что, в центре хреновы пробки?
– Эй, я ведь добрался сюда, так?
– Садись. Похоже, ты намерен провести в моем обществе больше пяти секунд.
Кильон опустился на стул напротив здоровяка с бутылкой:
– Спасибо, что согласился встретиться.
Кильон снял шляпу и повесил на настенный крючок. Фрей курил сигарету, оранжевый огонек которой был единственным источником света в его любимой каморке. Голова у него тряслась так жутко, словно ее дергали за невидимую нитку.
– Я взял на себя смелость пригласить Мероку. Она уже в пути.
– Кто такая Мерока?
– Мой специалист по эвакуации. Она тебе понравится.
– Кто говорил об эвакуации?
– Я говорю. Мы ее проведем. Головоломка уже складывается.
– А мы не опережаем события?
– По телефону ты сказал мне достаточно. – Фрей пригубил свой напиток. – Соединять точки – моя специальность. Я ведь правильно их соединил, когда ты впервые нарисовался?
– Тогда ты просто сделал свою работу, – напомнил Кильон. – Жетон ты в ту пору еще не сдал.
– Теперь жалею, что сдал жетон и не сдал тебя.
– Хочешь узнать, что случилось? – Не дождавшись ответа, Кильон поведал Фрею об ангеле и об их беседе во время осмотра и вскрытия. – Потом я позвонил тебе и проехал мимо своего дома. Да, ты велел мне не возвращаться домой, но я не останавливался, даже не притормозил. И вот я здесь.
– Я ведь запретил тебе, Мясник.
– Меня никто не видел.
– Будем надеяться, что так. Никого подозрительного не заметил?
– Только фургон Пограничного комитета, неумело замаскированный под транспорт Гигиены и общественных работ. Полагаю, к моим проблемам он не относится.
– Сейчас я не стал бы ничего предполагать. Местные власти не просто так дергаются. Они медикаменты запасают по всему городу. Да ты, наверное, знаешь.
– Лекарств в последнее время не хватает, – отозвался Кильон, вспоминая сократившийся арсенал морга. – Я решил, что у поставщиков проблемы.
– Ничего подобного. Мера продуманная, скоординированная. Такое ощущение, что кому-то очень-очень страшно. По слухам, страх ползет и вверх, и вниз. До Небесных Этажей он тоже добрался, если ты не в курсе. Начался глобальный сдвиг, кардинальная перестановка, которая навредит ангелам не меньше, чем нам. Так что, возможно, тут полная взаимосвязь. – В улыбке Фрея чувствовалась симпатия и жалость. – Извини за выражение, но ты теперь хвост, который решили зачистить, пока не пошла серьезная игра.
– Если верить ангелу, речь не о простой зачистке.
– О доступе к твоим подавленным воспоминаниям? Думаешь, они надеются получить важные сведения о рейде в нашу зону? По-твоему, это не притянуто за уши?
– Может, я что-то и помню. Что-то в пределах возможного.
– Ангел хоть намекнул, сколько ты должен прятаться?
– Ничего конкретного. Он говорил о переменах на Небесных Этажах, о чем-то вроде переворота. Если все получится, я смогу вернуться. Если нет, здесь всегда будет грозить опасность и мне, и любому, кто меня приютит.
– Переворот ожидается в ближайшее время?
– Насколько я понял, это вопрос нескольких месяцев. На это время мне нужно исчезнуть с Клинка. Дело тут не только в том, чтобы сберечь мою шкуру. Если я кому-то нужен, значит нужен и тем, кто послал ангела.
– Вот уж их мотивы совершенно неясны.
– Фрей, они дали мне оружие. Значит, блюдут мои интересы.
– И где оно, это оружие?
– Со мной. – Кильон снова пригубил «Красный глаз». – А что еще за специалист по эвакуации? Если честно, я удивлен. В наших разговорах эвакуатором с Клинка всегда выступал ты.
Фрей откинулся на спинку стула:
– Не знаю, заметил ли ты, но за последнее время я малость сдал. Лекарства не действуют, если дозу не увеличить.
– По-моему, ты ее до предела увеличил, – отозвался Кильон.
С тех пор как они не виделись, Фрей сдал сильнее, чем ожидалось.
В ответ на слова Кильона Фрей не то пожал плечами, не то просто дернулся и потер правое веко.
– Мне ниже Парограда не спуститься, а за пределами Клинка так вообще не выжить. До вокзала провожу, а дальше о тебе позаботится Мерока. Не бойся! Девушка с причудами, но дело свое знает. На счету у нее более дюжины успешных эвакуаций.
– А неуспешных сколько?
– Да брось ты! Главное – она может и готова помочь тебе. Поедешь поездом. А сейчас… Покажи то, что дал ангел.
– Здесь безопасно?
– Да, если твое оружие не взорвется.
Кильон поставил сумку на стол, нажал на золотую застежку и поднял крышку.
– Захоти ангел мне навредить, он запросто мог выполнить свое желание в морге. Впрочем, это только предположение.
– Пока примем его как факт.
Кильон пошарил на дне сумки и вытащил тяжелый, обмотанный бинтами предмет, похожий на завернутую в ткань отсеченную кисть. На столе обертка развернулась – сверток состоял из восьми маленьких, каждый в отдельной упаковке.
– Так оно и вышло из ангела. Частями.
– В каком смысле, вышло из ангела?
– Детали ему имплантировали. Синяки и припухлости я заметил сразу, как положил ангела на стол. Это был единственный вариант. Если бы ангел отрыто принес в эту зону техническую диковинку, чистильщики забрали бы ее и отправили в Департамент импорта, не дав мне и взглянуть.
– Это доказывает, по крайней мере, что они думали, как передать тебе оружие, а не с бухты-барахты решили.
– Нет, не с бухты-барахты.
– Есть один вопрос. Зачем посылать на нижний уровень то, что не будет там работать? Все технические штучки с Небесных Этажей здесь бесполезны. Ты знаешь это, как никто другой.
– Вряд ли ангелы так старались бы ради того, что заведомо бесполезно.
Одну за другой Кильон развернул детали и положил их на стол. На бинтах виднелись розовые и желтые пятна. Все детали были размером не больше ладони, каждую до сих пор покрывал тонкий слой крови и слизи.
Трясущимся пальцем Фрей указал на детали и шепотом уточнил:
– Ты точно ничего не пропустил?
– Ангел объяснил мне, где именно резать и сколько деталей я найду. Это все, что есть.
Фрей взял одну из самых больших частей, обтер бинтом кровавую слизь и дрожащей рукой поднес к глазам. Эта деталь, как и другие, была из тускло-серебристого металла.
– Надо же! Легче, чем выглядит с первого взгляда.
– У ангелов все легкое, – кивнул Кильон. – Они и сами легкие. Прямо-таки непревзойденные мастера легкости.
– Быстро ты отучился говорить «мы», а, Мясник?
– Защитная маскировка. Из нее не следует, что я забыл, кто я и откуда.
Кильон вытащил из сумки чистую льняную салфетку и стал не спеша протирать оставшиеся семь деталей. Фрей завороженно следил за его действиями, словно перед ним разворачивалась карточная партия с высокими ставками. Одну за другой, Кильон положил детали обратно на стол.
– Ничто знакомым не кажется? – спросил Фрей.
– Понятия не имею, с чего начать. – Кильон перебирал детали, ощупывая каждую.
Что делать с ними, ангел толком не объяснил. Может, он и сам до конца не понимал, что за оружие доставил. Восемь частей, которые сложатся в одно целое, – вот и весь инструктаж.
– Этот кусок, – Фрей ткнул пальцем, – подходит к вот этому.
Кильон повертел в руках что-то вроде трубки с боковыми выступами. Ствол или фокусирующее устройство? На другой детали, цилиндре потолще, с открытым концом, имелся паз для ствола. Кильон соединил обе части. Раздался щелчок – едва уловимый, но слишком четкий, чтобы сойти за случайный.
– Отлично! – обрадовался Кильон.
– Никаких ассоциаций не появилось? – спросил Фрей.
Кильон промолчал. Он попытался разъединить детали, но они держались крепко. Стык не просматривался, казалось, части слились воедино.
Кильон перебирал остальные детали, разыскивая ту, которая стыковалась бы с уже собранными. В глаза ничего не бросалось, но он заметил еще две, на вид подходящие друг к другу. Осторожно соединил их и снова услышал щелчок – детали «срослись». Вышло что-то вроде рукояти пистолета, но для стрелка с маленькой изящной кистью.
– Как по мне, Мясник, так это пистолет.
– Не люблю пистолеты.
– А я люблю, – раздалось за спиной у Кильона. – Особенно блестящие. Это и есть новый багаж?
Кильон обернулся – перед ним стояла девушка. Невысокая, под низкой аркой она прошла не нагибаясь. Одета до унылого практично – бесформенные, грубые, как у сварщика, брюки, ботинки с металлическими носками, бурая куртка, которую не мешало бы ушить на пару размеров. Лицо невыразительное, незапоминающееся, волосы очень короткие, темные, с проседью на висках. «Сколько ей лет? – прикинул Кильон. – Пятнадцать-двадцать?»
– Знакомься, Мерока, это доктор Кильон, – проговорил Фрей. – Твой новый багаж, как ты верно предположила. Я как раз обещал ему, что ты прекрасно справишься и эвакуируешь его с Клинка.
– Надеюсь, веселую прогулку не сулил?
– Иллюзий у меня нет, – ответил Кильон.
– Эвакуация займет дня три. Это если все пойдет по плану, что случается крайне редко. Готовьтесь к трем дням – минимум сна, максимум неудобств и тревоги. Потом будем искать тех, кому Фрей поручил доставить вас в Гнездо Удачи, и надеяться, что они не передумали.
– Еще опасность добавь, – посоветовал Фрей. – Мясник поссорился с ангелами. У них на Неоновых Вершинах агенты глубокого внедрения, они постараются не выпустить его из города.
– Про ангелов ты по телефону не заикнулся! Сказал, заварушка местного разлива. По моим понятиям, это совсем другое.
– Эх, запамятовал! – Фрей поморщился, якобы в знак раскаяния. – Но ведь тебя не отпугнет такая мелочь?
– С ангелами я работала и не боюсь их.
– Так я и думал. Есть и кое-что хорошее: Мяснику наследство перепало. С ним мы сейчас и разбираемся.
Мерока глянула на окровавленный пазл:
– Это оружие, о котором ты говорил?
– Ангельская технология. Наверное, это в помощь Мяснику, чтобы невредимым выбрался.
– Похоже на собачью блевотину.
– Откуда подарочек, тебе лучше не знать. – Фрей пригладил седую шевелюру. – Эй, Мясник, новых идей не появилось?
Кильон уставился на несобранный пистолет. Сначала детали казались несовместимыми. Потом мелькнула догадка, разом объяснившая все. Если поставить одну деталь на другую, получится разъем, в котором можно закрепить ствол. Рукоять крепилась к низу конструкции под небольшим углом к стволу. Кильон вогнал рукоять на место и дождался щелчка, означавшего, что сборка верна. В ту же секунду пистолет ожил у него в руке. Корпус прорезали светящиеся голубые линии, словно пистолет проверял свою работоспособность. Перемена была такой внезапной, что Кильон едва не выронил подарок ангела.
– Думаю, загадка разгадана, – проговорил Фрей.
– Похоже, да.
– Но от слов своих я не отказываюсь. Это технология ангелов. Здесь она работать не должна.
– Если заработает, мы все… – начала Мерока.
– Спасибо, что собрали меня, – перебил ее пистолет. – Примите к сведению, что я запрограммирован на кровную связь с тем, кто держит меня в руках. – Голос был резкий, дребезжащий, с чуть заметными женскими нотками. – Если желаете, чтобы установилась кровная связь с другим лицом, меня следует передать в ближайшие тридцать секунд. Кровная связь устанавливается один раз с одним человеком. Сейчас я начну отсчитывать секунды. Я оповещу об установлении кровной связи.
– Это по твою душу. – Фрей хитро ухмыльнулся Кильону, словно упиваясь каждой секундой происходящего.
– Может, лучше по мою? – предложила Мерока. – В конце концов, за безопасность отвечаю я.
Кильон держал пистолет, хотя подсознание кричало: «Брось его, брось!»
– У этой штуковины есть разум, – заметил он. – А ведь этого не должно быть. В этой зоне машины думать не способны.
– Видимо, какое-то время они продолжают работать, – пожал плечами Фрей.
– Только не те, которые разобрали, потом собрали заново.
– Дайте мне пистолет! – потребовала Мерока.
– Нет, это игрушка Мясника. – Фрей с вызовом глянул на Мероку: попробуй, мол, возрази. – Ангел ему ее подарил.
– Кровная связь установлена, – объявил пистолет. – Примите к сведению, что мой КПД при режиме энергопотребления в данной среде составляет восемьдесят один процент и непрерывно снижается.
– Что за черт? – вырвалось у Фрея.
– При постоянном пребывании в данной среде дефицит энергии приведет меня в нерабочее состояние через пять часов двадцать две минуты. Предел погрешности – восемь минут. Функциональность значительно уменьшится через три часа сорок пять минут.
– КПД уже падает, – проговорил Кильон.
Он повернул ствол к стене, а палец убрал подальше от курка.
– Пять часов плюс сколько-то минут, – подытожил Фрей. – Который час?
– На моих девять, – подтянув рукав, глянула Мерока на часы. – Последний поезд на окраину в десять пятнадцать.
– Успеть еще можно, как считаешь? – спросил Фрей.
– Если двинуться прямо сейчас, – ответила Мерока.
– Эй, не спешите! – Кильон чувствовал себя, как на стремительно разгоняющемся траволаторе. – Я пришел обсудить возможность эвакуации, и только. Думал, мы договоримся на завтра, на послезавтра, а не так, чтобы… Чтобы отправиться в путь прямо сейчас, без подготовки!
– Ну что поделать, нам поддали жару, – пожал плечами Фрей. – Да и ангел советовал не задерживаться. Завтра может быть поздно.
– Мы с Мерокой не знакомы. Откуда мне знать, что у нее получится? – спросил Кильон и быстро добавил: – Без обид, ладно?
– Без обид, – отозвалась та.
– Мерока работает на меня. Других рекомендаций не требуется. – Фрей испытующе глянул на девушку. – Наверное, глупый вопрос, но – снаряжение при тебе?
Та скорчила гримасу:
– Черт, забыла!
– Мерока! – грозно осадил ее Фрей.
Девушка распахнула куртку. К внутреннему шву крепился целый арсенал, каждая единица в отдельном мешочке или в хомуте. Штурмовая винтовка, пистолет-пулемет, револьвер, мини-арбалет, что-то вроде тромблона, жуткого вида режущее оружие…
Полный набор для дальнего и ближнего боя.
Еще были патроны, магазинные коробки, пороховницы и голубая мечта любого аптекаря – цветомаркированные пузырьки и бутылочки с пробками.
– Как видишь, ничего я не забыла.
– Говорил я тебе, что она умница! – Фрей отодвинул стул, чтобы встать. – Ну, Мясник, пора посвятить тебя в небольшую производственную тайну. Ты, небось, не задумывался, что в моем положении не слишком разумно забиваться в тупик вроде этой каморки?
– Раз ты об этом заговорил…
Фрей вытащил из кармана тяжелую связку ключей и пнул стену за своим стулом. Секция обшивки ушла внутрь, во мрак.
– Что это? – спросил Кильон.
– То, чем кажется. Секретный туннель. – Фрей протянул ключи Мероке. – Иди первая. Я прикрою сзади.
– Фрей, тебе не обязательно идти с нами. Я сама справлюсь.
– Не сомневаюсь, Мерока, но я обещал проводить Мясника до вокзала. Хоть это сделаю.
Пригнувшись, девушка нырнула в проем. Кильон проследовал за ней в короткий узкий туннель, согнувшись чуть ли не пополам, чтобы протиснуться. Впереди маячила еще одна дверь, на этот раз из металла с гальванопокрытием. Такая, возможно, устояла бы и перед поездом, а уж перед медвежатником – наверняка. Мерока вставила ключ в черную пасть скважины и с усилием повернула. Щелк! – замок сработал. Девушка с силой нажала на дверь, закрытую чуть ли не герметично. Та распахнулась, и в лицо Кильону пахнуло теплом и сыростью. Туннель и не думал кончаться.
– Куда он ведет?
– Наружу, – ответила Мерока.
Первую дверь Фрей закрыл не до конца – из «Розового павлина» тянулся тоненький лучик света. У Фрея наверняка имелся запасной комплект ключей: вторую дверь он запер сам. Шум бара, секунду назад едва слышный, заглох полностью. Тишину нарушал лишь тройной шелест дыхания, а темноту – пляшущий луч электрической ручки-фонаря Мероки.
Кильон коснулся темной, похожей на мрамор стены. От нее веяло древним змеиным холодом. По слухам, подобные ходы тянулись из старейших зданий и вгрызались в породу Клинка. Но видел такой туннель Кильон впервые. Чтобы лучше ориентироваться во мраке, он снял тонированные очки. Туннели, очевидно, бурили в другую эпоху, века, а то и тысячелетия назад, когда местные условия позволяли использовать мощное оружие вроде плазменных копий. Сейчас на Неоновых Вершинах не работало ничего, что способно хотя бы царапнуть плотную черную породу. Целая жизнь ушла бы на то, чтобы проложить такой ход вручную.
– Ты никогда не упоминал туннели, – сказал Кильон Фрею.
– Ну, Мясник, секрет есть секрет.
– Вот уж не думал, что между нами существуют секреты. Теперь гадаю, что еще от меня утаили.
– Фрей – бизнесмен, – вмешалась Мерока. – Небось, внушил, что относится к вам по-особенному, а на самом деле вы всего лишь один из клиентов. Так, Фрей?
– Мясник больше чем клиент, – возразил тот.
Несмотря на габариты, он не отставал ни на шаг.
– Откуда такая кличка? – полюбопытствовала девушка.
Чтобы меньше наклоняться, Кильон снял шляпу и прижал ее к своей драгоценной сумке.
– Фрей считает ее остроумной. Я патологоанатом, трупы вскрываю. Раз есть кличка, Фрею не нужно использовать мое настоящее имя, когда нас могут подслушать. Как бы там ни было, зови меня Кильон и давай на «ты».
– То, что нравится Фрею, нравится мне. Мясник так Мясник.
– Вот уж спасибо! Мы по туннелям пойдем до самого… Как бишь тот город называется?
– Гнездо Удачи, – подсказал Фрей.
– Я о нем только слышал, а как там и что…
– Тебе там будет хорошо, – пообещал Фрей. – Город на семафорных линиях, на отшибе ты себя не почувствуешь.
– Когда там окажемся, Мерока ведь познакомит меня с кем надо?
– Так далеко я не захожу, – покачала головой девушка. – Передам тебя кочевникам, с которыми мы ведем дела. Это торговцы, они колесят по крупным городам, торгуют, меняются, прячутся от черепов и боргов.
– Им можно доверять?
– Пока не доберешься до Гнезда Удачи, они за тобой присмотрят, – ответил Фрей. – Дальше каждый сам за себя. Проблем не возникнет, ты же доктор, руки умелые, пальцы ловкие. Уверен, работу найдешь без труда.
– Надеюсь, не ту, что сулил мне Малкин?
– От пыток Малкин теряет голову, – признал Фрей. – Но он так увлечен своей работой, что поневоле восхищаешься.
– Ты сказал, что вскрываешь трупы, – напомнила Мерока. – Чем это поможет, если патологоанатомов уже пасут?
– Я учился на доктора. Могу ставить диагнозы, выписывать лекарства, выполнять простые операции.
– Это хорошо, – одобрительно кивнула девушка. – Там наверняка есть кого лечить. Если до тебя раньше не доберутся.
– Умеешь ты обнадежить! Чувствую, три дня пролетят, как один.
– Погоди, к Мероке нужно привыкнуть, – сказал Фрей. – К тому же тут ничего личного. Ты ей нравишься, просто она не хочет слишком привязываться к багажу.
– Может, дело в низких шансах увидеть тебя снова, – добавила девушка.
– А вот Фрей, похоже, думает, что я вернусь, да, Фрей?
– Разумеется, – отозвался тот у Кильона из-за спины. – Ни секунды в этом не сомневаюсь.
– Фрей – оптимист. Я всегда говорила: это его самый большой минус, – съязвила Мерока, потом, сообразив, что Кильон не просто клиент, спросила: – Как же вы спелись? Он втянул тебя в аферу с крышеванием?
– Дело не в рэкете, – обиженно возразил Фрей. – Я не рэкетир.
– А врагов своих потрошить любишь, – заметила Мерока.
– Ну, это другое дело.
Кильон наклонился еще ниже, чувствуя, что с каждым шагом в туннеле становится все теснее.
– Далеко нам идти?
– Не дальше, чем нужно. Давай шагу прибавим, не то опоздаем на поезд. Фрей, как ты там, ничего?
– Нормально.
Чувствовалось, однако, что он устал, – дыхание все больше сбивалось, голос слабел. Туннель повернул налево. Ни Фрей, ни Мерока и словом не обмолвились, но Кильон чувствовал: рядом направо убегает другая галерея. Из черного жерла пахнуло зловонным теплом. Троица сильно углубилась в недра Клинка. Кильон ощущал, как давит древняя порода, грозно нависая над дерзко нарушившими ее целостность туннелями, как мечтает навеки их смять и заблокировать. На поверхности Неоновых Вершин опасностей пруд пруди, но Кильону отчаянно хотелось поскорее выбраться наружу.
– Я слышал про туннели, но не знал, правда это или нет, – сказал он. – Почему-то казалось, что это городская легенда. Ну болтают же про гигантских крыс в канализационных трубах.
– Туннели впрямь существуют, – проговорил Фрей.
– А остальное? Твари, которые якобы в них водятся?
– Я полжизни по этим туннелям брожу, – заявила Мерока. – На глубину меня тоже заносило. Ничего такого не попадалось. Оторопь пару раз брала, но… – Девушка замолчала, словно устыдившись, что сболтнула лишнего о своих страхах.
– Оторопь брала каждого. Ничего постыдного в этом нет, – заметил Фрей. – Вообще-то, туннели совершенно не секретные. Копы про них знают. Вот и я знал еще в годы службы. Тогда мы ими подозреваемых запугивали. Мол, возьмем и бросим тебя здесь. Страшилки опровергать не старались.
– Страшилки? – переспросил Кильон.
– Да случается тут разное дерьмо, – уклончиво заметила Мерока. – Можно потеряться за считаные секунды. Или столкнуться с теми, с кем лучше не сталкиваться, например со мной, когда я не в духе. Остальные байки – просто горы собачьего дерьма, если выражаться образно.
– Хорошо сказано, выразительно, – похвалил Фрей. – Лучше и я бы не смог.
– А как насчет спятивших роботов? – поинтересовался Кильон.
– Кто-то сказок начитался, – съязвила Мерока.
Ее фонарь внезапно погас, оставив их в кромешной тьме.
– Никаких роботов, Мясник, ни больших, ни маленьких. Туннели существуют, но это не значит, что существует все, что о них болтают. – Девушка трясла фонарь, пока он снова не загорелся.
– Значит, сколько вы ни спускались в туннели, ничего диковинного не видели?
– Трупы видела, – сказала Мерока. – Включая трупы тех, кого не хотела бы встретить живыми. Но чтобы огромные страшные роботы шатались по туннелям? Извини, но нет. Клинок – большой старый кол, воткнутый в землю. Здесь тысячелетиями ничего не менялось.
– А дорогу терять случалось?
– Пару раз бывало. Особенно с болтливым багажом.
– Намек понят.
Однако Мерока еще не закончила.
– Потеряться – не худший из вариантов. Если потерялся, можно выбраться. Страшнее угодить в другую зону.
– Зону незаметно для себя не пересечешь, – проговорил Кильон.
– Да, заметить ты это заметишь, но не факт, что сумеешь подготовиться или вернуться. Ты, Мясник, думаешь, что знаешь Клинок, только на деле ты знаешь лишь его поверхность и выступы. Там зоны большие. Фрей вот из Неоновых Вершин почти не выбирается. Внутри все абсолютно иначе. – Голос Мероки зазвучал предостерегающе. – Чем ближе к Метке или к Оку Бога – называй, как угодно, – тем меньше зоны и тем ближе они друг к другу. Там все дерьмо расплывается, на карту ни черта не нанесешь. Поэтому и фонарь мой не работает: чувствует, что переход близко.
– А переходить обязательно?
– Нет, пока туннели не выведут нас в Пароград. Если с прошлого раза сдвигов не произошло, что не исключено. Часовщики уже извелись из-за этого, и не только на Неоновых Вершинах. Остальные предвидели это уже давно. Два года назад, а то и три. Смещения серьезные. Что-то тяжелое спускается с вершины. – Не дожидаясь реакции Кильона, Мерока добавила: – Сама я виню ангелов. При любых непонятках они у меня первые в черном списке.
– Ясно. – Кильон с трудом сглотнул. – И на чем основывается такое… предположение?
– На твоем месте я принял бы это как данность, – посоветовал Фрей.
– Ангелы меня бесят, – заявила Мерока. – Больше тебе знать не требуется.
Дальше шли молча. Кильону не хотелось развивать тему: вдруг Мерока начнет размышлять, откуда такой интерес. Сомнений не вызывало одно: их общий секрет Фрей не выдал. Мерока не подозревала о происхождении Кильона, если не врала по каким-то особым причинам, из чего вытекало, что Фрей слово сдержал.
– Далеко еще до границы? – поинтересовался Кильон.
– Не больше полулиги. Точнее не определить.
Вскоре Кильон почувствовал, что туннель расширяется, а вытянув руку, едва коснулся ближайшей стены.
– Держись правой стороны, – велела Мерока.
Кильон видел лишь дрожащий блик ее фонаря, но чувствовал: рядом ствол либо галерея, уводящая еще глубже в недра Клинка.
Внезапно во мраке что-то зашелестело, полыхнуло огнем, потом раздался грохот, который эхо унесло в бесконечность. В отблесках вспышки Кильон увидел револьвер в руке Мероки. Девушка стреляла туда, откуда веяло теплом. Кильон собрался с духом, гадая, что она увидела. Вот фонарь осветил бегущего черного зверька. Крыса с обрубком хвоста! Она глянула на путников желтоватыми глазками и потерла нос лапами.
Щелк! – Мерока поставила револьвер на предохранитель и спрятала под куртку.
– Не на что тут смотреть. Пошли!
– До выхода несколько сот дюймов, – просипел Фрей, дыша с трудом. – Наверное, поверну-ка я обратно, а то слишком вас торможу. Поручаю тебя, Мясник, заботам Мероки. Черкни мне открытку из Гнезда Удачи. Разумеется, анонимно: незачем трезвонить, что ты удрал из города.
Во мраке туннеля Кильон пожал ему руку.
– Непременно пришлю! Спасибо, что забрел с нами в такую даль. Мог ведь и не мучиться. – Кильон замолчал, вспомнив о том, что хотел отдать Фрею чуть раньше.
– Не посветишь сюда? – попросил он Мероку, дождался, когда свет упадет на докторскую сумку и открыл защелку. На самом верху лежал пакетик. – Вот, тут меньше обычного, но в морг лекарства неделями не подвозили. Боюсь, тебе придется довольствоваться этим, пока я не найду другой источник.
Фрей смял в кулачище пакетик морфакса-55.
– А себе ты оставил, Мясник?
– Мне хватит.
Подумав, Фрей протянул ему пакетик:
– Уверен, тебе он нужен больше, чем мне. Ты в путь отправляешься, а не я. Разве найду я другого поставщика, если ты не вернешься?
– Конечно найдешь, – заверил Кильон, однако настаивать не стал.
Он спрятал морфакс-55 в сумку, тихо радуясь, что Фрей не взял антизональное.
– Дайте знать, когда намилуетесь, – съязвила Мерока. – А то нам на поезд пора.
– Иди! – велел Фрей, еще раз пожав Кильону руку. – Насладись красотами мира.

Глава 3

Из туннеля они выбрались через низенькую дверцу и попали в подсобку круглосуточной прачечной. Кильон надел шляпу и очки, хотя стекла в них моментально запотели. Бледно-зеленые стены, мешки грязного белья, неутомимо работающие монетные автоматы – прачечная напоминала яркий, утопающий во влажных испарениях оазис. Несмотря на позднее время, двое клиентов на жестких скамейках завороженно следили за кружащимся в барабанах бельем, ожидая завершения цикла стирки. В тот момент Кильон охотно присоединился бы к ним: лучше унылое прозябание у стиральной машины, чем пугающая неопределенность путешествия за пределы Клинка.
Они с Мерокой стояли под ночным дождем, и Кильон поймал себя на том, что оглядывает близлежащие улицы, здания, машины в поисках шпионов и боевиков.
– Не веди себя так, словно у тебя мишень на лбу, – буркнула девушка.
До следующего выступа Мерока и Кильон добрались на фуникулере, потом пересели на наземку. Автомобили и маршрутки проносились мимо голубыми искрами. Поп-певица Блейд смачно затянулась сигаретой и подмигнула им с неоновой анимационной рекламы на всю стену многоквартирного дома. Из-за непогоды на улицах было малолюдно. Редкие пешеходы горбились под зонтами и поглубже натягивали головные уборы. Кильон чувствовал себя слишком заметным и гадал, как, если спросят, объяснит свое общение с хмурой, до зубов вооруженной Мерокой. Но ни одна машина не притормозила рядом, ни один пассажир автобуса или фуникулера не задержал на них взгляд. Пешеходов волновали лужи и канавы, а не Кильон и его спутница.
На вокзал они попали почти в десять.
– Как, успеваем? – Кильон глянул на группу золотых часов, вмонтированных в каменную кладку над аркой входа.
Мерока кивнула на круглосуточное кафе через дорогу от вокзала.
– Жди там, я билеты куплю.
– Разве нам не лучше держаться вместе?
– Нечего тебе по вокзалу слоняться. Ангелы настроены серьезно, ни один закуток из вида не упустят. Пробежимся по залам ожидания, вскочим в поезд – и поминай как звали.
– Ясно.
Кильон проследил, как Мерока входит в здание вокзала, и зашагал в сторону желтых огней круглосуточного кафе. Внутри за длинной оцинкованной стойкой сидело трое мрачных посетителей. Ни один из них не отреагировал на его появление. Под безучастным взглядом бармена Кильон придвинул к себе табурет с красной обивкой и заказал кофе с пончиком. Достал сигарету, закурил и глубоко затянулся. Как и алкоголь, растительные экстракты сигарет почти не действовали на его нервную систему, но снимали напряжение в легких. Легкие Кильона перестраивались, как и другие части тела.
Когда принесли кофе, Кильон залпом выпил полчашки. С пончиком он заставил себя расправиться в три приема, вытер липкий жир с губ и уперся взглядом в двери вокзала. Где же Мерока? В конце концов, не слишком ли они спешат?
Девушка появилась в дверях вокзала пять минут спустя и зашагала к круглосуточному кафе. Лицо непроницаемое – не определить, купила она билеты или нет. Она распахнула дверь, прошла к стойке и уселась рядом с Кильоном.
– Все в порядке?
– Допивай кофе.
Кильон и Мерока подавленно молчали, словно влюбленные после прилюдной ссоры. Мерока то и дело бросала взгляд на часы за стойкой, сверялась с наручными часами и часами над входом в здание вокзала. Было уже десять минут одиннадцатого, до отхода поезда оставалось меньше пяти минут. Его наверняка уже подали и готовили к отправлению.
– Разве нам не пора?
– Хочешь путешествовать один? Пожалуйста!
– Видела кого-нибудь в здании вокзала?
– Пару человек, не больше.
– Я имел в виду кого-нибудь подозрительного. – Кильон перехватил взгляд бармена, выложил на стойку банкноту и махнул рукой: мол, сдачи не надо. – Моих возможных преследователей.
– Думаешь, они так и расхаживают, ничуточки не таясь? – покосилась на него Мерока.
– Нет, не думаю. Зато надеюсь, ты достаточно компетентна, чтобы подмечать то, что не видит простой обыватель.
Мерока затихла, явно расстроившись, что не может подобрать язвительный ответ.
– Я никого не видела, – наконец призналась она. – Но это не значит, что опасности нет. Ангельские лазутчики хороши, засечь их трудно. Даже мне.
Кильон глянул на свои часы.
– Тогда остается лишь уповать на лучшее. Нам не пора?
– Поезд отправляется через три минуты.
– Чтобы добраться до платформы нужно как минимум две минуты.
– Девяносто секунд. – В голосе Мероки зазвучал металл.
Еще полминуты они посидели молча, потом девушка кивнула – пора, мол. Кильон чувствовал и взгляд бармена, и полное равнодушие троих посетителей. Они с Мерокой покинули кафе, пересекли улицу и вошли в здание вокзала. Минутные стрелки всех часов на арке застыли на отметке двенадцать, словно механизмы, скрытые циферблатами, переводили дыхание. Потом стрелки двинулись дальше. До отхода поезда оставалось менее минуты.
Мерока и Кильон быстро шагали по сводчатому полумраку вокзала, едва не срываясь на бег. Вниз по синей плитке лестниц, на деревянный настил перрона, где сильно пахло маслом, паром и озоном. Мерока не оставила и секундной форы, зато у выхода на посадку, где проверяли билеты, никто не болтался. Их пропустили, велев поторапливаться. На платформе не было ни одного пассажира: все они вместе с багажом уже находились в поезде. Вдоль состава расхаживали только проводники в шляпах-таблетках, белоснежных перчатках и с серебряными свистками наготове да носильщики с пустыми тележками. Тепловоз был ярко-красный, как транзисторный приемник. По другую сторону от платформы черный паровоз с длинным составом грузовых вагонов застыл, дожидаясь, когда его разгрузят после долгого подъема из нижней зоны. Окутанный паром, он шипел всеми трубами и клапанами – того и гляди не выдержит давления и взорвется.
Кильон с Мерокой сели на поезд с красным тепловозом, забравшись в тамбур в конце вагона. У самой двери девушка задержалась, настороженно оглядывая затянутую туманом платформу. Почти все вагоны уже закрыли, один из проводников свистнул в свисток. Тепловоз ответил пневмогудком. Состав тронулся. Мерока захлопнула дверь.
Подозрительного типа они заметили одновременно. Шагающий силуэт точно материализовался из белой дымки с другой стороны платформы. Мужчина был не в железнодорожной форме, а в широкополой шляпе и пальто до колен, перехваченном на поясе. Ни дать ни взять пассажир, дожидающийся последнего поезда, чтобы добраться домой. В левой руке он держал нечто, блеснувшее в красном свете семафора.
– Это один из них, – шепнула Мерока в тот самый момент, когда страшная догадка осенила Кильона.
На что решится лазутчик? Сядет на поезд или выждет, пока он не уедет с вокзала и не устремится вниз по длинному серпантину, который тянется до самого Парограда? Момент длился нескончаемо долго.
Кильону захотелось действовать, проявить инициативу, но он давно не сталкивался с подобными трудностями, и прежняя сноровка исчезла. В немом оцепенении он наблюдал, как лазутчик хватается за поручни движущегося вагона, подтягивается к двери, открывает ее и проникает внутрь. Сложная цепочка движений, выполненных с жуткой, нечеловеческой грацией, – Кильон словно смотрел замедленную киноленту. Лазутчик забрался в поезд за четыре или пять вагонов от того, где укрылись они с Мерокой.
– Уходим, – бросила девушка, распахивая дверь.
Кильон глянул на платформу, деревянный настил которой с каждой секундой промедления двигался все быстрее. Поезд уже набрал скорость, – если прыгнуть неосторожно, можно получить серьезную травму.
– Мы едем слишком быстро.
– Прыгай, Мясник!
Страх и нерешительность парализовали Кильона. Ему хотелось полностью довериться Мероке, но он не мог пошевелиться. Девушка сжала его руку так, словно собиралась взмыть в космос, но обязательно с ним. Поезд рвался вперед, набирая скорость так стремительно, что голова уже спустилась ниже уровня платформы. Кильон инстинктивно схватился за поручни повыше, чтобы не сорваться с подножки.
– Слишком быстро, – повторил он упавшим голосом. – Извини.
Шанс спрыгнуть был упущен.
– Ты сорвал эвакуацию, – процедила Мерока. – Мы и полчаса не едем, а ты… Ты все изгадил.
Внутри Кильона что-то оборвалось. Он швырнул девушку на стену вагона, удивленный силой и внезапностью своей вспышки.
– Послушай меня, – начал Кильон, ощущая прилив холодной ярости. – Может, я кажусь тебе размазней; может, в сравнении с тобой я и впрямь размазня, – но уясни кое-что.
Он ухватил ее за ворот и с силой вдавил в стену.
– Я не твой чертов багаж, я человек, целых девять лет прозябающий в одиночестве. Девять лет назад я убил двоих коллег, потому что они уничтожили мою любимую. «Убил» – значит садистки накачивал лекарствами, пока они не умерли. Именно так бывает с теми, кто разбудит во мне зверя. Целых девять лет я сидел и не высовывался. Я мухи не обидел до сегодняшнего дня, когда мой мир снова перевернулся. Жизненный уклад я изменил быстрее, чем люди выбирают себе вкусный ужин. Я просто отработал смену, а сейчас, несколько часов спустя, бегу из города. Если к новым обстоятельствам я приспособился не так хорошо, как хотелось бы тебе, то ты уж смирись.
Он отпустил девушку. Та вскинула голову и облизала губы:
– Мясник, ты закончил?
– Пока да.
– А ты силен, хотя на вид червяк червяком. – Мерока поправила измятый воротник. – Здорово пар выпустить, правда?
– Просто предупреждаю, что не стоит меня недооценивать.
– Насчет убийства и пыток ты серьезно говорил?
Кильон закрыл глаза, вспомнив, к чему его вынудили.
– Да.
Мерока захлопнула дверь: ей здорово помог ветер, который сопровождал несущийся поезд. Вагоны стучали, качаясь на серебристом лабиринте пересекающихся рельсов.
– Итак, мы едем, нравится нам это или нет.
– Неизвестно, сколько лазутчиков пряталось на вокзале, помимо того, что сел на поезд. Зато известно, что мы разбились бы, если бы спрыгнули на ходу.
Мерока глянула влево, на длинный коридор, который тянулся через весь вагон.
– Что абсолютно точно известно, так это то, что один из них сейчас едет с нами.
– Может, он нас не видел? Просто вскочил в поезд в надежде, что мы там?
– Он нас видел. Тебя – точно.
– Нужно перебраться ближе к голове поезда. Может, он не успеет до нас добраться.
– Следующая остановка через двадцать минут: будут менять локомотив. Времени ему хватит.
– Но это же не значит, что мы будем безропотно его ждать, верно? – Кильон вдохнул и выдохнул, надеясь успокоиться, пусть даже ненадолго. – Мы не беззащитны. Оба вооружены. И нас двое, а он один.
– Мы видели одного, но это не значит, что он еще не обзавелся дружками.
Девушка снова оглядела длинный коридор. От двери было видно лишь до конца вагона, где коридор нырял в тамбур. «Лазутчик в четырех или пяти вагонах отсюда», – подумал Кильон, вызывая в памяти его образ. Вдруг вспомнятся подробности, которые он сразу упустил? Если лазутчик пробирается к ним, то появится из-за того угла.
– Ты с ангельской пушкой разобрался? – спросила Мерока.
Кильон нащупал спрятанный в кармане пальто пистолет и осторожно вытащил:
– Эй, ты в рабочем состоянии?
– В данный момент КПД составляет шестьдесят три процента и снижается. – Пистолет отвечал негромко, чтобы не слышали в соседних купе. – Дефицит энергии приведет меня в нерабочее состояние через четыре часа три минуты. Функциональность значительно уменьшится через два часа двадцать пять минут. Данные представляю с учетом допустимой погрешности.
– Обойдемся без погрешности. – Кильон поспешил спрятать пистолет в карман, пока в коридор кто-нибудь не вышел. – Четыре часа – это не так уж плохо, да? Избавимся от хвоста – и сразу полегчает!
– Ага, полегчает, как же… – Мерока распахнула куртку и выбрала себе оружие – удобный в обращении массивный пистолет-пулемет со стволом из тисненого металла и прямой рукояткой с длинным магазином внутри. Девушка нащупала на боку черной ствольной коробки рычаг и перевела его в третье положение. – Чем-нибудь еще тебя утешить?
– Я думал, утешение не по твоей части.
– У нас два варианта. Ждать в голове поезда, пока лазутчик нас не разыщет, а он рано или поздно разыщет и поймет, что прижал нас. Либо дать ему бой.
– Думаю, тебе по душе второй вариант.
Мерока убрала автомат под куртку, накрыв полой и правую руку.
– Держись позади. Раньше меня огонь не открывай.
Они зашагали по коридору вдоль тянущихся справа купе. Первые два пустовали, единственная пассажирка третьего, молодая женщина, смотрела в окно. Неоновые Вершины проплывали мимо нечетким пятном. Дождь размыл многоцветие рекламы, которое сменилось пронзительной электрической белизной. Четвертое купе тоже пустовало, в следующем за ним курили и смеялись двое мужчин. В последнем купе не было никого, на сиденьях валялись старые газеты. Кильон чувствовал, что начался спуск. Поезд двигался против часовой стрелки по серпантину на боковой поверхности Клинка. За каждые тридцать лиг пути он спускался на лигу. До следующей зоны еще ехать и ехать. Точное расстояние Кильону высчитывать не хотелось.
У тамбура Мерока остановилась, выхватила автомат и развернулась к глухому углу. Кильон дождался ее кивка и двинулся следом, на шаткую площадку между вагонами. В следующем тамбуре он снова ждал, пока Мерока проверяла коридор.
– Путь свободен, – тихо объявила она.
Они двинулись вдоль очередного ряда купе. И здесь одни пустовали, в других скучали одинокие пассажиры. Полным оказалось лишь второе по счету купе, где пять шумных бизнесменов потчевали друг друга байками. Воротники рубашек расстегнуты, узлы галстуков ослаблены, пахнет спиртным. В следующем купе сидели мать с дочерью. У обеих прямые спины, девочка в шляпе, у матери вуалетка до середины лица. Строгие, изысканные наряды – ясно, уважаемые жительницы Парограда возвращаются из трудной, дорогостоящей поездки на Неоновые Вершины. На коленях мать держала большой коричневый конверт, стиснув его как величайшее сокровище на свете. Слишком бледная и худая, девочка постоянно дрожала. Операция на Неоновых Вершинах матери, вероятно, не по карману, но она оплатила рентгеновские снимки, которые пригодятся местному пароградскому хирургу.
Кильону хотелось поговорить с ними. В сумке у него достаточно инструментов, чтобы провести первичное неврологическое обследование. Девочке это не поможет, но, по крайней мере, докажет матери, что она сделала все возможное.
Кильон замешкался. Девочка повернулась и посмотрела на него через стеклянную перегородку. Мать перехватила его взгляд. Глаза у нее темные, да еще скрыты вуалью, зато в линии рта Кильон прочел невыразимую грусть и безысходность. На руках напряглись жилы – так отчаянно она сжимала конверт со страшной медицинской правдой.
Мерока оглянулась, подгоняя его взглядом.
– Извините! – шепнул Кильон, словно это могло что-то изменить.
Внезапно из-за поворота позади Мероки показался мужчина. Кильон заметил, как девушка дернулась, готовая выхватить оружие. Мужчина в форменном жилете и шляпе железнодорожника казался ниже и плотнее стоявшего на перроне, он едва помещался в узком коридоре. В одной руке проводник держал компостер, в другой – карманное расписание.
– Задержитесь на минуту, сейчас я к вам подойду! – велел он, входя в первое купе.
Мерока шла дальше. В четвертом купе крепко спал единственный пассажир, в пятом не было никого. Проводник перебросился парой слов с ехавшими в шестом купе, пробил билеты и выбрался в коридор. Он двинулся навстречу Мероке, до сих пор прятавшей руку под курткой, и Кильону, которой стоял за ней с ангельским пистолетом в кармане.
– Предъявите билеты и можете вернуться в купе, – сказал проводник.
Свободной рукой Мерока вытащила билеты из кармана. Проводник тщательно проверил их, щурясь подслеповато из-за очков.
– Вам нужно вернуться, – заявил он. – Вы проскочили свое купе, оно в третьем вагоне. Были в вагоне-ресторане, да?
– Да, – подтвердила Мерока.
Проводник пальцем ткнул себе за плечо:
– Там первый класс до самой головы поезда.
Он закомпостировал оба билета и вернул Мероке, довольный хорошо сделанной работой.
– Нам нужно пройти дальше, – сказала девушка.
От профессиональной вежливости не осталась и следа.
– Мисс, боюсь, вы не понимаете. Вы оплатили поездку вторым классом, в первом вам делать нечего.
– А вы почем знаете? – огрызнулась Мерока.
– Незачем создавать проблему на пустом месте. Вы неправильно сосчитали вагоны – ничего страшного, с кем не бывает! Давайте развернемся и спокойно…
Как показалось Кильону, дальше все происходило слишком быстро. Только что проводник надменно разговаривал с Мерокой, а секундой позднее она ткнула стволом в его пухлую щеку. Проводник уронил компостер, расписание и прижался к перегородке между коридором и купе.
– Зря ты волну поднял, – процедила Мерока и, развернувшись, кивком велела Кильону открыть дверь пустого купе рядом с тем, в которое только что заглядывал проводник.
Она втащила бедолагу в купе и от души пнула по яйцам, заставив рухнуть на сиденье, испещренное сигаретными подпалинами.
– Не убивайте! – взмолился проводник, дрожащей рукой поправляя сползшие очки.
– Обещаешь сидеть тихо и не останавливать поезд, пока мы не скроемся из виду?
– Конечно-конечно!
– Вот и умница. – Не выпуская автомат из левой руки, правой Мерока вытащила из-под куртки нечто серебряное – не то пистолетик, не то шприц для подкожных инъекций – и швырнула ошеломленному проводнику.
– Подними! – велела она, когда инструмент упал между скорченных ног кондуктора. Кильон заметил, как на форменных брюках расплывается темное пятно.
– Что вы хотите…
– У тебя, толстяк, два варианта. Либо прижимаешь эту штуковину к шее и делаешь себе укол, либо я тебя застрелю. Выбирай!
– Что в шприце? – спросил проводник, поднимая инструмент негнущимися от волнения пальцами. – Откуда мне знать, что содержимое меня не убьет?
– Тебе что, гарантии нужны?
– На вашем месте я согласился бы, – посоветовал Кильон, уповая на то, что в импровизированном шприце транквилизатор.
– Мне прям не терпится курок спустить, – пригрозила Мерока.
Сообразив, что дело нешуточное, проводник прижал кончик инструмента к шее, чуть выше накрахмаленного воротника, зажмурился и спустил пружинный курок. Послышался щелчок, потом шипение, и содержимое попало под кожу. Результат не заставил себя ждать. Пальцы бедняги разжались, шприц упал на пол. Бессмысленно вращая глазами, проводник развалился на сиденье. Теперь лишь форма отличала его от пассажира, отсыпающегося после попойки.
– Пожалуйста, скажи, что я не зря его убедил! – взмолился Кильон.
Мерока подняла шприц и спрятала под куртку.
– Он под наркозом. Через полчаса оклемается.
– Так мы просто… бросим его? Разве не нужно снять с него форму, чтобы не был похож на проводника?
– Ага, нужно. Займись этим, пока я буду убивать того, кто сейчас пробирается по вагонам, чтобы убить тебя. – Она вышла из купе и закрыла за собой дверь.
Тем временем приоткрылась дверь соседнего купе, в коридор выглянул мужчина и уставился на Кильона и Мероку.
– Здесь что-то случилось? – грозно осведомился он низким, скрипучим голосом.
Грубое лицо выдавало в нем любителя побузить, а подозрительные глазки-бусинки – задиру, для которого вечер прожит зря, если не удалось ввязаться хотя бы в одну драку.
– Нет, все нормально, – заверила Мерока, снова спрятав оружие под куртку.
– Где проводник? Он был здесь минуту назад.
– Мы его не видели, – заявил Кильон. – Наверное, он пошел обратно.
– Откуда ты знаешь, куда шел проводник, если не видел его? – Любитель потасовок выбрался в коридор и, судя по выражению лица, укрепился в своих подозрениях.
Он попытался заглянуть в купе, но Мерока плотно закрыла дверь.
– А там кто? Только что никого не было!
– Не твое дело, – отрезала Мерока. – Поверь мне на слово.
– А ну пусти меня! – Мужчина схватил девушку за плечо и вознамерился отшвырнуть к стене вагона.
Мерока не позволила. Она выхватила автомат и ткнула задиру под подбородок.
– Я же сказала, это не твое дело. Сказала ведь? – прошипела Мерока, задирая ему голову стволом.
Мужчина захрипел.
– Вам лучше вернуться в купе, – посоветовал ему Кильон, гадая, хватит ли Мероке транквилизаторов, чтобы утихомирить весь поезд.
Несмотря на любовь к дракам, тот понимал: под дулом автомата не спорят. Он начал пятиться назад, по-прежнему хрипя.
В конце коридора показалась фигура. Кильону, который смотрел не на Мероку и не на задиру, а дальше, понадобилась лишь секунда, чтобы узнать типа с перрона. В полумраке вокзала он казался вполне нормальным, зато в ярко освещенном вагоне на нормального совершенно не тянул. Кильон сперва даже не понял, что смотрит на ангела, – перед ним был серокожий упырь, труп, безуспешно изображающий живого.
Мерока не растерялась. Она отдернула руку с автоматом, пнула любителя потасовок правой ногой и, лишив равновесия, толкнула на упыря. Даже в пальто худой как щепка, тот оказался на удивление сильным и ловким. Плавно, как в замедленном кино, он вытащил блестящее оружие, которое они заметили у него на перроне. И так же неторопливо Мерока опустила ствол автомата и прицелилась в упыря. Тот прятался за крупным задирой, придерживая его свободной рукой как щит. Кильон поднял ангельский пистолет.
Упырь открыл огонь первым, прямо через задиру, прострелив в его грудине аккуратную сквозную дыру. Кильон отстранился, слева забил теплый фонтан из крови, дробленых костей и легочной ткани. В Кильона упырь не попал, но промахнулся лишь чуть-чуть. В следующий миг Мерока дала в ответ оглушительную очередь. Ее ствол полыхал голубым пламенем, стреляные гильзы падали сбоку. Тело несчастного любителя потасовок – он погиб мгновенно от выстрела упыря – превратилось в кровавое месиво. Мерока стреляла, пока не опустошила магазин. Упырь отступил и наконец выпустил труп-щит, испачкавший его пальто кровью и ошметками мертвой плоти. Он прижался к задней стене вагона и оскалил зубы в чудовищно неестественной улыбке, словно невидимые крючки растягивали уголки его рта.
За сизыми губами проглядывал тугой комок черного языка, будто чересчур много ужаса затолкали в слишком малое пространство.
– Я один из великого множества. – Его сухой, потусторонний голос напоминал шелест ветра среди деревьев. – А ты, Кильон, просто один.
Упырь выпустил свое оружие.
– Так ты с компанией? – осведомилась Мерока, бросая пустой магазин и вытаскивая запасной.
– Конечно.
– И где ж твои приятели?
– Вокруг вас. Убегать бессмысленно. – Упырь кашлянул – изо рта потекло вязкое, черное. – Нас слишком много. Теперь нам точно известно, где вы и куда направляетесь.
– А вот об этом вам вряд ли известно. – И Кильон вскинул ангельское оружие.
Взгляд упыря упал на пистолет, и через мгновение на сером лице мелькнуло узнавание.
– Здесь внизу он не…
Кильон выстрелил. Пистолет дернулся – получилась не столько отдача, сколько движение оружия, пробудившегося от сна. Из ствола вылетел малиновый луч, достаточно яркий, чтобы оставить на сетчатке Кильона следовой образ. Луч пронзил упыря и буквально тотчас же превратил половину его в черную головешку. Мгновение спустя Кильона настиг запах.
А с ним – понимание того, что он убил в третий раз.

Глава 4

Они потащили ангела к ближайшей наружной двери. За ним тянулся липкий черный след и хлопья пепла, как от сожженной газеты. Если на трупе имелись ценности – оружие или приборы, которые могли пригодиться, – от них пришлось отказаться.
Мерока открыла окно и потянулась к дверной ручке. Теперь она толкала дверь против ветра. Поезд мчался по решетчатому мосту. Давным-давно некий катаклизм создал в этом месте расселину в черной породе Клинка, пробив коническую трещину до выступа следующей зоны. Мерока вытолкнула труп в дверной проем, и Кильон заметил, как тот падает в брешь между рельсами и исчезает в черной пустоте под мостом. До поверхности лететь многие лиги; когда упырь об нее ударится, опознавать будет некого. Кильон представил, как озадачит труп его коллегу, молодого амбициозного патологоанатома из конеградского морга.
Они возились со вторым трупом, когда открылась дверь среднего купе и в коридор ввалились подвыпившие бизнесмены. Выглянула и пароградская мать из купе по соседству. Оцепенев от ужаса, они взирали на Мероку с Кильоном, труп и следы кровавой бойни.
– Разойтись! – скомандовала Мерока.
Все вернулись в свои купе.
– Не надо сбрасывать его с поезда, – проговорил Кильон.
– Тебе-то что?
– Он случайная жертва. Если упадет на выступ следующей зоны, никто не узнает, что с ним случилось. А если оставим труп в поезде, его найдут.
– Вместе с отпечатками твоих пальцев.
– Это меня не особо волнует.
Кильон не собирался пояснять, что отпечатки пальцев у него намеренно заурядные – папиллярный узор едва определишь.
Погибшего любителя потасовок они кое-как пристроили на лавку в пустом купе. Неестественная поза, в груди дыра – сразу видно, на сиденье труп, но теперь он хотя бы в коридоре не валялся.
– До остановки еще десять минут, – объявила Мерока, глянув на часы. – Пойдем-ка поищем пустое купе в другом вагоне.
– Думаешь, в поезде есть еще ангелы?
– Не видела я таких ангелов, как тот хмырь. У него даже крыльев не было! Ты точно знаешь, кто за тобой гонится?
– Нам попался ангел, но не такой, как парят в вышине, – сказал Кильон, когда они двинулись в хвост поезда. – Ангелы годами искали способ существования за пределами Небесных Этажей. Нам встретился упырь, их агент глубокого внедрения, хирургически и генетически приспособленный для жизни на Неоновых Вершинах.
– Мне он полудохлым показался.
– Он умирал с момента попадания в нашу зону. Но его тело здесь действовало, а это для ангелов колоссальнейший прорыв.
– А ты про ангелов много знаешь.
– Узнаешь тут! На меня же охоту объявили. – У туалета Кильон остановился. – Мерока, я лицо ополосну, смою всю эту гадость, ладно?
– Только не засни там.
Он заперся в туалете. Зеленовато-желтый свет зажегся автоматически. Кильон снял шляпу, очки и посмотрел в зеркало – хотелось сравнить себя с упырем и убедиться, что разница огромная. Попав на Неоновые Вершины, он первое время и средь бела дня не отличался от людей. Но вынужденная ссылка затянулась, и естество понемногу брало свое. Начали выпадать волосы – Кильон стал бриться наголо; посинела радужка – помогли тонированные очки. Он смыл мылом кровавые брызги, промокнул лицо жесткими бумажными салфетками и, еще раз глянув в зеркало, убедился: кожа превращается в прозрачную пленку, обтягивающую череп диковинной формы. Кильон достаточно долго жил среди людей, чтобы понимать, как странно выглядит в последнее время.
Полупокойником.
Он завернул руку за спину и через одежду потрогал место, где следовало быть жесткому выступу лопатки. Вместо него нащупывалась мягкая злокачественная опухоль-«почка». Точно такая же симметрично располагалась с другой стороны.
Он годами спасался химиотерапией, накачивался коктейлем лекарств, чтобы замедлить обратную мутацию. Когда перестало помогать, обратился к Фрею. Нелегальные операции, проводимые в убогом флигеле «Розового павлина», не давали прорезающимся крыльям прорастать. Каждые двенадцать месяцев крылепочки тщательно срезались, раны зашивались и перевязывались. Потом рост крыльев ускорился, операции пришлось делать каждые шесть месяцев, потом каждые три.
На этот раз ее не успели сделать в срок.

Когда Мерока и Кильон сошли с поезда, тепловоз уже сменили черным паровозом, пыхтящим, как дракон. На следующем участке пути поезд повезет он. Замена происходила как по часам: одна и та же процедура повторялась веками.
– Может, зря мы сошли, – засомневался Кильон, когда они с группой других пассажиров брели к зданию вокзала.
– По-любому рискованно, – пожала плечами Мерока. – Сейчас мы, по крайней мере, не заперты в поезде, как в клетке.
Откуда-то сзади донесся вопль, за ним – крики и нарастающий ропот толпы.
– Кажется, труп обнаружили. – Кильон вздрогнул, но постарался не сбиться с шага.
– Глянь-ка, что там, – глухо проговорила Мерока.
Кильон опасливо глянул через плечо. У вагона, в котором отгремела бойня, толпились железнодорожники и пассажиры, в том числе и подвыпившие бизнесмены. Люди громко кричали, показывали пальцами. Седоусый мужчина в форме свистком подал условный сигнал, резкие звуки эхом отражались от высокой металлической крыши вокзала. Из задней двери вагона появились двое, поддерживающие толком не оклемавшегося проводника.
– Вон они! – завопил один их бизнесменов, указывая на Мероку и Кильона. – Они ехали в нашем вагоне! Это они убили того мужчину!
Кильон медленно обернулся, изображая искреннее недоумение: мол, он понятия не имеет, в чем его обвиняют.
– Вы что-то хотели сказать… – начал он, сам чувствуя фальшь.
– А ну стоять! – гаркнул чернобородый тип в форме – старший проводник, начальник станции или агент железнодорожной полиции.
Он неспешно приближался к Кильону и Мероке, на ходу отстегивая что-то от пояса. Длинноствольный табельный револьвер! Бородач сжал его обеими руками и прицелился в подозреваемых.
– Стой, не то стрелять буду! – провозгласил он, подражая герою боевика.
– Дело труба, – вздохнула Мерока и снова полезла за оружием.
– Хватит убивать, пожалуйста! – взмолился Кильон.
Бородач пальнул в воздух, спугнув с крыши птиц и летучих мышей. Темные крылья так и захлопали.
– Последнее предупреждение. Остановитесь немедленно!
Мерока что-то в него швырнула, и на миг Кильону показалось, что это леденец или стеклянный шарик. «Леденец» приземлился у бородача под ногами. Грохнул взрыв, и в воздухе стал сгущаться удушающий голубоватый дым. Для большей надежности Мерока метнула в толпу еще одну гранату, затем развернулась и бросилась бежать. Кильон кинулся следом. В левой руке у него болталась докторская сумка, правой он судорожно сжимал выхваченный из кармана ангельский пистолет. Они промчались по перрону и через широкую дверь нырнули в выложенный черно-белой плиткой зал ожидания. Там ночные пассажиры встревоженно прислушивались к шуму снаружи. Самым бдительным оказался железнодорожный чиновник, который только что повесил трубку настенного телефона. Увидав беглецов, он храбро бросился им наперерез. Мерока вытащила автомат и пальнула по плиточной мозаике над распахнутой дверью. Осколки дождем посыпались на чиновника, прикрывшего глаза руками. Кильон рискнул оглянуться еще раз. Бородач с табельным револьвером отстал несильно, хотя слегка спотыкался на ходу, явно пострадав от дымовухи. Он на миг замер, наклонившись вперед – одна рука на колене, другая сжимает револьвер, – и снова бросился в погоню. Его нагоняли другие железнодорожники и несколько зевак.
Внимание Кильона привлек один из пассажиров в зале ожидания. С непоколебимым спокойствием тот свернул газету, положил на соседнее пустующее сиденье и медленно поднялся. Он был в длинном сером пальто с поясом, широкополой шляпе и лакированных туфлях. Упырь не спеша опустил руку в черной перчатке в карман, словно нащупывая зажигалку.
Ангельский пистолет Кильон держал наготове, но стрелять не рискнул. В зале ожидания было немноголюдно, но несколько человек все же оказалось как раз между Кильоном и упырем. А тот медленно выбирался из зоны отдыха. Уголки его черного узкогубого рта ползли вверх.
Мерока рванула Кильона за руку и поволокла за собой. Табельный револьвер громыхнул снова, но они были уже на улице. Их встретил холодный дождь – грязные струи воды, стекая с верхних зон, хлестали по лицу. На миг мир превратился в столпотворение такси, трамваев, трассовых машин и автобусов. Кильон словно остолбенел. Взгляд Мероки остановился на одном из такси. Она ринулась прямо на него, вынудив водителя резко затормозить, чтобы не сбить ее. Распахнула пассажирскую дверь и не двигалась с места, пока Кильон не упал на заднее сиденье с левой стороны. Потом забралась следом, захлопнула дверь и велела таксисту жать на газ.
– Куда направляемся? – обернувшись, спросил водитель.
От пассажиров его отделяла стеклянная перегородка.
– Просто езжай, – бросила Мерока.
Кильон оглянулся. Упырь выбрался из здания вокзала и неспешно брел к другим такси. Когда они сами тронулись с места, трассовый автобус развернулся и загородил обзор. Потом автобус отъехал, мигнув напоследок огнями фар сквозь пелену дождя. Таксист все спрашивал, куда именно они направляются, а Мерока отбивалась фразами вроде: «Главное – подальше от вокзала».
Кильон оторвал взгляд от зеркала заднего обзора, вытащил десятку и постучал в стеклянную перегородку:
– Мы вам заплатим. Вот, держите аванс.
Таксист просунул руку в отверстие в перегородке и выхватил купюру.
– Все равно я должен понять, куда ехать.
– Давай направо, – скомандовала Мерока.
Таксист резко повернул, сдвигая контактный башмак на объездную трассу. Машина дернулась за башмаком и покатила вдоль дешевых отелей и жилых домов. Эту часть Неоновых Вершин процветающей не назовешь, слишком близко от края зоны. Состоятельные люди селились подальше от границы – так риск угодить в зональный сдвиг намного меньше.
– А теперь налево, – продолжала давать указания Мерока.
Такси рвануло влево, вливаясь в плотный транспортный поток. Едва свернули за угол, Кильон заметил горящие фары машины, выезжающей на боковую дорогу.
– Мне кажется, за нами следят, – проговорил он.
– Кажется или следят? – уточнила Мерока.
– Я видел упыря, спешащего к такси. За нами хвост.
– Давай снова направо, – велела Мерока таксисту.
Тот покачал головой:
– Нельзя. Там слишком близко к границе.
Мерока постучала стволом по стеклянной перегородке:
– А ты все равно сверни.
Глянув на пушку, таксист лишь равнодушно пожал плечами, словно такое случалось как минимум раз за смену.
– Думаете, это поможет? Через пару кварталов мы попадем в неэлектрифицированную зону.
– Маховики и батарейки у машины есть?
– Конечно.
– Тогда делай, что говорят.
Направо таксист свернул на следующем перекрестке – нырнул в проулок между брошенных домов и пустырей. Теперь трясло куда сильнее, причем не только из-за плачевного состояния асфальта. Многолетний слой грязи и мусора плотно набился в колею. Машин сюда ездило недостаточно, чтобы очищать электрическую цепь. Такси неслось вперед: когда тяговый ток перестал поступать на контактный башмак, за дело судорожно взялся маховик. Кильон оглянулся. Они уже достаточно углубились в проулок, а с главной улицы никто больше не свернул. Может, он ошибся насчет второго такси? Он облегченно выдохнул.
Проулок осветили фары.
– Это они!
– В какой стороне граница? – спросила Мерока таксиста.
– Прямо по курсу.
– Вот и двигай туда. А ты, Мясник, попробуй вырубить хвост, покажи, насколько ты крут.
Трясущимися руками Кильон открыл окно.
– Я не могу стрелять по такси. Что, если попаду в водителя?
– Так импровизируй, мать твою! – Мерока впилась в него свирепым взглядом. – Есть трасса, на трассе колея. Попробуй ее вырубить.
Кильон вытащил ангельский пистолет, развернулся и с опаской высунулся из левого окна. Второе такси понемногу нагоняло их, мигая фарами на обесточенных участках. Когда ток появлялся, из-под башмака летели голубые искры. Такси Кильона тряслось и дергалось – как тут прицелиться в колею! Он собрался, прицелился и осторожно нажал на курок. Поджилки затряслись: сейчас вылетит малиновый луч. Не вылетел. Кильон снова спустил курок. На сей раз луч появился, но будто тусклее, чем раньше. Вместо колеи выстрел пришелся на асфальт, выбив яму размером с канализационный люк. Кильон прицелился снова и выстрелил в другую колею. Пистолет бездействовал. Кильон спустил курок еще два раза. Луч вылетел, но почти тут же погас. Кильон свалился на сиденье. Он вроде бы попал в колею, но преследователи проскочили поврежденный участок благодаря маховику и инерции.
– Что-то не так. – Кильон тряхнул пистолет, словно это могло помочь. – Он выдыхается, хотя заряда должно было хватить еще на несколько часов полноценной работы.
– Так спроси его! – Мерока уже открывала окно со своей стороны.
Высунувшись, она пальнула из автомата, не заботясь о том, попадет ли в колею или в такси. Очередь – и магазин опустел. Девушка заменила его, вытащив из-под куртки полный. Грянул выстрел, в заднем оконце такси появилась аккуратная дырочка, окруженная белой паутиной трещин.
– Все, это уже не прикольно! – завопил таксист. – Вылезайте, платить не надо! И десятку свою заберите!
– Остановишь – застрелю, – процедила Мерока, повернулась к окну и, высунувшись, снова открыла огонь.
Стреляй она прямо из салона, Кильон точно оглох бы.
– Ты не работаешь, как положено, – обратился он к пистолету. – В чем дело?
– Предыдущие выкладки основывались на зональной стабильности, – медленно ответил тот; голос звучал глухо и неестественно. – Фиксирую переход в нижнюю зону. КПД при режиме энергопотребления… в данный момент… составляет двадцать два процента… и снижается. Я приду в нерабочее состояние… через тридцать пять… минут. Функциональность… значительно уменьшится… через восемь минут. Для поддержания оптимальной функциональности… я отключаю… все… вспомогательные функции… все вспомогательные функции… все вспомогательные функ… функ… функ…
Пистолет умолк.
В их такси попали еще дважды. Мерока ответила очередью. Кильон высунулся в окно со своей стороны и жал на курок до тех пор, пока пистолет не выпустил малиновый луч. В дорогу он попал или в преследователей – Кильона это уже не волновало. Пассажир того такси хочет его убить – это перевешивало все контраргументы.
Вдруг такси круто взяло влево. Мерока отстранилась от окна и в очередной раз сменила магазин.
– Я что, велела поворачивать влево?
– Там колея кончалась, – пояснил таксист.
– Поворачивай вправо!
Мерока высунулась в окно и снова открыла огонь.
Таксист крутанул руль вправо, контактный башмак оторвался от колеи, и такси рвануло вперед на аккумулированной энергии маховика. Их обстреливали справа – пули так и стучали в дверцу, – потом им удалось укрыться в темном проулке. Первое время маховик давал им преимущество, но его затихающий гул подтверждал: они неуклонно теряют скорость. Кильон рискнул обернуться и не удивился, увидев, как другое такси съезжает с трассы, как тускнеют обесточенные фары. Высунувшись из окна, он попробовал стрелять из ангельского пистолета. Лишь с шестой или с седьмой попытки пистолет полыхнул малиновым, но луч погас, не коснувшись машины преследователей. Такси Кильона сбавило скорость: водитель объезжал машины-развалюхи, брошенные на пустынной улице. Бампер душераздирающе визжал, «целуя» металлические бока развалюх. При каждом «поцелуе» такси теряло скорость: маховик не мог разогнать машину до прежнего уровня. Утешало только то, что второе такси приближалось к той же полосе препятствий.
– Дальше не поеду. – В голосе таксиста слышалось отчаяние. – Хоть казните меня! Мы вот-вот окажемся на нейтральной территории. Еще секунда – и это почувствуется.
– Не останавливайся. – Мерока была неумолима.
– Я вырублюсь. Плохо переношу зональные сдвиги.
Кильон отложил ангельское оружие – неизвестно, пригодится ли оно еще, – запустил руку в докторскую сумку и вытащил пузырек. Высыпал на ладонь шесть белых таблеток и протянул через отверстие в стеклянной перегородке:
– Возьмите! – Кильон надеялся, что его голос звучит властно и убедительно.
– Хочешь меня отравить?
– Это антизональные. Границу зоны вы пересечете в любом случае. Таблетки не помешают.
Мерока схватила две таблетки для себя.
– Делай, как говорит этот добрый человек, – посоветовала она таксисту.
Придерживая руль одной рукой, таксист поднес таблетки к губам, на миг замер, потом разом проглотил.
– Нам нужно пересечь границу, – пояснил Кильон. – Потом можете вернуться на Неоновые Вершины. Таблетки нейтрализуют побочные эффекты перехода.
– Мне уже не по себе, – пожаловался таксист.
– Это от предстоящего перехода, а не от таблеток. Они подействуют через пару минут.
Электрочасы на руке у Кильона зазвенели, извещая о скором переходе. Физиологически он тоже ощущался все сильнее. Голова кружилась, потоотделение усилилось, пульс подскочил. Переход с Неоновых Вершин в Пароград – пустяки по сравнению с муками ангела, падающего с Небесных Этажей. Кильон искренне надеялся, что переход доконает упыря, ослабленного пребыванием на Неоновых Вершинах. Впрочем, ангельское прошлое имелось не только у упыря, но и у Кильона. Он не представлял, как вынесет переход, и уповал на выносливость, врачебный опыт и арсенал лекарств в своей сумке. Этого должно было хватить.
Жалобный визг маховика превратился в стон. Такси ползло по дороге раза в два медленнее, чем на колее. К концу дороги редкие строения окончательно уступили место пограничной пустоши. Ни одного невредимого дома – уцелевшие при последнем зональном сдвиге пали жертвами непогоды, гнили, огня, а также бесстрашных мародеров, – остались только голые остовы. Пустошь тянулась в разные стороны, более-менее повторяя контур некрутого склона. За ее дальним краем виднелись предместья Парограда – темная полоса низких зданий, освещенных преимущественно газовыми фонарями.
Кильон оглянулся, надеясь, что погоня захлебнулась, но второе такси по-прежнему следовало за ними и даже немного сократило отставание. Из-за разбитой, почти не годной для использования дороги преследователи двигались не быстрее бегущего человека. Автотранспортом через границу обычно не ездили. В основном использовали поезда, лифты и другие виды транспорта, приспособленные для многократных пересечений.
Кильон напрягся. Ощущение перехода усилилось, к горлу подступила тошнота. На миг Кильона сковал космический холод, словно в каждой клетке тела открылась дверца, пропуская вселенский сквозняк. Такси накренилось, на мгновение замерло, потом поползло дальше. Неприятные ощущения притупились, зато теперь чувствовалось: изменилось что-то принципиальное. Неоновые Вершины Кильон покинул впервые за девять лет.
– Мне плохо, – пожаловался водитель.
– Пройдет, – пообещал Кильон. – Двигайтесь дальше.
Вдруг откуда-то из-под пола раздался металлический скрежет. Такси дрогнуло, скорость стала ниже пешеходной.
– Маховик отказал, – объявила Мерока. – Не справился со сменой зоны. Переключаемся на батареи.
Таксист сдвинул рычажок на приборной панели:
– Переключился. Надолго батарей не хватит.
Дальше поползли под пронзительный визг электропередачи. Еще одна пуля угодила в багажник такси и срикошетила во тьму. Мерока высунулась в окно и выпустила очередь, которая на этот раз внезапно оборвалась. Девушка откинулась на спинку сиденья и, стиснув зубы от напряжения, подергала рычажок затвора. Затем снова высунулась в окно и нажала курок. Автомат дал короткий залп и замолк.
– Все отказывает! – посетовала Мерока и, отшвырнув оружие, вытащила из-под куртки большой черный револьвер.
– По-моему, они тормозят, – заметил Кильон.
– Стрельни-ка еще разок из ангельской пушки.
Кильон высунулся в окно, нажал курок, потом еще раз и еще – безрезультатно. Бесполезный пистолет захотелось вышвырнуть, но, не поддавшись порыву, Кильон сунул его в карман. Переход в нижнюю зону губителен для большинства технических устройств – они ремонту не подлежат, но Кильон знал, что ангельское оружие способно восстанавливаться, хотя бы на время.
– Они тормозят, – проговорил Кильон. – Может, наконец решили… – Он осекся.
Передняя дверь второго такси распахнулась, и из салона выбрался упырь. Он неуклюже замер возле машины – точь-в-точь большой серый паук. Водитель такси исчез.
– Что ты сказал?
Упырь забрал из салона шляпу, водрузил ее на лысую серо-зеленую голову и пошел в их сторону. Он двигался, как на шарнирах, выбрасывая вперед длинные ноги, словно механическая кукла. Через каждые несколько шагов упырь поднимал револьвер и стрелял по такси Мероки и Кильона.
– Он догоняет нас, – предупредил Кильон.
– А ну стой! – велела Мерока водителю.
Тот обернулся и изумленно переспросил:
– Остановиться?
– Сказала, остановись! – Для пущей убедительности девушка пальнула через стеклянную перегородку.
На приборной панели появилась дымящаяся дыра. Водитель рывком убрал руки с руля, и такси со скрипом остановилось.
Мерока распахнула дверцу со своей стороны, – держась за ручку, наполовину высунулась из салона и разрядила в упыря револьвер. Серая фигура покачнулась, уронила шляпу, но равновесие удержала. Упырь хромал дальше, правая нога волочилась по земле, лодыжка неестественно вывернулась, выражение лица в полумраке не разглядишь. Пули забарабанили по двери, одна вдребезги разнесла окно. Мерока словно ничего не видела и не слышала. Она невозмутимо раскрыла барабан револьвера и принялась его перезаряжать. Прервавшись на мгновение, девушка пошарила под курткой и протянула Кильону маленький изящный револьвер – ни дать ни взять дамский.
– Он заряжен?
– Взведи курок один раз – и можно стрелять. Найдешь курок?
– Постараюсь.
– А для меня что-нибудь найдется? – поинтересовался таксист из-за разбитой перегородки.
– Найдется, – отозвалась Мерока. – Добрый совет. Не высовывайся, мать твою!
Мерока снова открыла огонь, – резко приподнимаясь, она стреляла через разбитое окно, длинный ствол револьвера дергался в такт каждому рывку. Пули дырявили одежду и тело упыря и тонули в нем, как галька в глубоком озере. Кильон высунулся в окно с другой стороны, выстрелил из «дамского» револьвера – отдача у него была совсем не слабая – и почувствовал, что стреляет в нечто бесплотное, призрачное.
Стало казаться, что им по силам лишь задержать упыря, но тот вдруг споткнулся: выстрел Мероки снес ему полруки с револьвером. Упырь наклонился, поднял револьвер целой рукой и заковылял дальше, продолжая стрелять. Он прошел уже полпути от брошенной машины.
– Что это за звук? – насторожилась Мерока, перезаряжая револьвер.
– Какой еще звук?
– От ангельской пушки.
Поглощенный перестрелкой, Кильон ничего не замечал вокруг, но после слов Мероки прислушался. Ангельский пистолет лежал на заднем сиденье такси – наверное, выпал у Кильона из кармана. И жужжал, словно внутрь залетела злая оса. Кильон накрыл пистолет ладонью и тотчас отдернул руку, невольно вскрикнув: таким раскаленным тот оказался. Жужжание усилилось. Прежде невидимые стыки засияли розовым.
– С ним надо что-то делать, – проговорила Мерока.
Кильон отложил револьвер, нащупал в кармане пальто носовой платок, обернул им руку и схватил жужжащую штуковину. Тепло мгновенно проникло через ткань. Пистолет дребезжал, грозя вот-вот рассыпаться на куски. Кильон уже подался вперед, готовясь швырнуть ангельское оружие в упыря, как дрожание прекратилось. Пистолет не остыл, но больше не жужжал.
– Мясник, бросай эту чертову хрень! – заорала Мерока. – Бросай, пока мы все не подорвались на ней!
Но Кильон только крепче сжал пистолет. Как теперь выглядело ангельское оружие, сказать было трудно – оно еще было скрыто под носовым платком. Но сомнений не оставалось: пистолет преобразовался, настроившись на более примитивную форму существования.
Кильон прицелился в упыря и нажал на спуск. На этот раз выброса энергии не было, зато был результат. Целился Кильон не очень хорошо, но, выстрелив, почувствовал, как дернулся пистолет. Появилась отдача, послышался грохот пули, вылетающей из ствола.
Воцарилась тишина. Упырь словно исчез.
Выждав минуту, Мерока вылезла из салона и опасливо приблизилась к месту, где в последний раз видели своего преследователя. Она держала на изготовку большой револьвер. Кильон выбрался из машины со своей стороны и двинулся следом за девушкой.
– Думаешь, он погиб?
Носком ботинка Мерока подцепила розово-серый кусок грязной плоти и отшвырнула его подальше.
– Однозначно, Мясник.
– Я не ждал, что он так долго протянет.
Кильон глянул на разлетевшиеся останки, мысленно складывая из них то, что можно было опознать. В сущности упыря он уже разобрался. Генетическая модификация и хирургическое вмешательство приспособили его, изначально ангела, к жизни под Небесными Этажами. Кильона подвергли аналогичным принудительным процедурам, но в его случае они проводились куда тщательнее. Если над ним работали как над хронометром, то над упырем – как над одноразовой зажигалкой.
– По-твоему, он камикадзе? – спросила Мерока.
Кильон по-прежнему сжимал ангельский пистолет. Рука у него дрожала.
– Почти наверняка.
– Зачем они спускаются сюда? Понимают ведь, что погибнут?
– Думаю, дело в вере. В горячем убеждении, что они поступают правильно, служат истине. Убеждение это, скорее всего, усилено некоей формой психохирургической обработки. – Кильон остановился, высматривая в лице девушки признаки того, что ей известна его сущность. – Это похоже на правду.
– А ты неплохо осведомлен о возможностях ангелов.
– Конечно, врага нужно знать в лицо.
Мерока нашла еще один кусок плоти и раздавила его ботинком.
– Кстати, ты молодец. Правильно сделал, что не послушал меня и не выкинул ангельскую пушку.
– Давай запишем это для памяти, а?
– Не зарывайся, Мясник! – посоветовала Мерока, согнулась пополам, и ее вырвало на останки упыря.

Глава 5

Трясясь на деревянной полке второго яруса оглушительно гремящего вагона, Кильон крепко прижимал к себе докторскую сумку – это было единственное напоминание о последних девяти годах его жизни. К поезду они с Мерокой целый час брели пешком, бросив несчастного таксиста на произвол судьбы: пусть сам возвращается на Неоновые Вершины. Вагон освещался газовыми лампами. Немногочисленные пассажиры верхнего яруса зябко кутались в пальто и шарфы. Над окнами висела черно-белая реклама мыла, снадобий от простуды и хандры. Все препараты были Кильону незнакомы. До Неоновых Вершин были считаные лиги, а казалось, он уехал на край света.
– Планы меняются, – объявила Мерока. – На поездах теперь слишком опасно. Придется спускаться по Клинку иначе.
– Что будем делать? – спросил Кильон, крепче прижимая к себе докторскую сумку.
– Отправимся в купальню. Там разыщем Тальвара. Это друг и деловой партнер Фрея. Он его пароградский представитель, Фрей-то сейчас с Вершин почти не спускается.
– Ему можно доверять?
– Почему бы и нет?
– Сколько я ни говорил с Фреем, что-то не припомню, чтобы он хоть раз упоминал Тальвара.
– Тальвар надежный, он нас не кинет.
Кильон уставился в окно. Упадок сил и недомогание после перехода отбили желание продолжать разговор. Нужно довериться Тальвару? Ладно, он готов. Доверился же Мероке и Фрею, если уж на то пошло. Никогда прежде Кильон не чувствовал такой безысходности.
Поезд полз со скоростью чуть выше пешеходной. Мимо окон проплывали здания, общий вид которых не слишком отличался от архитектуры строений Неоновых Вершин. Только огни были желтыми, тусклыми, дрожащими, там и сям использовался светильный газ. Ни холодного ровного сияния телевизоров, ни сочного розового неона, ни фиолетовых вспышек трассовых машин и электропоездов видно не было. Электричество в Парограде существовало – нервная система Кильона не давала сбоев, а значит, подтверждала это, – но оборудование, необходимое для его производства и распределения в нужном объеме, работало нестабильно. Зато энергия пара и газа до сих пор широко применялась. Кильон знал о попытках подать электричество из другой зоны, чтобы износоустойчивое оборудование работало и в Парограде. Но каждая из тех попыток и все подобные, предпринимаемые в других зонах, кончились ничем. «Что работает, то работает» – так издавна говорили на Клинке.
Стуча колесами, поезд катился из квартала в квартал, и вскоре признаков жизни и цивилизации прибавилось. Трущобы сменились ухоженными домами, перед каждым – островок желтоватого света от высоких черных фонарей на дороге. За окнами мелькали пешеходы и всадники: даже в поздний час улицы не пустовали. Мерока выбрала правильный наряд: ее вид не привлекал внимания ни в той зоне, ни в этой. Кильон решил, что и он с одеждой не промахнулся, хотя получилось так скорее случайно, чем по расчету. Весь в черном – длинное пальто, шляпа, неприметная сумка, – он думал, что похож на священника, возвращающего заблудшее дитя в лоно церкви.
– Покажи мне ангельскую пушку, – попросила Мерока.
Кильон вытащил из кармана пистолет. Тот был еще теплым, но не горячим, как прежде. Кильон опасливо развернул носовой платок и показал пистолет Мероке, держа его на коленях, чтобы не увидели другие пассажиры.
– Он чем-то стрелял, – проговорил Кильон. – На этот раз не лучом, а чем-то вроде пули.
– Ну, пуля не пуля, а ту тварь расколошматило здорово. По-моему, там было что-то осколочно-фугасное.
– Кажется, разума в пистолете не осталось. Теперь это просто металлический предмет. Наверное, он больше не переродится. Способен ли он стрелять и сколько раз, понятия не имею.
– Надо показать пушку ангелам, они жутко умные. И чего только ум свой с толком не используют? Почему нам всем жизнь не облегчат?
– Не такие они и умные, – осторожно заметил Кильон.
Пару промахов он уже допустил. Обронил, например, что девять лет прожил «тут, внизу». Мерока вроде бы не заметила, но такие ошибки Кильон очень старался не делать и теперь тщательно подбирал слова:
– Они дружат с техникой, мастерят игрушки вроде этого пистолета. Порой кажется, они создали новинку, нечто, прежде не существовавшее, хотя так получается очень редко. А на самом деле ангелы углубляются в прошлое, на века, а то и на тысячелетия, и выискивают чужие открытия. Ничто не ново под луной, и если спросить ангела, как этот револьвер установил со мной кровную связь или как он переродился, вряд ли получишь внятные ответы.
– Тогда ангелы не умнее остальных. У них лишь игрушки ярче.
– Да, вроде того.
– Мясник, а ты бывал у них?
– На Небесных Этажах? – уточнил Кильон, озадаченный прямотой ее вопроса. – Нет, повода не было.
– Что, никогда сильно не болел и не нуждался в их лекарствах?
– Я здоровее, чем кажусь. – Кильон завернул пистолет в носовой платок и сунул в карман. – А ты там бывала?
– Таблетки их мне даром не нужны. Да я в рожи им выплюнула бы, если бы одну ненароком проглотила! Лучше сдохну, чем позволю гадам до меня дотронуться!
– Фрей тоже так считает?
– Ты же дружбу с ним водишь, вот и спроси сам.
– Боюсь, шанс я упустил, – заметил Кильон.
– Да, пожалуй. Но ведь ты давно с ним знаком. Кстати, как давно?
– Только не говори, что вдруг мной заинтересовалась.
– Меня интересует прошлое Фрея, ты лишь часть головоломки. Ты его поставщик или один из них, это я вычислила. Но когда вы с ним снюхались? И зачем тебе Фрей, зачем ты дурь ему поставляешь?
Кильон поморщился. Что именно известно Мероке о его прошлом? И что еще она пытается выяснить? Что мог поведать Мероке Фрей, ведь абсолютно все, помимо основных фактов, стало бы вопиющим предательством?
– Полагаю, тебе известно, чем прежде занимался Фрей.
– Ты о его коповском прошлом? Нашел секрет! Его жетон и сейчас висит за стойкой в «Розовом павлине». Ты фигурировал в его расследовании?
– Вроде того. – Кильон вздохнул, понимая, что таким ответом любопытство Мероки не унять. – Фрей расследовал убийство, вел дело, которое в его отделе фактически забросили. Труп обнаружили на складе лекарств во Втором округе. На дне лифтовой шахты… Вот в том деле я и фигурировал.
– Как свидетель или как подозреваемый?
– И как тот, и как другой. Ту женщину в шахте я не убивал, но Фрей недаром подозревал меня. Я убил двоих. – Кильон ждал презрения или восхищения – хоть какой-то реакции, но Мерока хранила молчание. – Я уничтожил их, потому что они погубили дорогого мне человека. Женщину.
– И Фрей все это раскопал?
– Он выяснил, что случилось. Я изложил ему свою позицию. На тот момент делом занимался он один, и никто не знал, как далеко он продвинулся в расследовании.
– Ты хочешь его убить?
– Хватит уже убийств! Я врач, я должен возвращать к жизни, а не отнимать ее.
– А, так вот почему ты так рвался прибрать к рукам блестящую ангельскую игрушку!
– Времени на размышление не хватило. Уж прости, если в чем ошибся, – пожал плечами Кильон и снова замолчал, ожидая хоть какой-то реакции. – Вскоре после того Фрей уволился из полиции. Занялся, так сказать, расширением поля деятельности и понял: в другие зоны придется переходить куда чаще прежнего. Я имел возможность снабжать его морфаксом фармацевтической степени чистоты, гораздо сильнее и чище того, что он мог добыть в других местах.
– Так дело в банальном крышевании? Ты продавал ему краденые наркотики, а он держал рот на замке.
– Нет, все не так просто, – покачал головой Кильон. – Фрей помогал мне, постоянно помогал. Я обязан ему не только свободой. Поэтому на этот раз и пришел в «Розовый павлин».
– И чем же он тебе помогал?
Про крылья Кильон рассказать, конечно, не мог. О том, как крылопочки отрезались, раны зашивались, как от боли – операцию проводили под слабой местной анестезией – он метался и корчился на импровизированном операционном столе, пока Фрей орудовал стерильным ножом… И все это с пониманием того, что крылья начнут отрастать практически мгновенно, а боль придется терпеть все чаще и чаще.
Ничего этого он рассказать не мог.
– Фрей помогал опережать тех, кто меня искал, только и всего.
– Похоже, от вашей договоренности выигрывал он.
– Нет, не он выигрывал, – проговорил Кильон.
Через несколько кварталов они сошли с поезда, сразу же попав в толпу ночных гуляк, высыпавших из баров, борделей и казино. Тех, кому не хватало ума уступить дорогу, Мерока расталкивала, а Кильон понуро брел по расчищаемому ею коридору. Жонглеры, глотатели огня и каталы развлекали народ каждый на свой манер. Размалеванная грудастая певица, забравшись на гору ящиков, голосила под аккомпанемент парового орга́на. Стоящая посреди улицы каллиопа играла мелодию по перфокартам, а органщик подбрасывал в печь растопку и следил за давлением пара. Кильон узнал песню: ее исполняла певица Блейд.
– Вот уж не думал, что здесь слушают Блейд, – удивился он.
– Нет, Мясник, ты все понял шиворот-навыворот. Песня старинная, а Блейд за нее ухватилась.
Кильон улыбнулся своему невежеству:
– Я понятия не имел.
– Чтоб ты знал, Клинок куда сложнее, чем кажется большинству. Кочевать из зоны в зону – это тебе не раз плюнуть. Я вот за свои странствия поняла, что Клинок наш – живой организм, внутри его все движется. Тебе ли не знать, что́ кочевая жизнь творит с телом.
– Да уж, мне ли не знать… – пробормотал Кильон, пробираясь вслед за Мерокой сквозь галдящую толпу. – Тебе ведь здесь нравится? В смысле, на Клинке?
– Да, черт подери! Сбегала отсюда пару раз, но что-то тянет меня обратно.
Каллиопа стояла перед светло-зеленым зданием с деревянной обшивкой, украшенным изысканным портиком и многочисленными красными балкончиками. Фасад освещала гирлянда бумажных фонариков пастельного цвета. Над входом резная ящерица изгибалась вокруг вывески, гласящей: «Купальня „Красный дракон“». Свет в окнах и клубы валящего из труб пара подтверждали, что заведение еще открыто.
– Нам сюда, – сообщила Мерока.
– Откуда ты знаешь, что Тальвар на месте?
– Тальвар всегда на месте, на то он и Тальвар. Это его фишка. – Девушка приостановилась. – Мясник, ты как, сильно брезгливый?
– Я патологоанатом.
– И то правда.
Мерока поднялась по ступенькам к входу и заговорила вполголоса со стоящим под портиком длинноусым крепышом-портье. Тот оценивающе глянул на Кильона и кивнул, пропуская обоих в купальню. Девушка явно знала дорогу. Она повела Кильона длинным коридором, вдоль которого располагались парные, раздевалки, бассейны. В удушливо влажном воздухе резко пахло ароматическими маслами и духами. Кильон уже почти сварился в своем пальто, лоб и шею усеяли капли пота. Он снял очки, протер запотевшие стекла и тотчас надел снова, пока Мерока не успела заглянуть ему в глаза. То и дело мелькали посетители в полотенцах – лоснящиеся от пота пузатые мужчины семенили из комнаты в комнату. Повсюду сновали мойщицы в длинных шелковых халатах, с волосами, собранными в пучок и скрепленными украшенными жемчужинами шпильками. Ни дать ни взять восковые фигурки!
В конце коридора располагался кабинет. Мерока постучала в дверь со стеклянной панелью и вошла. Внутри находились две женщины. Одна из них, пожилая, в очках, сидела за дорогим письменным столом с обитой кожей столешницей и как раз обмакнула перо в чернильницу. Ее седые волосы были убраны назад и схвачены заколкой из расписанного цветами папье-маше. Перед ней стояла молодая мойщица – ее подбородок дрожал, на глазах закипали слезы. Судя по всему, Мерока с Кильоном явились в разгар служебной выволочки.
– Это послужит тебе уроком, Ицли, – проговорила седая. – Ступай, не будем больше об этом. Но учти: второй раз предупреждать не стану.
Девушка подобрала юбки и бочком двинулась к двери. Казалось, она катился на невидимых шасси.
– А, Мерока! – воскликнула седая. – Как чудесно, что ты снова порадовала нас своим присутствием! В купальне очень тебя не хватало.
– Простите, мадам Бистури, что не успела предупредить.
– Не думаю, что это что-то бы изменило. – Мадам Бистури сняла очки. – Позволь поинтересоваться, кто твой спутник?
– Его зовут Кильон.
– Вверх едете или вниз? – Мадам Бистури изучающе уставилась на Кильона. – Полагаю, что вниз: не похоже, что он бывал за пределами города. Снимите шляпу, сэр. Да и в темных очках вам, наверное, ничего не видно.
– Нет, все в порядке, спасибо. – Кильон почтительно коснулся полей шляпы.
– Как пожелаете.
– Мы пришли… – начала Мерока.
– К Тальвару, – уверенно закончила мадам Бистури. – Конечно, к кому же еще!
– Разве для вас не лучше, что мы пришли не как посетители? Еще репутацию купальне испортим.
– Конечно, нужно довольствоваться и крохами утешения. Мистер Кильон – это ведь фамилия, да? – как вам ваша проводница? Скажу в ее оправдание, что Мерока не всегда была такой. Когда-то ее можно было допускать в приличное общество. Я, конечно, предупреждала ее. Мне ведь уже доводилось такое видеть не раз и не два. Увы, она не послушала. – Мадам Бистури водрузила очки на нос и черкнула что-то в одном из лежащих перед ней раскрытых гроссбухов. – Не буду вас задерживать. Вы ведь к Тальвару пришли. Передадите ему мой привет?
– Непременно, – пообещала Мерока.
– Удачи вам в ваших странствиях, мистер Кильон, куда бы они вас ни привели.
– Спасибо, – ответил Кильон.
Они оставили мадам Бистури наедине с ее гроссбухами. Кильон молчал: пусть Мерока показывает, что и куда дальше. Девушка привела его к неприметной двери с надписью «Только для персонала». Два лестничных пролета вниз – и вот они уже в подвале. Жара угнетала, свет газового фонаря едва сочился в окна под самым потолком. По каменным плитам Мерока подошла к тяжелой двери с круглым зарешеченным окном в верхней части. За стеклом трепетал неяркий оранжевый свет.
– Тальвар! – Девушка заколотила в дверь.
Оранжевый свет внезапно померк. За дверью воцарился мрак, послышались громкое шарканье и скрежещущие, свистящие хрипы. К дверному окну приблизился смутный человеческий силуэт с фонарем в руке. Металлическая решетка отодвинулась, раздался грубый голос:
– Мерока, сегодня я тебя не ждал.
Кильон узнал пароградский выговор – он был мягче и протяжнее, чем у жителей Неоновых Вершин.
– Мы нарвались на пару проблем, – пояснила Мерока. – Впустишь нас?
– А у меня есть выбор?
– Хочешь остаться человеком Фрея? По-моему, вопрос в этом.
– Тут без перемен.
Говоривший приоткрыл дверь и уставился на гостей. Из мрака выплыло лицо, подсвеченное фонарем и оттого еще более страшное. На Кильона смотрел дикий белый глаз в сморщенной глазнице. Второй глаз скрывала тень. Ритмичный скрежет, который Кильон принял за хриплое дыхание, вовсе им не был. Издавал его Тальвар, но сейчас он говорил, а скрежет не прерывался.
Тальвар посторонился, чтобы пропустить гостей. В главной бойлерной было еще жарче. Кильон с трудом разглядел бойлер, невысокий черный котел размером с домишко, всепоглощающего монстра, который не насытится, сколько растопки ни закладывай ему в пузо. Лабиринт прямых и обратных труб змеился к потолку, подавая пар во все отделения купальни «Красный дракон».
Тальвар быстро закрыл за собой дверь. Кильон даже не успел толком его рассмотреть.
– Да уж, нескучный у вас выдался вечерок, – протянул Тальвар.
– Ты-то откуда знаешь? – фыркнула Мерока.
– Об этом весь город болтает. В поезде нашли труп, что-то стряслось на вокзале по ту сторону границы.
– Ерунда.
– Хочешь сказать, что совершенно тут не замешана?
– Ну, может, самую малость. Скажем так: при эвакуации возникли непредвиденные сложности.
Глаз уставился на Кильона.
– При эвакуации этого джентльмена?
– Половина Небесных Этажей, черт бы их драл, за ним охотится.
– Особый клиент. – Голова одобрительно кивнула. – Чем же он так насолил ангелам?
– Его самого и спроси. Мы не с обычными ангелами столкнулись.
– В свое время необычные и мне попадались. – Тальвар повел их мимо бойлера, источающего тепло даже при закрытой топке. – Но это было давно.
Остановившись, он стучал ладонью по регулятору давления до тех пор, пока светящаяся стрелка манометра не вернулась к нужному делению. Удары получались гулкими, как от дерева по металлу.
– Эти из группы проникновения, – Кильон чувствовал, как сосет под ложечкой, – лазутчики, модифицированные для существования на Неоновых Вершинах. Без крыльев и механизмов в крови. Если не присматриваться, они ничем не выделяются из толпы. – Кильон нервно сглотнул. – Вы часто сталкивались с ангелами?
– Воевал с ними и убил несколько сотен, – равнодушно бросил Тальвар.
– Так вы кем-то вроде солдата были?
– Ага, кем-то вроде солдата, – эхом отозвался Тальвар. – Похоже, Мерока не рассказывала обо мне.
– Особо не распространялась.
– Ну, скоро сами разберетесь. О провод не споткнитесь.
– О какой провод?
– Тот, что из меня тянется.
Из главной бойлерной Тальвар провел их в пристройку, служившую ему квартирой. Дверь за собой он закрыл, но не до конца. Фонарь поставил на стоявший посреди комнаты стол и зажег свисавшую с потолка лампу помощнее. Нить накала становилась все ярче и постепенно разбавила тьму. Стол оказался круглым, на нем лежали карты – судя по прореженным рядам, какую-то игру не доиграли до конца, – тут же примостились стакан и высокая бутылка ликера со светло-коричневой этикеткой, которую Кильон не узнал. В комнате было чуть прохладнее, чем в примыкающей бойлерной, благодаря медленно вращающемуся потолочному вентилятору, который наверняка работал на пару. В одном углу было окошко для подачи еды, предположительно сообщавшееся с местной кухней, в другом – аккуратно заправленная кровать.
– Мое скромное жилище, – объявил Тальвар. – Присаживайтесь.
– Разговаривать нам особо некогда, – заметила Мерока. – Если хотим успеть в Конеград…
– Все равно присаживайся. – Глаз уставился на Кильона. – И ты, кем бы ты ни был.
– Я Кильон. – Он опустился на стул.
Мысли кружились в бешеном водовороте, но страх не следовало показывать ни в коем случае. Тальвар проковылял в другой конец комнаты и открыл буфет под окошком для подачи. Он поставил на стол еще два стакана и плеснул в них по порции ликера.
– Чем занимаешься?
– Я патологоанатом в морге Третьего округа на Неоновых Вершинах.
– Как же доктора угораздило вляпаться так, что пришлось бежать с Клинка?
– Долгая история.
– Так ведь сию секунду никто с места не срывается. – Тальвар придвинул один стакан Кильону, другой – Мероке. – Выпейте. Уверен, вам обоим не помешает.
– Но ведь мы принимаем антизональные, – запротестовал Кильон.
Мерока залпом выпила полстакана.
– Я тоже. Ликер вас не убьет, – пожал плечами Тальвар и чуть ли не угрожающе добавил: – Пьем до дна!
Он подтянул стул и уселся напротив своих гостей, впервые позволив Кильону рассмотреть себя. Внешность Тальвара потрясала до глубины души. Крупный, практически лысый, он был явно старше Кильона и Фрея, но точнее его возраст определить не удавалось. Глаз виднелся только один, левый. Правый скрывала повязка, сделанная, как казалось, из темного металла, кожи и дерева. Она закрывала всю правую часть лица, от щеки к виску. К обеим сторонам черепа винтами крепилось по прямоугольной металлической пластине. Живой была только правая рука, державшая фонарь. Левую заменял механический протез, соединенный с телом тяжелой привязью из кожи и металла. Протез формой напоминал человеческую руку: деревянная кисть заканчивалась изящно сочлененными пальцами, по желобкам тянулись проволочные сухожилия.
Белую сорочку Тальвар расстегнул до середины. Бо́льшую часть его туловища занимал пристяжной аппарат – зеленый нагрудник, испещренный ржавчиной и покрытый конденсатом, со шкалой измерения давления пара под толстым стеклом. Кильон понял, что скрежет доносится из этого устройства. Сегментный рукав из меди тянулся от одной стороны аппарата по полу к двери, которую Тальвар оставил приоткрытой.
– Могу я спросить, что случилось? – полюбопытствовал Кильон.
– Угадай.
– Можно было бы предположить аварию на производстве… Но травма не объясняет симметричного расположения металлических пластин на скулах. Вашего заявления об убитых ангелах она тоже не объясняет. Тальвар, вы были солдатом?
– А что ты скажешь, док?
– Войны с ангелами не ведутся уже несколько поколений. Пару раз их затевали киборги, но это дело очень давнее. Говорят, что киборги живут столько же, сколько ангелы. Вы были киборгом, Тальвар?
– Суди сам.
Кильон пригубил ликер.
– Полагаю, что вы на невральном уровне интегрированы в боевые доспехи, бо́льшая часть нервной системы у вас напрямую подсоединена к их сенсорному интерфейсу. На месте головных пластин в ваш череп наверняка тянутся первичные каналы ввода. Отсутствующий глаз может быть давним повреждением, которое так и не устранили, либо прицелом, которым заменили органический глаз. Я не знаю, как вы потеряли руку, намеренно или с определенной целью. Зато знаю, что ваши органы сильно модифицированы, что сердце и легкие заменены кислородным насосом, а другие внутренности встроены прямо в циркуляционную систему доспехов. В своей броне вы можете существовать вечно, без нее погибнете за считаные секунды. Даже среди киборгов.
– А я-то держусь.
– Только потому, что кто-то оказался на диво изобретательным. Кто-то придумал, как поддерживать вас в мире, где не работают простейшие электрические приборы. Вас подпитывает пар дровяного бойлера.
Тальвар начал расстегивать сорочку:
– Хочешь рассмотреть меня получше? Выяснить, как я устроен?
Мерока глотнула ликер и отвела глаза.
– Не обижайся, Тальвар, но тебя и без подробного изучения красавцем не назовешь.
Кильон поднял руку:
– Не нужно.
– Брось, док! Ты же медик! Разве можно упускать такой шанс? – Тальвар развел полы сорочки, обнажив смотровую панель, прикрепленную к основанию нагрудной пластины. Он начал поднимать фиксатор с другой стороны. – Я себя не стыжусь. Наоборот, горд тем, что был солдатом, что мне доверили защищать государство от ангелов. Я наполовину развалина? Ну и что? Это заслуженные боевые раны.
– Мне не нужно заглядывать вам внутрь, – проговорил Кильон.
– Тебе совсем не любопытно?
– Конечно любопытно. Очень хотелось бы помочь вам, но для этого мне нужно как следует вас осмотреть. Так что затевать лечение стоит уже после того, как вернусь на Клинок. – Кильон помолчал и осторожно уточнил: – Вы ведь давно в таком состоянии?
– Дольше, чем ты можешь себе представить.
– Значит, до моего возвращения продержитесь.
Тальвар опустил фиксатор и начал застегивать сорочку.
– Ты правда поможешь?
– Вы друг Фрея. Иных рекомендаций мне не нужно.
Глаз Тальвара вспыхнул от удивления.
– Друг? Он так и сказал?
– Это я так сказала, – вмешалась Мерока. – Кильон повторил мои слова.
– Тебе не кажется, что «слуга» лучше соответствует моим отношениям с Фреем?
– Слуга ты лишь тому, кто над нами.
– Ох, не делай из Фрея бога! – недовольно фыркнул Тальвар. – Только не ты, Мерока, с твоей-то набожностью. Она с Библией не расстается, док. Везде ее с собой таскает. Не верится, да? Язык-то у нее ужас какой.
Кильон начал было говорить, но замолчал на полуслове.
– Фрей хорошо к тебе относится, – заявила Мерока. – Помнишь, кто устроил тебя сюда, когда ты стал недоразумением даже для своих? Кто дал тебе убежище со стабильным потоком пара?
– Фрей получает откат от мадам Бистури, так что благотворительностью тут и не пахнет. Или он навещает меня, интересуется моим состоянием, спрашивает, желаю ли я швырять уголь в топку до конца дней своих?
– Тебе известно, Тальвар, что Фрей с места почти не снимается.
– Ну, он хоть из подвала периодически выползает.
Кильон отставил свой стакан и взглянул на Мероку:
– Разве нам уже не пора?
– Не обращай внимания, – посоветовал Тальвар, криво улыбаясь. – Мы с Мерокой постоянно лаемся, постоянно спорим из-за Фрея, хотя знакомы уже сто лет. Это у нас манера общения такая.
– Но порой это достает, – заметила Мерока.
– Ладно, не кипятись, у меня сегодня тяжелый день. В купальне кончаются дрова, значит давление пара придется уменьшить. Плохо и «Красному дракону», и мне. Обычно я удочки закидываю, выясняю, где можно разжиться, но, похоже, лишних дров нет ни у кого. И так с начала зимы. Дров все меньше, ехать за ними все дальше, качество все ниже. Огнесок тоже не достанешь. В общем, жди холодов. Не верится, что я здесь холод чувствую, но это так. – Тальвар задумчиво пожал плечами. – Хотя бизнесу это во благо. Если считаете, что здесь холодно, представьте, что будет, когда уедете за пределы Клинка.
Он смерил Кильона долгим взглядом:
– Надеюсь, ты вынесешь холод, док. Он ведь и навредить может.
– Кстати, об отъезде, – проговорила Мерока. – Наверное, на поезд нам садиться не стоит.
– Однозначно – не стоит, – согласился Тальвар. – Вы тут такого натворили, что теперь за вами охотятся не только ангелы. Полиция Неоновых Вершин наверняка передала ваши словесные портреты констеблям Парограда. Теперь все вокзалы под наблюдением.
– Значит, воспользуемся запасным вариантом. Это ведь возможно?
– Что-нибудь придумаем. А теперь, учитывая количество боеприпасов, растраченных вами по пути сюда, можешь восполнить арсенал. – Тальвар судорожно мотнул головой, указывая за плечо. – Через заднюю дверь, помнишь ведь? Нужное возьми, ненужное оставь.
– Спасибо, – кивнула Мерока.
– И новые часы прихватите. Антизональные нужны?
– Все необходимое у нас есть, – отозвался Кильон, похлопав по сумке.
– Хорошо. – Тальвар наполнил себе стакан и протянул бутылку Кильону, но тот вежливо отказался, подняв руку. – Пока вы здесь, я хотел бы обсудить с доктором Кильоном несколько медицинских вопросов.
Мерока кивнула и исчезла в закутке, по-видимому обрадованная возможностью порыться на складе без присмотра. Тальвар молча выждал, когда девушка окажется за пределами слышимости, и криво ухмыльнувшись, бросил Кильону:
– Да, здорово у тебя получается.
– Что именно?
– Притворяться и шифроваться. Если не ошибаюсь, Мерока понятия не имеет, кого эвакуирует с Клинка. Тебе же лучше. У нее на ангелов нюх почти такой же острый, как у меня, доктор Кильон.
– По-моему, вы ошибаетесь.
– А по-моему, нет. Все дело в запахе. – Тальвар постучал деревянным пальцем по ноздре. – Ангела я чую с другого конца улицы, и не важно, как он выглядит. Тебя вот замаскировали под человека. И удачно замаскировали, черт подери. Удачно, но не идеально.
Он нахмурился, и кожа возле уголков височных пластин туго натянулась.
– Фрей-то знал, когда организовывал эвакуацию? Да что я спрашиваю! Ясное дело, знал, разве мог он не знать…
Кильон уставился на свои руки. «Продолжай отпираться!» – велели эмоции, а рассудок твердил: «Бесполезно».
– Фрей в курсе, – тихо ответил он.
– Так я и думал. А Мерока?
– Нет, насколько я знаю. – Кильон замер. – Очень жаль, что так получилось. Я не хотел никого обманывать, уверяю вас.
– Да ты ходячий обман!
– Какой смысл разоблачаться? Я спасаюсь от ангелов. Маскировка – моя единственная защита. Зачем мне афишировать свою сущность?
– Давай я расскажу тебе о Мероке, – предложил Тальвар. – Не всегда она была такой, как сейчас. Она женщин любит. Ты пойми, о вкусах не спорят, и я не осуждаю Мероку, а просто объясняю что и как. Одну женщину Мерока любила по-настоящему, но та заболела. Чем-то таким, что здесь не лечат. А вот как насчет ангелов, тут никто не знал. На Небесных Этажах они чудеса творят. По специальным каналам им направили ходатайство с просьбой помочь этой женщине. Ангелы практикуют такое, каждый год берут определенное число больных, примерно как в Вознесение. За свой счет та женщина, назовем ее Идой, не могла отправиться на Небесные Этажи. Не нашлось средств и у ее близких. Ангелы заявили, что помочь не сумеют. Как по мне, так Ида их просто не заинтересовала. Они ведь душу высасывают и мозг сканируют, но мозг им нужен здоровый, а не наполовину разложившийся. Иде стало хуже. Ее друзья кинулись собирать средства, но когда наскребли достаточную сумму, было уже поздно. Иду накачали антизональными, но поднять смогли лишь до Схемограда. Мерока сопровождала подругу. Несчастная умерла у нее на руках. Поэтому, если Мерока узнает правду, признаний в любви не жди.
Несколько секунд Тальвар молча разглядывал Кильона:
– Что, по-твоему, случится сейчас?
– Понятия не имею.
– А ты угадай.
– Вы можете убить меня. Или рассказать правду Мероке. Выдать властям или держать в заложниках, пока не сдадите ангелам.
– И испортить отношения с Фреем? Предам его – он меня убьет. Не стану отрицать, Фрей ко мне добр, даром что он полнейший кретин, ни ума, ни фантазии, и в упор не видит шансов измениться к лучшему.
– Он и ко мне добр, – заметил Кильон.
– Получается, мы с тобой в одной лодке. Оба прячемся, оба в долгу перед Фреем. Вообще-то, сейчас меня так и подмывает потянуться через стол и придушить тебя. Но если вспомнить старую поговорку, враг моего врага…
– …Мой друг. Уясните одну вещь: не все ангелы чудовища. Я нажил себе врагов именно потому, что отказался содействовать злу.
Тальвар покосился на подсобку, где Мерока еще перебирала залежи боеприпасов.
– Какому еще злу?
– У нас запустили экспериментальную программу. Заявленной целью было модифицировать ангелов, чтобы мы выживали в условиях, аналогичных существующим на Неоновых Вершинах. По идее, у нас могла сформироваться выносливость к будущему зональному сдвигу, чтобы не всем погибнуть, если граница катастрофически изменится.
– Так и ангелы встревожены.
– Чем встревожены?
– Величайшей проблемой. Признаки ты наверняка заметил – повальная нервозность нарастает день ото дня.
– Беда может прийти лет через сто, а то и через тысячу.
– Некоторые считают иначе. Твоя ангельская программа наводит на мысль, что, по крайней мере, у части жителей Небесных Этажей есть повод тревожиться.
Кильон подался вперед, понизил голос, но заговорил эмоциональнее:
– Суть в том, что официально заявленная цель программы оказалась фальшивкой. Нас отправили на Неоновые Вершины, чтобы проверить, как мы выживем в другой зоне, имея при себе лишь простейшие лекарства. Разумеется, такие условия на Этажах не смодулируешь: требовалась скрытность. Я понял это, как и то, что следовало постоянно поддерживать максимальную секретность. Впрочем, испытаниями дело не ограничилось. – В голосе Кильона почувствовалось сдерживаемое волнение. – Конечной целью программы было создание оккупационных сил, дивизии зонально-устойчивых ангелов, способных штурмовать и покорять большие участки Клинка. В шпионской группе нас было четверо. Двое не подозревали, какова конечная цель. Когда один из них выяснил, двум знающим осталось лишь заткнуть ему рот – точнее, ей. Но она уже успела поделиться опасениями со мной. Рано или поздно мне тоже заткнули бы рот. Я лишил их такой возможности: убил своих коллег, отравил лекарствами. Поэтому я сейчас прячусь.
– Что ж, по крайней мере, тебя адаптировали отлично, – заметил Тальвар.
– Мне было легче, чем вам. Уясните один момент: на Неоновые Вершины меня отправили, сделав все, чтобы я остался необнаруженным. Поверх моих истинных воспоминаний наложили фиктивные воспоминания человека, родившегося и выросшего на Вершинах. Чужую маску я ношу девять лет, за этот срок она уже начала ко мне прирастать. Я по-прежнему люблю Небесные Этажи, но теперь люблю и Неоновые Вершины, и, если на то пошло, весь Клинок. Раз грядет большая беда, нам однозначно не следует усиливать враждебность между и так разобщенными анклавами.
– А именно это я сделаю, если убью тебя или сдам?
– Я уверен лишь в том, что знания, во мне заложенные – мне сказали, что они заложены, – могут служить не только злу, но и добру. Собственная жизнь не слишком меня волнует. Я беспокоюсь о будущем Клинка, и, если мое существование Клинку во благо, я обязан цепляться за жизнь.
– Убитая, ну, та, которая почти раскопала правду, она была тебе не просто коллега, верно?
– Верно, – подтвердил Кильон. – Не просто коллега.
– Имя у нее есть?
– Арувал. Так звали ее по местной легенде. Настоящего ее имени я не помню.
– Я тоже потерял близкого человека. И тоже по вине ангелов. Поэтому не знаю, сочувствовать тебе или ненавидеть пуще прежнего.
– Здесь я вам не советчик, – вздохнул Кильон.
Тальвар откинулся на спинку стула. Скрежещущее шипение системы его жизнеобеспечения прорезало воцарившуюся тишину. Он нагнулся к шкале у себя на животе:
– Нужно срочно подкинуть дров. Стрелка вон отклоняется.
– Значит, вы приняли решение?
Мерока вернулась из подсобки, ее куртка заметно потяжелела. Кильон представил, что каждый карман девушки набит жуткими инструментами для убийства и расчленения. Ему почему-то не верилось, что она потратила столько времени, выбирая часы.
– Какое еще решение? – спросила Мерока.
– О том, когда вам уезжать, – прохрипел Тальвар. – Я рассказывал любезному доктору, как мы получаем растопку и что отправляем обратно в пустых вагонах.
– Ясно, – буркнула Мерока, вывалив на стол пять-шесть механических часов. – Значит, снова поедем на труповозке. Вот счастье привалило!

Фуникулер мало напоминал скоростные электрички, связывавшие разные уровни Неоновых Вершин. В верхней точке трассы, то есть в Парограде, находился стационарный паровой двигатель, работающий на дровах. Двигатель вращал огромное горизонтальное колесо, соединенное с канатом такой длины, что тянулся пол-лиги до станции в Конеграде и поднимался обратно. Пустыми вагончики не спускались – всегда было что отправить в Конеград, – но никогда не уравновешивались с поднимающимися. У основания Клинка стояла дюжина фуникулеров. Медленные, ненадежные, опасные для здоровья и жизни, они считались наилучшим средством перевозки грузов, а порой и людей, между Пароградом и Конеградом.
Когда человек Тальвара привез Мероку и Кильона на верхний вокзал, настала пора давать взятки. Лишь благодаря им они попали в один из дюжины вагончиков, где пришлось дрожать от холода среди трупов. Деревянная кабина, обшитая изоляцией, притаилась в вагончике на шасси с большим наклоном. В крыше вагончика имелись закрытые контейнеры, куда закладывали лед, чтобы трупы не оттаивали. Мертвецов уложили на горизонтальные полки и накрыли белыми простынями.
Тальвар снабдил их дополнительными пальто и шарфами, этого забытого добра в «Красном драконе» хватало – замерзнуть-то недолго. Сам спуск длился несколько минут, но к ним прибавлялось как минимум полчаса ожидания в начале и в конце поездки: медленно загружалась и выгружалась длинная вереница машин. Натянув негнущимися от холода пальцами перчатки, Кильон принялся искать в сумке антизональные, годные для предстоящего перехода. Сколько еще можно позволить себе вдобавок к уже принятому? Как врач, он понимал, что они уже превысили дозу. Самым разумным казалось ловко лавировать между собственной интуицией и опытом Мероки, уже совершавшей такие переходы. «Помоги мне отключиться», – повторяла она.
Чтобы открыть пузырек, Кильон стянул перчатки и окоченевшими пальцами отсчитал таблетки.
– Возьми, пока хватит. – Он протянул две таблетки.
– И все?
– Слишком много не менее опасно, чем слишком мало. Я ведь даже не знаю, насколько сильно пострадала твоя нервная система.
– Вред уже нанесен, Мясник, это точно.
– Но дальше вредить не стоит. Видела ведь, каково Фрею! Насколько мне известно, чтобы стать таким же, хватит одной неверно рассчитанной дозы.
Мерока взяла таблетки с недовольной гримасой, но, по крайней мере, устояла перед соблазном усилить их действие своими наркотиками. Кабина пришла в движение: вагончик спускался почти беззвучно, за исключением редкого скрипа и визга от соприкосновения натянутого каната или металла с металлом. Мерока с Кильоном сидели напротив друг друга на самых нижних полках-лежанках для трупов. Они делили вагончик с мертвецами, совершавшими свою последнюю поездку вниз после Вознесения. Те, кто не следовал этой традиции, попадали к докторам ходячими призраками, полутрупами или, если отбросить церемонии, мясом для ангелов.
Большинство обитателей Клинка не имели доступа к качественной медицине, потому что жили не в той зоне, но существовало одно исключение. Те, кому нечего терять, могли пройти осмотр, а то и курс лечения на Небесных Этажах. Для этого следовало покинуть свой анклав и поскорее пересечь все другие, отделяющие от зоны ангелов. Большинство обитателей Клинка могли надеяться, что проделают такой путь в одиночку, лишь если копили на него много лет. Тот, кто по дороге не умирал от приступа острой адаптивной недостаточности, получал возможность посмертно сохранить разум на неуязвимом, весьма малопригодном инфоскладе Небесных Этажей. Зачастую что-то удавалось исцелить, а изредка вылечивали и накопленные повреждения, и даже недуг – причину путешествия. Впрочем, живыми с Этажей спускалось менее одного процента отправившихся к ангелам. Для остальных Вознесение было поездкой в один конец, если, конечно, не считать возвращения трупом.
Кильон снова натянул перчатки и спрятал ладони под мышки. Воздух, который он выдыхал, превращался в струйки белого пара. У Мероки брови покрылись изморозью. Кильон не учел, как холод повлияет на обмен веществ, замедлит или ускорит усвоение антизональных. Сейчас ничего нельзя было поделать, да и в любом случае поправка на холод получилась бы умозрительной. Кильон глянул на часы и удивился: они показывали разное время. Было ли это из-за близящегося перехода или потому, что часы оказались дрянной дешевкой, оставалось лишь гадать.
– Можно вопрос? – спросил Кильон, стремясь выяснить правду, а заодно и добиться того, чтобы зубы перестали стучать. – В купальне мадам Бистури обмолвилась, что ты не всегда была такой, как сейчас. Потом Тальвар упомянул Добрую Книгу и твой язык…
– Это две разные вещи, Мясник.
– Может, просветишь меня? Нам ведь еще долго общаться, а я едва тебя знаю.
– По-моему, у нас все путем.
– Ну, любопытство не порок. Я читал о накопительных неврологических травмах, в частности о повреждении мозга из-за частой смены зон и употребления сильных антизональных. В определенных случаях это повреждение проявляется в нарушении речевых функций или идиосинкразии речевого центра. Порой… мм… несдержанными на язык люди становятся после травм головного мозга. Так у тебя получилось?
– Поздравляю, – мрачно проговорила Мерока. – Черт подери, да ты в точку попал!
– Стыдиться тут нечего.
– Кто говорил про стыд?
– Извини. Я лишь предположил, что порой это затрудняет социализацию. Но ведь у тебя проблема медицинская, не более. Может, она даже лечению поддается, если найти правильную методику.
– Спасибо. Непременно ее поищу.
– А второй вопрос… Ну, Библия?
– Второй вопрос не важен, черт его дери!
Наступил переход, в этот раз быстрее, чем когда они ехали по пустоши между Неоновыми Вершинами и Пароградом. Вагончик плавно опускался – и плавно нес Кильона и Мероку через границу. В момент ее пересечения Мерока впилась в Кильона взглядом. Кильон и так замерз, но по сравнению с космическим холодом, мгновенно растекшимся по телу, вагончик казался уютным и теплым. Мучительно-жуткий озноб сковал кости на несколько минут. Вскоре стало если не лучше, то, по крайней мере, не хуже, чем следовало ожидать. Пульс немного подскочил, выступил обильный пот, перед глазами все поплыло. Но все это было лишь вполне ожидаемыми последствиями зонального недомогания. Если бы таблетки не смягчили тяжесть перехода, Кильон сейчас сложился бы пополам и захлебывался бы рвотой. Он понял, что рассчитал дозу более-менее правильно.
– Переходы всегда такие тяжелые? – поинтересовался Кильон, когда головокружение прекратилось и он рискнул открыть глаза.
– Только первые сто раз. Потом легче.
Всучив очередную взятку соответствующим чиновникам, они беспрепятственно покинули перегрузочно-транзитный пункт. Кильону подумалось, что в Конеграде нет ничего такого, чего он не видел в Парограде, который на пол-лиги выше по спирали Клинка. На его взгляд, привокзальные склады и конторы и по архитектуре, и по функциональности мало чем отличались от окружающих пароградский вокзал. Вместо газовых фонарей горели факелы, улицы освещались хуже, однако Кильон удивился цивилизованности и организованности Конеграда. Если вечером смотреть вниз с Неоновых Вершин, Конеград казался темной полосой у подножия Клинка, захолустьем, вымирающим с наступлением темноты. Сейчас Кильон понял, сколь ошибочно это мнение, и ощутил в душе холодок от ломающихся предрассудков.
Но едва глаза привыкли к свету масляных ламп, темные подворотни начали выдавать свои секреты. Стоило, взглянув вверх, уловить ослепительное сияние ярких красок – символа Неоновых Вершин – и становилось понятно, почему жители Конеграда носят широкополые шляпы даже ночью. Им не хочется смотреть вверх, не хочется лишний раз вспоминать о зоне, где есть быстрые машины и электрические диковины, о зоне, которую они мельком увидят лишь при Вознесении.
За перегрузочно-транзитным пунктом Кильон понемногу изменил свое первое впечатление. Большинство домов оказались деревянными – из кирпича строили лишь муниципальные и коммерческие здания государственной важности. Сплошные развалюхи, латаные-перелатаные бесчисленное множество раз! Новое возводилось прямо на обломках старого. Улицы и дороги были на удивление узкими, даже если принять во внимание, что единственной тяговой силой были кони. Домов выше чем в четыре-пять этажей не просматривалось. Они нависали над улицами, едва не касаясь стоящих напротив. От такого зрелища голова у Кильона кружилась сильнее, чем когда он смотрел вверх на пятидесятиэтажные здания Неоновых Вершин. Точно любовники, слившиеся во французском поцелуе, дома соединялись крытыми эстакадами сомнительной прочности. Стены выкладывались из выкрашенных в черный цвет бревен, на стыках желтел уплотнитель. На каждой горизонтальной поверхности – залежи голубиного помета. В просветах между домами виднелись черные равнины, тянущиеся к основанию Клинка. Черноту разбавляли, а порой, наоборот, усиливали тусклые огоньки крошечных поселений, разбросанных тут и там до самого горизонта. Мерока и Кильон спустились в самый низ Клинка. Здесь спиральный выступ и основание разделяло менее половины витка.
Ужаснее всего был запах. За перегрузочно-транзитным пунктом Кильон почувствовал его сразу. Накатывал запах торжественными фуговыми волнами, словно симфония. В основе «симфонии» лежала вездесущая вонь канализации, слагаемая из человеческой и животной составляющих. Следующий уровень занимала чуть менее гадкая химическая вонь заводиков по переработке сельхозсырья, скотобоен, коптилен, клееварен, дубилен. Кильон, вдыхая студеный воздух, каждый раз чувствовал дым. Он и не помышлял снимать второе пальто, за которое был очень благодарен Тальвару.
– Думал небось, чем ближе к земле, тем теплее, – заметила Мерока, когда Кильон повыше поднял воротник пальто. – Может, раньше так и было.
– А сейчас?
– Вокруг Клинка давно холодает. На Неоновых Вершинах это не чувствуется лишь из-за тепла нижних уровней. Теплый воздух поднимается на радость ангелам. А здесь видишь как? Ниже-то уровней нет. Отныне так и будет. Считай, мы еще счастливчики, на экваторе сидим. А на севере и юге холодина адская.
«Вдруг Земля и впрямь остывает? – подумал Кильон. – Вдруг никто из живущих среди света и тепла не обращает на это внимания?»

Как выяснилось, поздно вечером лошадей напрокат не возьмешь. К тому же Мерока предупредила, что целый день в седле отнимет немало сил и это их последний шанс нормально выспаться, пока с Клинка не спустились. Девушка нашла комнату над игорным домом, неподалеку от конюшен, где она обычно брала лошадей. В комнатушке стояли две железные кровати с ветхими простынями, из окна немилосердно дуло, этажом выше в половом настиле кто-то носился туда-сюда, словно выполняя задания из длинного списка. Только разве это важно? Мерока вымыла руки и ополоснула лицо в старой ржавой раковине, примостившейся в углу. Потом сняла куртку, легла на кровать и тотчас заснула. Кильон погасил масляную лампу, снял пальто, очки и шляпу. Усталость сжала его бархатными тисками.
Когда Кильон проснулся, за окном светило по-зимнему неяркое солнце. Мерока ушла. На подушке осталась вмятина – след ее головы. Ключ от комнаты лежал на тумбочке, рядом стояла докторская сумка. Кильон встал и потянулся, разминая онемевшее тело. Он разделся до пояса и умылся, дрожа от холода. Затем повернулся, чтобы рассмотреть спину в потускневшем зеркале над раковиной. Позвоночник просматривался с анатомической четкостью. Крылопочки, мягкие и бесполезные, напоминали сжатые кулачки, выпирающие сквозь кожу. Он оделся и водружал шляпу на голову, когда заметил на тумбочке у Мероки маленькую черную книгу.
Что-то заставило его взять книгу в руки. Черный кожаный переплет сморщился и истрепался, как его докторская сумка. Кильон открыл Библию с опаской, ожидая подвоха: сейчас в лицо ему что-то вопьется. Бумага была тонкой до прозрачности: сквозь страницы просматривались буквы, напечатанные на обороте. Текст был напечатан плотными столбцами, в начале каждого параграфа стояли цифры, отдельные места были выделены жирным шрифтом или курсивом. Книга показалась Кильону старше Мероки, хотя почему – он объяснить не мог. Он листал ее, и в шорохе страниц слышалось что-то заговорщицкое.
«В ту пору, прежде чем открылись им врата рая, мужи и жены ходили аки дети. Так изобильны были плоды и дары рая, что жили они по сорок лет, иные еще дольше. В ту пору была Земля теплой, зеленой и синею, не счесть было уделов ее».
На скрипучих ступенях, потом в фойе послышались шаги. Кильон быстро захлопнул книгу. В дверь постучали. Кильон едва успел вернуть Библию на место, как в комнату вошла Мерока. Он бросил взгляд на тумбочку – книга лежала иначе, чем прежде, девушка непременно это заметит.
– Пора ехать, – объявила Мерока. – Я коней раздобыла.
Она не глядя потянулась за Библией и, нащупав, сунула ее в карман куртки.

Глава 6

Кильон впервые видел лошадь так близко. Призрачно-белые создания, с нелепо-тонкими ногами, узкими мордами, настороженно косящими темными глазами и трепещущими алыми ноздрями, казались не от мира сего. Он затолкал свою сумку в свободный отсек одной из чересседельных корзин, вставил ногу в стремена и – наверняка неуклюже – взобрался на коня. Несмотря на седло, он ощущал нетерпеливую дрожь скакуна, который бил копытом о землю, готовый к отправлению. Кильон знал, что тело у коня большое, сильное, а разум не развит, но простейшие команды понять способен. Владелец конюшни показал, как держать вожжи и научил останавливать коня, если понадобится. Мерока поедет первой, а его конь, как заверили в конюшне, за ее скакуном хоть в обрыв последует.
Благодаря приему антизональных препаратов симптомы перехода пока не ощущались. Вскоре путешественники уже ехали по Конеграду, по склону выступа спускаясь на землю. Мощеные улицы обледенели, рысью не поскачешь: слишком опасно. Пару раз, когда конь спотыкался, Кильон в панике натягивал поводья. Однако того, похоже, возмущало вмешательство всадника в его дела, и Кильон быстро усвоил: лучше довериться коню.
Через пару часов езды Кильон заметил, что дорога больше не поворачивает, а за придорожными домами уровень поверхности не ниже того, на котором они сейчас. Он с содроганием понял: они спустились с Клинка и едут по самой земле. Никакой видимой отметки перехода не было. Даже если бы имелось четко определенное основание, место, где заканчивался спиральный выступ, за тысячи лет ветра и люди засыпали его грязью и мусором. Из Конеграда Кильон с Мерокой еще точно не выбрались, значит теоретически были досягаемы для врагов. Реальная территория Богоскреба тянулась намного дальше геометрических границ его основания.
Чем дальше они ехали, тем пустыннее становилось вокруг. Улицы расширялись, просветы между домами увеличивались. Деревья постепенно превращались в лес, подступающий к городской черте. На страже усеянных скалами холмов стояли бледные часовые – телеграфные башни. Их венчали изогнутые рейки семафорного устройства: они непрерывно двигались, посылая сигналы следующей башне в цепи, – так новости и разведданные отправлялись далеко за пределы Клинка.
Теперь лошади скакали не по мостовой, а по утрамбованной земле. Опасность поскользнуться миновала, и Мерока изредка пускала коня рысью. Кильон неуклюже трясся в седле, пока чисто случайно не поймал ритм скачки. Он больше не мерз: и конь здорово грел, и физическая нагрузка помогала. Сейчас они ехали под несущими канатами, закрепленными на деревянных столбах. Бесчисленные корзины, груженные заготовленными дровами, поднимались на Клинок. Сотни канатных систем, подобных этой, кормили ненасытный Богоскреб топливом. Тянулись они со всех сторон, через бескрайние леса. Часть дров сгорала в печах Конеграда, другая – в бойлерной Тальвара, оставшееся – в электростанциях Неоновых Вершин. Корзины скрипели, и казалось – запас дров неистощим.
Через три часа скачки Кильон впервые почувствовал, что антизональные перестают действовать. Он принял еще одну таблетку и крикнул Мероке, чтобы она поступила так же. Но препарат не устранил зонального недомогания полностью. Опомнившись, Кильон глянул на механические часы, которые дал Тальвар, и увидел, что стрелки отклоняются. Выходит, они уже неподалеку от границы зоны.
Близился полдень, бледно-желтый диск солнца поднялся на максимальную высоту. Впереди маячил допотопный перевалочный пункт с дюжиной привязанных лошадей. За ним дорога становилась еще хуже. Кильон рассмотрел заросшие травой разломы и глубокие рытвины, появившиеся, судя по виду, лет сто назад.
Выяснилось, что дальше лошади не пойдут. Смену зон животные переносят намного хуже людей, а антизональные в ветеринарии – тема совершенно неисследованная. Кильон чувствовал: его лекарственный арсенал принесет коням больше вреда, чем пользы, да и Мерока оплатила поездку лишь до перевалочного пункта. Они спешились, привязали лошадей к свободным колышкам, вытащили из корзин свои вещи и зашли в помещение, чтобы перекусить. Наскоро поев, запили еду крепким кофе и собрались в путь.
Границу они пересекли по канатной дороге: влезли в корзину, пустой возвращавшуюся в лес. Так получилось быстрее, чем пешком, хотя пришлось карабкаться на шаткую платформу и забираться в движущийся контейнер. Задачу облегчила дверца с боку корзины. Придерживая шляпу, Кильон смотрел сверху на перевалочный пункт. Оказывается, он был двигателем канатной системы: в поле за ним табуны коней крутили огромное колесо, подсоединенное к системе.
– Я должен проверить твой уровень зонального недомогания, прежде чем мы пересечем границу, – сказал Кильон девушке.
Корзина, в которой они сидели, раскачивалась от ветра и жалобно скрипела.
– Все будет нормально, – отмахнулась Мерока. – На другой стороне полегчает. Раз ты в Парограде выжил, то и тут справишься.
– А техника там работает?
– Большей частью – да. Но техники не много, а имеющаяся зачастую попадает не в те руки. Ты еще не в безопасности.
После Неоновых Вершин для Кильона это был третий переход и, пожалуй, самый легкий. Впервые окружающая среда изменилась в лучшую сторону, приблизилась к привычным для него условиям. Уровень зонального недомогания следовало проверить у них обоих, но Кильон чувствовал: на внутриклеточном уровне его тело вздыхает с облегчением. Они словно поднялись на высокую гору, надышались опасно разреженного воздуха, а теперь снова спускались. Кровь так и пела у него в жилах.
– Я даже не представляю, куда мы попали. – Он неловко улыбнулся, признаваясь в своем невежестве. – Как называется это место, какую территорию занимает, кто здесь правит?
– Сказать мне особо нечего, Мясник. Здесь просто зоны, большинство протяженностью в сотни лиг, некоторые – больше. Та, где Напасть… О ней пока не будем. Правительства и Пограничного комитета здесь нет, да и, если подумать, нет ничего похожего на закон и порядок. Есть несколько городов вроде Гнезда Удачи, которые живут за счет заготовки и экспорта дров и огнесока на Богоскреб. Ну, еще несколько караванов торговцев-кочевников. Вот и вся цивилизация. Ясное дело, черепа не в счет.
– Кто такие черепа?
– Если нам повезет, ты об этом не узнаешь.
Покачиваясь, корзина доползла до перевалочного пункта с другой стороны границы. Он отличался от конеградского разве что большей примитивностью и заброшенностью. Когда приблизились к платформе, Мерока распахнула дверцу, и они выпрыгнули из корзины. Девушка едва успела ухватить Кильона за рукав: тот потерял равновесие и чуть не упал за невысокий бортик платформы.
– Да ты под своим костюмом сущий скелет, – проговорила она, медленно отпуская Кильона.
Они снова взяли напрокат лошадей и целый день скакали на запад от Клинка. Садящееся солнце щедро дарило золотисто-медовое сияние, но ни намека на тепло. Кильон поплотнее закутался в пальто и натянул шляпу почти до самого носа. Руки, сжимающие вожжи, окоченели.
Он дремал, убаюканный мерным шагом коня. Внезапно Мерока остановилась. Конь Кильона замер прежде, чем тот успел натянуть поводья. Опустив голову, конь так разочарованно нюхал сухую мерзлую землю, словно ожидал обнаружить зеленую траву. Ветер взметал пыль у него под копытами.
Путь они проделали немалый. В какой-то момент тропа отклонилась от канатной системы и проложила по равнине собственный извилистый маршрут. Остались позади редкие деревушки, перелески и рощицы, но до настоящих лесов было еще далеко. Последнюю пару лиг тропа немного поднималась, а теперь начался каменистый склон, усеянный валунами. Через несколько сот пядей тропа сливалась с дорогой, которой, судя по виду, часто пользовались. Мелово-желтую поверхность изрезали колеи повозок, но сейчас никого не было видно.
– Мы на месте, – уверенно объявила Мерока. – К утру подоспеют твои новые сопровождающие. Следующая остановка – Гнездо Удачи.
– При условии, что Фрей передал поручение.
– Фрей не подведет. В любом случае что-нибудь да придумаем. – Мерока вытащила ноги из стремян и тяжело спрыгнула на землю. – Все, привал! Условия не ахти, но потерпишь. – Она начала распаковывать переметную суму. – Если кого увидишь – сразу прячься.
Кильон кивнул, спешился – еще тяжелее Мероки – и вытащил из своей сумы все нужное для ночлега. Его конь фыркнул и побрел было прочь, но Кильон схватил узду и резко дернул: Мерока делала именно так. Девушка уже осматривала ложбинку в тени огромного, как дом, валуна, не заметную ни с тропы, ни с дороги.
Они разложили подстилки, соорудили из седел подушки и приготовились спать под открытым небом. Кильон знал: холодно будет даже под толстым одеялом, но утешался, что мерзнуть придется только одну ночь.
– Хочешь – спи, – проговорила Мерока таким тоном, будто сама спать не собиралась. – А хочешь – перекуси, если устроит холодное. Огонь разводить слишком рискованно.
Кильон огляделся и понял ее опасения. К ночи распогодилось. В западной части неба ярко сияла Венера, в восточной – поблескивал зловещий Марс. Скоро покажется одна из половин Луны, но пока еще просматривался Млечный Путь – россыпь звезд, жемчужным мостом перекинувшаяся через небосвод. В общем, для любителей астрономии ночь прекрасная, для желающих затаиться – не очень. Даже если развести костер в укромном месте, дым будет виден издалека и привлечет ненужное внимание.
– Как ты себя чувствуешь?
– Нормально, Мясник. Ты о себе беспокойся. – Сняв с коня узду, Мерока накинула на него кожаный недоуздок, в котором тот мог пощипать то немногое, что разыщет. Веревку она не привязала, оставив волочиться по земле. Конь воспримет это как сигнал и далеко не уйдет.
У его спутницы аппетита не было, и Кильон принялся за паек в одиночку, не переживая, что еда холодная и несвежая. Пока он ел, стемнело еще больше. Изредка над головой проносилась летучая мышь или ночная птица, то и дело слышалось сопение любопытного зверька, копошащегося во тьме. Наверняка вокруг рыскали твари куда опаснее, но Мерока не волновалась, и Кильон последовал ее примеру. В любом случае кони почуют хищников и предупредят.
Спать не хотелось, и Кильон бродил вокруг их маленького лагеря, пока не поднялся на возвышение пядей в шесть.
– Далеко не забредай, – негромко окрикнула его Мерока.
– Только посмотрю, куда мы заехали, – отозвался он.
С тех пор как они спустились на поверхность земли, Кильон почти не оглядывался на Клинок, предпочитал думать о трудностях путешествия и не вспоминать, сколь крохотный отрезок они преодолели. Теперь он чувствовал, что первый этап его бегства близится к концу, и решил посмотреть правде в глаза. Утром он будет среди друзей – по крайней мере, среди тех, кто приютит и оценит его умения.
Лишь пятнадцать лиг отделяло их с Мерокой от основания Клинка, максимальная ширина которого была тоже пятнадцать лиг. Со стилобата он тянулся в небеса, плавно сужаясь до трети лиги в пятидесяти лигах над землей. На этой высоте Клинок не обрывался. Сохраняя ширину в треть лиги, он уходил выше. Черная, тонкая, как перо, колонна пронзала атмосферу и исчезала в непроницаемом космическом вакууме. Даже неосвещенный Клинок выделялся бы на фоне темнеющего пурпурного неба. Однако бо́льшая его часть ослепительно сияла огнями цивилизации.
Городские огни сияли и переливались. Кильон разглядывал Клинок снизу вверх, определял зоны и их внутренние области по карте, которую помнил наизусть, учитывая, что с другой позиции легко ошибиться и в знакомых масштабах, и в знакомых высотах. Он вроде бы отыскал Неоновые Вершины, которые начинались лигах в пяти-шести от основания и заканчивались там, где неоновое сияние встречалось с ослепительно-яркими холодными огнями Схемограда. Под Неоновыми Вершинами остывающими углями мерцали огни Парограда, а еще ниже Конеград фактически тонул во мраке: его костры и факелы едва виднелись издали. Спиральная поверхность Клинка – витой выступ, по часовой стрелке восходящий от основания к вершине, – просматривалась только там, где ее подчеркивали массивы домов или бледный поднимающийся вектор электропоезда. Лишь считаное число домов дотягивались от выступа одной зоны к следующему.
Максимально широкий у основания, выступ сужался параллельно сужению самого Клинка. Даже с небольшого расстояния городские зоны напоминали тонкое световое покрытие, люминесцентную обмотку на винтообразной колонне. Не верилось, что люди способны жить и работать на тех высоких ярусах, что они не терзаются вечным страхом о бессчетных лигах, отделяющих от земли. Просто какое-то массовое бегство от реальности! Однако на самом Клинке все ощущалось совершенно иначе – и на Неоновых Вершинах, и в Парограде, и даже среди мерцающей плазмы Схемограда. Как ни сужались ярусы, для частой сети улиц места хватало. Края обычно загораживал как минимум один ряд зданий, поэтому страхи забывались без особых усилий. Разумеется, на каждом витке вокруг Клинка выступы поддерживала стена, но чаще всего эту роль играла темная скала, нависающая над улицами и домами, либо ее маскировали баррикады высоких сооружений для лифтов и фуникулеров. В большинстве случаев удавалось не думать ни о стене, ни о зонах, «парящих» в вышине.
Метка, сингулярная точка, где зоны сжимаются с невероятной, недокументируемой компактностью, лежала в недрах стилобата и сейчас оказалась на уровне глаз Кильона. Он представлял ее кипучим, бурлящим узлом, из которого исходили зоны, постепенно становясь больше и стабильнее в тектоморфизме. Их глубинная сущность – то есть уровень технологического развития каждой, – насколько удалось установить, определялась случайными факторами. Но будь случайность единственным фактором, развитые и неразвитые общества существовали бы вперемешку, безотносительно к их вертикальному расположению. Ничто не объясняло, почему ангелы занимают высоты Небесных Этажей или почему кони – главная тягловая сила у основания Клинка. Впрочем, дело было скорее в некоем реальном порядке вещей, чем в простом стечении обстоятельств. Об этом говорили темные пятна на освещенной поверхности Клинка – места́, где никто не жил и ничто не двигалось. Такие мертвые участки имелись на всех без исключения Этажах, вплоть до Небесных.
Зоны определяли основные уровни развития, но сам технологический потенциал еще не гарантировал, что зона пригодна для жизни людей. Зона вроде Конеграда, где ничего сложного не работало, могла существовать лишь у основания Клинка, где имелось самое необходимое – воздух, вода, источники тепла. Все добывалось и перевозилось простейшими устройствами. Плюс к тому возможность продавать сырье и товары в прилегающих к границе поселениях вроде деревушек, мимо которых проезжали Мерока с Кильоном.
По тем же причинам ангелы и другие постлюди, хоть и могли существовать ниже Небесных Вершин, ничего от этого не выигрывали и, вполне логично, не желали дышать тем же воздухом, что примитивные недочеловеки. Они жили на недоступной другим высоте и с упоением парили там, где небо ярко-синее, а теплый воздух, поднимающийся с нижних уровней, создает идеальные условия для полетов. Кильон видел их и сейчас – крошечные точки, облетающие сужающуюся колонну, мерцающие, как последние тлеющие угли.
Он вспомнил ангела, который упал с тех высот на выступ Неоновых Вершин и чье предсмертное послание и привело его, Кильона, в эту глухомань.
От созерцания Клинка его оторвала Мерока. Девушка приблизилась неслышно, хотя вряд ли бы он расслышал ее шаги – настолько отрешился от всего вокруг. Кильон вздрогнул и заставил себя успокоиться.
– Тоска по дому – штука жуткая, – проговорила Мерока.
– Думаешь, я уже тоскую по дому?
– Тут и думать нечего. У тебя, Мясник, все на лице написано. Ты спрашиваешь себя: «А не перестраховался ли я? Может, следовало остаться?»
Ее тон задел Кильона.
– О том, чтобы остаться, речь не шла. Я хорошо понимал, во что ввязываюсь.
– Да у тебя комок в горле и слезы на глазах!
– Тебе виднее. – Кильон отвернулся, злясь, что позволил Мероке себя поддеть. – Чужую тоску по дому ты мигом подмечаешь, но не признаешься, что сама ее чувствуешь, так ведь?
– Замолчи, – велела Мерока.
– С удовольствием. Но лучше не затевай разговор, если особого желания разговаривать нет…
– Я сказала – тихо! Похоже, что-то приближается.
– Что-то? – севшим голосом пробормотал Кильон.
– Да, по дороге. – Мерока кивнула во тьму. – Разыщи коня и приведи его в лагерь. И смотри, шум не поднимай.
Далеко конь не ушел: помешала веревка. К лагерю он брел безропотно. Мерока привела своего коня, светлая шкура которого в свете звезд казалась призрачной. Лишь тогда Кильон расслышал в ночи стук копыт и колес, гул мотора и крики.
Коней они привязали там, где не увидят с дороги, а сами затаились у своих импровизированных постелей.
– По-твоему, кто это? – шепотом спросил Кильон. – Те, кого мы должны встретить?
– Нет, для них рановато.
– Может, поручение не так передали?
– Это не они. Объясняю: слишком много лошадей, слишком много колес.
Грохот усиливался, затихал, порой пропадал начисто, появлялся снова и каждый раз ближе. Обрывки разговоров распадались на части, которые Кильон вроде бы понимал. Выговор грубый, гортанный – слова усекались до одной гласной и выразительного рыка.
– Слушай, если кони напугаются и дело примет скверный оборот – прячься, – сказала Мерока. – Если все обойдется, я трижды выстрелю.
– А если я не услышу трех выстрелов?
– Что ж, тогда приятно было познакомиться.
Тут Кильон заметил движение: вдали мерцали факелы. Мерока медленно двинулась прочь от лагеря, потом замерла и припала к земле, глядя на место, где тропа соединялась с дорогой. Сейчас тропки напоминали ручейки ртути, мерцающие среди тенистого мрака. Раздался щелчок – девушка сняла пистолет с предохранителя. Ее силуэт был виден на фоне пурпурного горизонта, но, если Мерока не станет шевелиться, ее будет не отличить от валуна.
Пока лошади и повозки не приблизились вплотную, Кильон подбежал к Мероке, распластался рядом и вытащил ангельский пистолет.
– Зря это ты, – прошипела Мерока.
– Я с тобой. Если тебя убьют, сколько я один продержусь?
Девушка промолчала, и Кильону пришлось самому искать ответ на свой вопрос. Грохот и топот приближающейся процессии усилились, тьму рассеял свет факелов, отбрасывающих на дорогу мрачный отблеск. К шуму прибавились резкие звуки – вой двигателей и гудки. Кильон услышал грубый пьяный хохот.
Постепенно картина прояснилась. Впереди скакали всадники в красно-белых доспехах. Мускулистые тела коней почти полностью скрывались под хитро сочлененными пластинами, к которым для пущего эффекта привязали и прибили звериные кости. Верхняя часть лиц всадников пряталась под металлическими масками. Пустыми глазницами и оскаленными зубами маски напоминали черепа, а кое-где черепа действительно использовались. За авангардом, с сопровождающими на конях и самоходных аппаратах по обоим флангам, катились тяжелые повозки, запряженные где парой, а где и шестеркой лошадей. Большинство повозок состояли из широкой огороженной платформы с палаткой или деревянным домиком посредине. По краям платформы восседали бандитского вида охранники, вооруженные очень по-разному. У одних были мечи и пики, у других – пистолеты, ружья и ручные пулеметы. По углам повозок располагалась артиллерия – вращающиеся пушки или жуткие многоствольные картечницы со щитками и двуручными рукоятками. Часть всадников держали в руках треугольные вымпелы, знамена и флаги развевались над домиками в глубине повозок. Факелы – в руках у всадников или прикрепленные к повозкам – освещали процессию дрожащим оранжевым светом. Трициклы и квадроциклы, движущиеся в колонне, казались развалюхами, сваренными из металлолома. К опорным шасси крепились рамы с пулеметами, пиками и таранами. Трициклы и квадроциклы ехали быстро, словно не могли замедлиться до скорости коней и повозок. Они то и дело сворачивали, описывали кольца и восьмерки, подвеска постоянно их подбрасывала, ездоки с трудом удерживались на сиденьях. Колонна приближалась, и Кильону казалось непостижимым, что их с Мерокой не заметят.
– Черепа, – прошептала Мерока.
– Те, с которыми мне не следовало встречаться?
– Ну, я надеялась, что мы не пересечемся. – Девушка держала пистолет прямо перед собой, у самого лица, почти касаясь земли. – Лежи смирно, помалкивай, глядишь, и обойдется. Похоже, они куда-то спешат. Черепа ищут приключений, только когда в драчливом настроении.
– Что это за настроение?
– Молчи!
Голова колонны поравнялась с ними. Шума и света хватало, и Кильон боялся, что вот-вот заржут спрятанные их кони, один или оба сразу. Вообще-то, черепа своим грохотом могли заглушить ржание, но охранники по углам повозок казались трезвыми и бдительными. Кильон сомневался, что здесь работают приборы ночного видения, но чувствовал себя яркой теплой точкой на фоне остывающей земли.
Однако колонна двигалась дальше, и коней Мероки и Кильона слышно не было. Мимо громыхали дюжины повозок, каждая на вид больше предыдущей. Последние лошадям тянуть было не под силу, поэтому использовались тракторы: черные громадины крутили металлическими маховиками, с фырканьем выбрасывая клубы белесого пара. Следом за тракторами двигались повозки с большими, как дома, клетками. За их прутьями жались друг к другу люди в лохмотьях, закованные в кандалы и связанные вместе.
– Пленные, – пояснила Мерока, словно это вызывало сомнения. – Черепа их покупают по дороге в городах и деревнях. А то и силой забирают.
– Они чем-то провинились?
– Кто да, кто нет. – Мерока помолчала. – А кто просто сбежать не успел.
– Что с ними будет?
– Ничего хорошего.
– Лучше скажи, Мерока. Хочу знать, чем рискую.
Девушка тяжело вздохнула, глядя на окутанную пылью и паром колонну.
– Некоторых, в основном женщин, черепа продадут в рабство или возьмут себе в услужение.
– Почему эти черепа такие?
– Большинство от природы угрюмые злыдни. Любой, кого выгоняют из нормального поселения – убийца, вор, насильник, – имеет отличные шансы оказаться среди черепов. Если поначалу новенькие лишь потенциальные психопаты, то потом, когда их напичкают дурью, на которой сидят остальные, начинают пускать слюни и щериться, будто с рождения идиоты.
– О какой дури ты говоришь?
– Не о простых антизональных и не о растительных аналогах, Мясник. Грязные дела заставляют черепов кочевать из зоны в зону. Нормальных лекарств не достать, вот они и химичат. Готовят дурь сами или принимают то, что борги дают в обмен на пленных. Постепенно в голове все мешается, мозги отшибает напрочь. Не забывай еще о разном прочем дерьме, которым они себя потчуют.
– Боргов ты упоминала еще у Фрея. Кто они такие?
– Не кто, а что, Мясник. Долбанутые биомеханические машины. Но тебе из-за них волноваться не надо.
– Как не надо было волноваться из-за черепов?
– Черепа шарятся всюду, а боргам глубоко в эту зону не проникнуть.
Почти все клетки уже проехали. Замыкали караван конные повозки поменьше. Кильон понемногу успокаивался, чувствуя, что их не заметят. Большая шумная часть колонны ушла вперед, а их с Мерокой коням хватало примитивной хитрости стоять тихо. Кильон глянул на последнюю, самую маленькую клетку. Наполовину меньше предыдущих, она вмещала, как ему сперва почудилось, лишь одну пленницу – девушку в рваном платье или в плаще с оторванными рукавами, не то лысую, не то бритую наголо. Она держалась за прутья худыми, но мускулистыми руками. Нет, девушка не одна! В ее подол вцепился ребенок. Мальчик или девочка – определить невозможно: он был в лохмотьях, грива спутанных черных волос скрывала лицо. Ребенку было года четыре, максимум пять, а матери, если та девушка и впрямь его мать, – от силы пятнадцать.
– Что станет с ними? – Кильон кивком указал на девушку с ребенком.
– Что-что… В рабство попадут.
– Ужас!
– Добро пожаловать в реальную жизнь, Мясник! Хочешь воззвать к совести черепов – вперед с песней! Только сперва я удочки смотаю, ладно?
– Выходит, нужно спокойно и безропотно смотреть на то, что они творят?
– Черепа повсюду, Мясник. Они хозяева Внешней Зоны. Разозлишь одного – молва мигом разлетится. Не страшно, если безвылазно на Клинке сидеть. Но мне-то нужно на жизнь зарабатывать.
Колонна уходила. Последние повозки и всадники с грохотом и криками исчезали во мраке. Вскоре дикие вопли затихли, но Кильон еще видел девушку с ребенком в клетке. Казалось, она смотрит прямо на него, словно что-то видит во мраке. Он вздрогнул, заверив себя, что ему чудится, а потом девушка медленно повернулась в сторону движения и притянула ребенка к себе. Кильон увидел ее затылок и во тьме разобрал не то большой шрам, не то родимое пятно от макушки до шеи.
Его так и подмывало что-нибудь предпринять, но он понимал: это бесполезно, Мерока права. Каким нелепым он, наверное, казался ей сейчас: городской хлыщ, бурно возмущающийся бесчеловечной жестокостью, которую только что заметил. А ведь жестокость существует давно, не годами, не десятилетиями, а тысячелетиями. Жестокость и несправедливость собирали страшный урожай беспрестанно, каждую секунду его жизни.
– Знаю, это дико, – проговорила Мерока, когда шум каравана почти стих, – но привыкнуть можно. Либо привыкаешь, либо сходишь с ума. Я выбор уже сделала.
– Не мне тебя судить.
Они поднялись и убрали оружие.
– Не думай, что мне плевать… Просто их много, а нас слишком мало. – После каждого предложения Мерока делала паузы, с заметным трудом подбирая слова. – Вот если бы жители Клинка объединились, собрали армию… спустились сюда – что-то, может, и получилось бы. А это разве возможно? Черта с два! Рой простит нас раньше, чем это случится.
– Что еще за Рой?
– Рой – это то, из-за чего тебе, Мясник, не следует волноваться.

Глава 7

На рассвете Кильона разбудило ржание. Кони чего-то испугались, и среди еще не развеявшейся тьмы он слышал сердитое бормотание Мероки, пытающейся их утихомирить. Выбравшись из-под теплого одеяла, Кильон поежился от предрассветной прохлады. Кружилась голова, словно он слишком резко вскочил. Что встревожило коней? Он глянул на дорогу – пусто. Еще одного каравана черепов слышно точно не было.
С трудом вглядываясь в темноту, на ватных ногах Кильон побрел на шум. Мерока гладила испуганных коней по мордам, стараясь успокоить. Те били копытами, дико сверкали глазами, скалили зубы, прижимали уши к головам.
– Что-то раздражает их, Мясник. – Мерока выбилась из сил, пытаясь усмирить отчаянно рвущихся из рук лошадей.
– Похоже на то. – Он покрепче перехватил поводья своего коня и прижал ладонь к его блестящей от пота шее. Лошадиное сердце стучало, как часы, заведенные слишком сильно. – Что-нибудь видела или слышала?
– Всю ночь было тихо, как в склепе. Потом кони начали эту свистопляску.
У Кильона мелькнула одна мысль, но он решил пока ею не делиться.
– Как ты себя чувствуешь, Мерока?
– Словно всю ночь не спала. Да и предыдущую тоже.
– Я имел в виду помимо этого.
Девушка повернулась к нему. Лицо ее, обычно бесстрастное, выражало недоумение.
– Почему ты об этом спрашиваешь?
– Да потому, что сам неважно себя чувствую. Либо съел что-то несвежее, либо… – Не выпуская коня, Кильон свободной рукой засучил рукав и глянул на часы.
Стрелки и циферблаты отливали бирюзовым. Лошадь рвалась из рук, и рассмотреть время было трудно. Кильон сосредоточился и наконец понял, что к чему. Часы показывали разное время, минутные стрелки больше не двигались синхронно. Разница между самыми спешащими и самыми отстающими часами уже составила пятнадцать минут.
– Что-то не так?
– Перед тем как заснуть, я проверял синхронность. Тогда все часы шли одинаково. А сейчас… разбегаются. – Кильон с трудом подбирал слова; казалось, высказав свое подозрение, он воплотит его в реальность. – У меня симптомы, похожие на зональное недомогание. Часы подтверждают: что-то происходит. Кони нервничают. Животные чувствуют такие явления раньше людей и машин.
– Может, это просто порыв.
– Ну, может, и так, – согласился Кильон, а сам вспомнил подозрение Фрея о том, что приближается нечто глобальное. Что-то куда серьезнее простого порыва. – Думаю, у нас неприятности, – проговорил он. – Я должен оценить динамику изменений и просчитать дозу антизональных для нас обоих.
Едва он это сказал, из коней словно пар выпустили. Они перестали бить копытами и трясти головами. Зрачки у них сузились, уши поднялись. Животные фыркали и сопели, показывая людям, что отнюдь не спокойны, но то, что их взволновало, временно исчезло.
У Кильона до сих пор кружилась голова и дрожали ноги, однако недомогание постепенно проходило. Он отпустил коня побродить и подвел часы, выставив на всех более-менее точное время. Теперь он будет внимательно за ними следить.
– Что ты сказал?
– Может, это был и впрямь порыв.
– Да, порывы случаются. Я чувствую себя нормально, а ты?
– Что-то накатывало, но уже проходит.
– Небось граница подтягивалась к нам на пару мгновений, а потом вернулась обратно.
Кильон снова прислушался к ночи – тишина.
– Думаю, заснуть мне больше не удастся. Сна ни в одном глазу.
– Ждать еще долго. За тобой не скоро приедут.
– Ничего страшного. Может, это тебе стоит передохнуть, а я за лошадьми пригляжу.
– Ну, если ты настаиваешь… – подумав, согласилась Мерока. – Только, чур, не дремать.
– И не собираюсь, уж поверь.
Кони более-менее успокоились, и довольная Мерока скользнула под одеяло. Кильон наблюдал за ее темным силуэтом, прислушиваясь к дыханию девушки. Наконец оно выровнялось: Мерока заснула. Тяжелый день ждал и ее: предстояло в одиночку вернуть обоих коней к подножию Клинка – на одном ехать, другого вести в поводу.
Кильон нашел удобный пригорок и опустился на него. Голова работала, словно в турборежиме. Лошади сопели и фыркали, но слушались. Короткой памяти животных впору позавидовать. Он снова глянул на часы. Светящиеся точки циферблата напоминали круглое созвездие. Все стрелки двигались синхронно. Часы собирали так, чтобы на зональные изменения они реагировали чуть иначе, а не спешили или отставали в унисон. Ради этого их и купили. Тем не менее определить по ним время было непросто; проконтролировать, что они заведены и идут, – тоже. Гражданам Неоновых Вершин на часы смотреть лень. Они уверены, что вездесущий Пограничный комитет оперативно уведомит их о зональном сдвиге. Большинство носят часы в качестве модного аксессуара и едва помнят, как определять время. То же самое в разной степени относится к другим районам. Зато во Внешней Зоне все решают только часы. Здесь нет Пограничного комитета, и Кильону оставалось полагаться лишь на себя, решая, когда принять антизональные, какие и в какой дозировке.
Следующий сдвиг подкатил так внезапно, что часы едва успели среагировать. Если в прошлый раз у Кильона закружилась голова, то сейчас он почувствовал жуткое давление в глазах и непроизвольно охнул: такой сильной и неожиданной была боль. Встать Кильона подви́г летательный рефлекс, а не осознанное желание. Он сжал виски – боль усилилась, превратившись в клин, который вонзился в мозг меж полушариями. Подкатила рвота. Шатаясь, Кильон побрел, не разбирая дороги. Казалось, земля лихо накренилась, приподнявшись к небу. Он повернулся вокруг своей оси, борясь с рвотой, и увидел коней, черными мешками лежащих на земле, словно их пристрелили. Мертвы они или без сознания, Кильон не знал, но чувствовал: если не удержится на ногах, станет таким же бессильным мешком. Он уже двигался как во сне, словно разум отторгал реальность, сметая защитные барьеры.
Кильон разыскал Мероку. С той творилось неладное. Обессиленная и беспомощная, девушка билась в конвульсиях под одеялом. Ее зональная выносливость была куда ниже, чем у Кильона. Если он страдал от боли и дезориентации, то Мерока без немедленного введения лекарства долго не протянет. Но лучше не давать ей ничего, чем ошибиться с препаратом. Кильон опустился на колени и коснулся Мероки, надеясь успокоить или хоть привести в сознание, но девушка продолжала биться в судорогах. Он дотронулся до ее рта – ладонь обрызгала кровавая слюна.
Их захлестнул не порыв. Порыв сравним с волной, разбивающейся о берег. Сейчас разразился потоп: другая зона поглощала ту, в которой они находились. И потоп не думал отступать: предыдущая конфигурация зон не восстанавливалась.
Жгучая резь в животе заставила Кильона согнуться пополам. Его вырвало. Головная боль, слабость, дезориентация не отпускали, а вот тошнота немного улеглась. Он заставил себя наклонить голову и посмотреть на часы. Сдвиг начался менее минуты назад – стрелки толком отклониться не успели. Впрочем, секундные по-прежнему бежали – ни одни часы не остановились. Случись такое с одними часами, еще можно было бы подумать о сдвиге в сторону менее развитой зоны, где простейший часовой механизм не работает ввиду чрезмерной замысловатости. Раз тикали все часы, напрашивался обратный вывод. Сдвиг произошел в сторону другой, более развитой зоны, где часовые механизмы работают лучше и легче. Условия стали благоприятнее, кулачки и шестеренки, словно обрадовавшись, крутились быстрее, чем следовало.
Кильон потянулся к сумке и дрожащими пальцами открыл ее. Поле зрения резко сузилось, координация движений ухудшилась. Неуверенно, как пьяный, он нащупал держатели с антизональными средствами – пузырьки с резиновыми пробками и шприцы. Нащупал, но с трудом фокусировал на них взгляд. Снова посмотрел на часы: ни одни не остановились. Минутные стрелки побежали вразнобой, секундные закружились с ощутимо разной скоростью. Кильон вытащил шприц, воткнул в пузырек и набрал густую, как смола, жидкость.
Интуиция подсказывала: сперва нужно ввести лекарство себе. Он ведь врач, Мерока – пациент. Но Кильон склонился над девушкой, придержал, чтобы не дергалась, откинул одеяло и, поймав ее руку, засучил рукав. Потом нащупал вену, вонзил иглу и нажал на поршень. Все это время зажатый в его собственной руке шприц казался далеким-далеким, как блестящая стеклянная игрушка, которую к глазам не поднести. Тело Мероки словно тянулось до самого горизонта.
Лекарство подействовало быстро, конвульсии у Мероки стали слабее и реже. Кильон облегченно вздохнул и поднялся, надеясь, что поступил правильно. Сразу ведь не определишь: даже неточно подобранные антизональные поначалу успокаивают, и врач думает, что принял верное решение. Он снова посмотрел на часы и с облегчением отметил, что стрелки ведут себя по-прежнему.
Кильон сделал себе укол другим шприцем и убрал оба в соответствующие отсеки. Раз нет возможности стерилизовать их, нужно хоть убедиться, что для Мероки использован один шприц, для себя – другой.
Облегчение наступило почти мгновенно. Зрение прояснилось, головная боль стихла. Слабость, замедленность мыслей и движений пройдут не сразу, но если он угадал с препаратом, то постепенно избавится от очевидных симптомов зонального недомогания. Пока обстановка не изменится – в лучшую или худшую сторону, – у лекарства есть время выветриться.
Кони так и валялись на земле, безучастные, словно тени. Может, они впрямь погибли – Кильон не заметил, чтобы они дышали. У Мероки дела шли получше: она уже не билась в конвульсиях, а лежала на боку, будто наблюдала, как он вводит себе антизональные.
Когда Кильон подошел к девушке, она провела рукой по лицу. На востоке небо посветлело, и он увидел, что ее глаза открыты, а вокруг рта размазана кровь.
– Состояние – швах, – неразборчиво пробормотала Мерока.
– Ты язык прикусила.
– Что случилось?
– Порыв вернулся. – Кильон опустился на колени рядом с ней. – И на этот раз посильнее. Тебя он парализовал, не дав проснуться. Боюсь, кони погибли. Я рискнул предположить, что это сдвиг вверх, и, к счастью, кажется, не ошибся. Нам обоим я ввел антизональное, которое счел подходящими.
– Чувствую себя хреново.
– Ты не поверишь, но это хороший знак. Сесть можешь?
Мерока попробовала, застонав лишь раз.
– Грудь болит.
– Возможно, поранилась, когда билась в судорогах, – сломала ребро или мышцу растянула. Я помог тебе, но недостаточно быстро.
– Да уж, небось и своих проблем хватало. – Мерока осторожно выскребла песок их уголков глаз. – Ты молодец, Мясник, рассудил правильно.
– Надеюсь. Когда рассветет, осмотрю тебя получше. Может, пойму, что у тебя повреждено. Пока лучше сидеть здесь и контролировать наше состояние. Если я переборщил с антизональным, придется ввести корректирующую дозу. – Кильон постучал по нескольким часам на оголенном запястье. – Это скоро выяснится.
Мерока поднялась:
– Нет, так не пойдет.
– Мы же не собирались сниматься с места, пока за мной не приедут твои друзья. Произошел зональный сдвиг, но больше ничего не изменилось. Боишься, что они теперь сюда не доберутся?
– У них есть лекарства. Не такие классные, как твои городские, но им, чтобы добраться сюда, хватит.
– Тогда в чем дело?
– Вроде ты сказал – сдвиг в прогрессивную сторону?
– Да, по всей вероятности. В противном случае нам с тобой стало бы хуже.
– Большой сдвиг?
– Не знаю. Определить не успел, времени не хватило. Поэтому не исключаю, что превысил дозу или, наоборот, занизил. Но интенсивность симптомов… Судя по ней, сдвиг немаленький.
– Дело серьезнее, чем при переходе с Неоновых Вершин в Схемоград?
– Полагаю, намного серьезнее.
– Настолько, что борги теперь могут здесь существовать, хотя прежде не могли?
– Вот уж не знаю. С боргами я не сталкивался. – Кильон остановился. Следующая фраза повисла в воздухе. – А не пора ли нам в путь?
– Нужно глянуть на коней.
Кильон положил ей руку на плечо:
– Тебе нужно сидеть спокойно, пока не убедимся, что я угадал с дозой.
Мерока оттолкнула его руку и поднялась легче, чем Кильон считал возможным. Он с изумлением наблюдал, как она заковыляла к неподвижным коням. Девушка шаталась, спотыкалась, но сумела не упасть. Либо у нее развилась неожиданная, невероятная с точки зрения медицины выносливость к смене зон, либо дело в железной воле. Неплохое самочувствие и полный контроль над своим телом не давали Кильону никаких преимуществ.
Мерока доковыляла до лежащих лошадей, опустилась на колени и коснулась шеи коня, на котором ехал Кильон, прижав руку под жесткой выпуклостью щеки. Через несколько секунд она молча проверила своего коня.
– Оба мертвы.
– Жаль, но я не удивлен.
Мерока встала.
– И лекарства твои не помогли бы?
– Человеческие антизональные даже мартышкам не помогают. Ты как, сможешь вернуться пешком?
– Кто говорил о возвращении?
– Мы же так договорились. Ты передаешь меня кочевникам, которые вот-вот появятся, и возвращаешься на Клинок.
– Ситуация изменилась. – Бросив лошадей, Мерока зашагала вверх по склону. – Здесь оставаться нельзя. Только не сейчас, когда, возможно, сюда направляются борги!
– А как же те люди? Они будут искать нас здесь. – Кильон шел следом за девушкой.
– Ну, они сообразят, что у нас изменились планы. Если поедут оттуда, – Мерока показала на дорогу, – то как ошалелые от старой границы примчатся. Оттуда полно маршрутов в обход этого места.
– Значит, мы с ними никогда не встретимся?
– Я так не говорила. Просто теперь нужно быть гибкими. Можно встретиться в другом месте, лиг за десять-двенадцать отсюда. Я там уже бывала. Туда они и направятся, если сдвиг повторится.
– А если их там не будет?
– Тогда придется завести новых друзей, таких, чтобы подвезли тебя к Гнезду Удачи. – Мерока замолчала на полуслове. Она явно собиралась сказать что-то еще, но передумала. – Эй, Мясник, похоже, тебе стоит это увидеть.
– Что увидеть?
– Лучше иди сюда!
Кильон встал рядом с Мерокой. Чуть раньше на том же самом месте стоял он сам и разглядывал Клинок. Город все так же тянулся ввысь на фоне утреннего неба с бордово-оранжевыми разводами. Инкрустированный световыми пятнами Клинок пронзал кору Земли и поблескивал в холодной дали, слишком близкий, чтобы Кильон почувствовал себя покрывшим приличное расстояние, и слишком недосягаемый, чтобы сулить убежище.
– По крайней мере, Клинок, похоже, не задело, – отметил Кильон.
– Да ты смотри, смотри.
Кильон послушался и вскоре понял, о чем говорит Мерока. Буквально через несколько секунд у него на глазах погас освещенный участок, полоса огней – целый район или жилой массив – неожиданно померкла. Больше огни не зажглись, и участок превратился в черную линию, рассекающую Клинок. На глазах у Кильона чуть ниже первой полосы возникла вторая. На сей раз огни мигали, словно древний перегруженный генератор то отключался, то включался снова, пока наконец не капитулировал перед тьмой. Двумя полосами дело не ограничилось. Во внешне разрозненных частях Клинка появились темные прямоугольники и квадраты, причем не только на Неоновых Вершинах, но и выше – и в районах Схемограда, и даже у ангелов. Квадраты и прямоугольники словно выпускали побеги, соединяющие разрозненные темные участки. Тьма сжимала свет в узкие полоски и суетливые пятна, точно людей, которых армии наемников сгоняли в душные загоны. Светящиеся точки и полоски исчезали на глазах, по всему Клинку увеличилась скорость затемнения. Пострадала каждая часть города, независимо от доминирующей технологии. Особых проблем не возникло лишь на нижних ярусах, освещенных газом и факелами, но их доля в сиянии Клинка была так мала и незаметна, что казалось – тьма их уже проглотила. Ярчайшие огни погасли – электрические, неоновые и плазменные секции погрузились во мрак, – слабые, красноватые лампы и факелы впервые ничто не затмевало, но их тусклое оранжевое сияние гасло прямо у поверхности Клинка. Остальная часть огромной колонны была уныло темной.
Потом Кильон увидел ангелов. Раньше они кружили на большой высоте – крошечные точки с крыльями, излучающими сияние пастельных тонов. Сейчас они просто падали в восходящие воздушные потоки, даже валились. Крылышки мерцали и растворялись во мраке.
– Похоже, вовремя ты слинял, – задумчиво пробормотала Мерока.
Кильон ответил не сразу, глубоко потрясенный бесцеремонной жестокостью ее слов. Он уже становился свидетелем порывов и сдвигов, которые нарушали жизнь части города, но ничего даже примерно сопоставимого с нынешним затемнением не видел. Подобного не наблюдали поколениями, если не веками. И дело было не в сильном, но кратковременном спазме – Метка не расползлась с внезапной яростью, прежде чем вернуться к нормальному состоянию. В этом случае огни бы уже загорелись снова, а сейчас мрак сгущался с каждой минутой. На разных высотах сохранились отдельные освещенные точки, но казалось – и их вот-вот проглотит тьма.
– Думаешь, я беспокоюсь о себе? – начал было Кильон и замолк. Пусть Мерока ответит, а он обернет ее слова против нее же самой. – Это же город, Мерока. Там тридцать миллионов жителей. Сейчас большинству грозит приступ чудовищного зонального недомогания; нам с тобой его пережить помогли лекарства – или чувство, что внезапно отказала привычная система жизнеобеспечения. Или и то и другое. – Кильон остановился. – Воздух. Вода. Лекарства. Всего этого люди лишены, пока зоны не восстановятся. Если они вообще восстановятся.
Кильон говорил с холодной решимостью, едва узнавая свой голос.
– Людям уже плохо, а будет очень-очень плохо. Каждому, за исключением тех немногих, кто получит помощь. В Пограничном комитете не ошиблись, предсказав большую беду. Но они не ожидали, что она будет настолько огромной. Мерока, это же конец всего сущего…
– Мясник, проблему решат. Огоньки снова зажгутся.
– Очнись, Мерока, мы с Фреем говорили об этом. Власти знали, что грядет беда. Они ждали и готовились. Не к частичным изменениям границ, а к настоящей катастрофе. Отсюда и нехватка лекарств. Власти запасали антизональные, понимая, какие испытания близятся.
– Значит, все путем, ситуация под контролем.
– Взгляни! – Кильон рывком развернул девушку к темнеющей на глазах колонне. – Ситуация ухудшается! Огней меньше, чем минуту назад. Участки, которые до сих пор держались, темнеют. Это похоже на «под контролем»? Похоже, что город вот-вот оправится от шока и заживет как прежде?
– Затемнение-то считаные минуты длится.
Кильон понимал: Мерока права – делать выводы рановато, но душу терзало мрачное предчувствие, что быстро ситуация не изменится.
– Даже если лекарства припасены, их все равно не хватит. Хорошо бы самим властям хватило, не то что каждому жителю.
– Сейчас это не наша проблема, – заявила Мерока. – Отсюда не следует, что мне плевать, ясно? И не следует, что у меня нет сердца. Но зональный сдвиг случился и здесь, и вокруг нас не было города, чтобы где-то в нем спрятаться.
– У нас есть лекарства, – напомнил Кильон.
Мерока сделала глубокий вдох:
– Городу мы сейчас не поможем. Без лошадей обратный путь займет дня два, не меньше. А потом? Надолго ли хватит содержимого твоей сумчонки?
– Если бы я мог что-то сделать… – Кильон понимал, что его запас антизональных тает уже оттого, что теперь нужно поддерживать себя и Мероку.
– Мы двинемся дальше, как я и говорила, – сказала Мерока. – Найдем другое место встречи и будем надеяться, что кто-нибудь приедет. Здесь мы точно не останемся. Это место пугает меня до дрожи. Я прямо чую клятых боргов.
– Коней просто бросим?
– А что предлагаешь?
– Не знаю, закопать их, например. – Кильон беспомощно пожал плечами. – Чтобы наше присутствие не так бросалось в глаза.
Мерока на миг задумалась, потом спросила:
– Ты хорошо умеешь коней закапывать?
– В смысле?
– Чтобы вырыть приличную могилу понадобится день, если работать лопаткой вроде нашей и если под верхним слоем не камень. Коней у нас два, то есть понадобятся два дня. И еще: после рытья у тебя должны остаться силы ворочать тонну мертвечины.
– Значит, мы их бросим? Бросим и уйдем?
– Хорошо сказано. Коротко и ясно.
– Для тебя это просто, так ведь? Ничего не стоит изменить план, сменить экипировку и идти дальше. Ты к этому привыкла. Но я другой, Мерока. Я боюсь и в правоте твоей совершенно не уверен.
Девушка демонстративно огляделась по сторонам:
– У тебя тут толпа помощников?
– Нет.
– Значит, выбора у тебя тоже с гулькин нос, так?
Мерока вернулась в лагерь и принялась разбирать пожитки, отбрасывая в сторону все, что пешему не унести. Кильон ненадолго задержался, потом тоже спустился к лагерю. За спиной у него Клинок потемнел еще сильнее – вопреки светлеющему небу, которое возвещало о начале холодного дня.

Глава 8

Забрезжил рассвет, взошло солнце, а они все брели по изрытой колеями дороге следом за черепами. Мерока ни разу не оглянулась, словно увиденного ей было достаточно.
Кильон завидовал ее прагматическому приятию действительности, решив, что дело в нем, а не в полном отсутствии любопытства, но сам не мог не оглядываться на Клинок, каждый раз надеясь на перемены. Вдруг тьму разбавила капелька света? Но день разгорался, и определить становилось все труднее. Из черной колонны, пронзающей ночное небо, Клинок превратился в далекую сизую громаду, истинную черноту которой разбавляли лиги воздушного пространства. Теперь не поймешь, горят там огни или нет. Признаков движения Кильон точно не замечал – ни поездов, ни летающих объектов, но это не означало, что восстановительные работы не ведутся. В любой части Клинка сложная энергоемкая инфраструктура оживет последней.
На сколько хватал глаз, телеграфные башни стояли без движения.
Мерока двигалась с немилосердной скоростью, но по настоянию Кильона они останавливались каждые два часа для повторного приема антизональных или чтобы проверить, правильно ли высчитана доза. Кильон следил за часами. Синхронно их стрелки не двигались, но в сумме изменения не превышали допустимого при условии, что после ночного порыва зоны успокоились. Лекарства следовало принимать и дальше, но ситуация не ухудшилась, и то хорошо. При таком графике приема опосредованного препарата им хватит дней на семь-десять. Когда закончится этот, можно будет использовать другие, менее эффективные и адаптированные, но способные поддержать их еще несколько дней. Дней, а не недель и точно не месяцев. Изначально те лекарства рассчитаны для условий куда благоприятнее нынешних, обычно их принимают в гораздо меньших дозах.
Ко второму привалу солнце стояло уже высоко. Мерока разложила на земле карту и присела на корточки. Карта была истрепанная, коричневая по краям, словно ее вытащили из огня. Огрызком карандаша девушка вносила изменения – зачеркивала старые границы зон, рисовала новые.
– Ты уверена, что все правильно? – спросил Кильон.
– Если у тебя нет лучшего варианта, остановлюсь на этом. Когда пересечем другую границу, внесу уточнения. Пока и этот вариант неплох.
Карта была двухсторонней. Лицевая сторона соответствовала местности в пределах нескольких сотен лиг от Клинка, пунктир экватора почти совпадал с нижней границей города. Кильон увидел тропу, которой они двигались от Конеграда, точку, где она пересекалась с дорогой, по которой ехали черепа. Сейчас они с Мерокой шли по этой же дороге. Прежде они ехали строго на запад, а теперь брели в юго-западном направлении, хотя без гирокомпаса и точных вычислений, основанных на астронавигации, это не проверишь. Кроме основных троп и семафорных линий, на карту нанесли множество других объектов, но большинство их не говорило Кильону ровным счетом ничего. Гнездо Удачи – один из знакомых ему ориентиров – лежало на юге как минимум в сотне лиг от их нынешнего месторасположения. Кильон знал, что из крупных поселений это ближайшее к Клинку, но сейчас казалось – оно на краю света. Без Мероки ему туда не добраться. Даже с картой он наверняка потерялся бы.
С оборотной стороной дела обстояли не намного лучше, но Кильон узнал хоть часть ориентиров. Отдушина, самое большое поселение на Земле, если не считать Клинок, впрямь находилась на краю света, точнее, на западе, дальше, чем Дочери, три горы, расположенные по ранжиру с кучностью пулевых отверстий; даже дальше, чем Богоматерь, высочайшая из гор, такая широкая, что у подножия она напоминала плавное возвышение земной поверхности. Отдушина лежала западнее усохших вод Длинной Бреши и Старого Моря, отмеченных на карте черным, хотя Кильон подозревал, что с тех пор, как составили карту, вода ушла еще дальше. Здесь, на обороте, виднелись извилистые границы зон. На Клинке зоны охватывали районы и области. Там, где сейчас находились Кильон и Мерока, зоны были больше, а оборот карты показывал зоны, тянущиеся на целые регионы с горными цепями, равнинами, бывшими морями. Вопреки огромной разнице масштабов лица и оборота, Мерока наносила изменившиеся границы зон и на оборотную сторону, словно это имело значение.
Взгляд Кильона упал на участок к востоку от самой северной из Дочерей – пустой, начисто лишенный ориентиров. Казалось, все элементы рельефа и отмывка выбелены.
– Что это?
– Напасть. Из-за нее тебе волноваться точно не надо. Она далеко от любого места, где мы окажемся. – Мерока подняла голову, держа карандаш в зубах. – Уж поверь мне.
– Почему на том участке нет обозначений? Там никто не бывал? – Пустошь Напасть была шириной в сотни лиг и могла проглотить все, нанесенное на лицевую сторону карты.
– Никто туда не суется, никто оттуда не высовывается. Напасть – огромный пыльный котел. По сравнению с ним наша вымерзшая, высохшая помойка-планета – гребаный сад эдемский.
– Хорошо, что ты не верующая, – съязвил Кильон.
– Само собой вырвалось, Мясник. Это никак не связано с тем, что я думаю. – Удовлетворенная результатом исправлений, Мерока убрала карандаш и аккуратно, стараясь не повредить, сложила ветхую карту. – Привал окончен, – объявила она. – Нам пора в путь.
Девушка была права. Задерживаться здесь не следовало, даже при наличии неистощимого запаса лекарств. Кильон и Мерока родились не в этой зоне, и она убивала их, с лекарствами чуть медленнее, чем без лекарств. В конечном итоге они должны были перебраться в другую зону, к которой лучше приспособлены. Кильон плохо помнил старые границы зон, не говоря уже о новых, и не представлял, можно ли доверять исправлениям Мероки на карте.
Оставалось лишь странствовать и надеяться, что рано или поздно часы покажут, что скитальцы попали в зону, где могут существовать.
Разумеется, гарантий, что такое случится, не было, равно как и законов природы, по которым зоны сохраняли свои характеристики после изменения формы и размера. Это же не страны, политика и культура которых постоянны, увеличиваются ли они или уменьшаются, и даже если вдвое сжимаются, как амебы. Когда сдвигается граница зоны, измениться может что угодно, вплоть до самой ее сущности. Если прежде эта зона существовала рядом с более пригодной для жизни, вовсе не значит, что такая соседка есть сейчас. Возможно, теперь эта зона окружена еще менее гостеприимными.
Но думать об этом не следовало. Только не сейчас. Сейчас Кильону с Мерокой оставалось идти дальше и надеться, что впереди ждет что-то лучшее.
– Костры, – объявила Мерока спустя час после полудня, показывая на клубы дыма, вздымающегося на горизонте. – Беда кому-то. Может, черепа жгут села; может, селяне – черепов. Сегодня многие счеты сведут.
– По-твоему, сколько мы прошли?
– Лиги четыре или пять.
Сколько Кильон ни оборачивался, ему казалось, что Клинок не отдаляется. Огромная колонна, сгибаясь словно больной зверь, тянулась к ним. Кильону чудилось, что он видит ниточки дыма, которые поднимались с разных уровней, вытягивались и переплетались боковым ветром и восходящими теплыми потоками.
– А то место встречи, далеко до него?
Из-за разных масштабов на карте Кильон не представлял, сколько им еще идти.
– Лиг десять-двенадцать.
– Ты и в прошлый раз так говорила.
– Хотела подсластить пилюлю. Не дрейфь, сейчас я говорю правду. Завтра в это же время мы будем на месте.
– Если переживем ночь со всеми теми машинами и боргами, о которых ты постоянно твердишь.
– Думаешь, я придумала их, чтобы тебя поторопить?
– Я просто говорю. На погоню ничто не указывает. За нами нет костров, нет никаких признаков движения по этой дороге.
Мерока сбавила шаг и обернулась впервые, с тех пор как свернули лагерь.
– Как хочешь, Мясник. Ползи домой, если в удачу веришь. Может, тебе впрямь никто не встретится. Я иду вперед, с тобой или без тебя.
– Я с тобой. – Кильон поправил врезавшуюся в плечо лямку рюкзака. – До самого конца. Прошу об одном: говори мне правду. Никаких подслащенных пилюль. Как бы скверно ни обстояли дела, я справлюсь.
– Думаешь? – Мерока двинулась дальше.
– Есть только один способ проверить.
– Нам осталось пройти чуть больше двенадцати лиг, – через несколько шагов сообщила девушка.
– Спасибо.
– Точнее, даже пятнадцать. Это святая правда. Мы справимся. Будем идти, пока ноги не отвалятся. Доберемся до места – и отдыхай, сколько душе угодно.
– Жаль, кони пали, – вздохнул Кильон, приготовившись к тяжелым испытаниям.

Три часа спустя, когда солнце заметно опустилось, они увидели следы аварии и трупы. Желто-черная повозка с паровым двигателем выехала с дороги и завалилась на бок. Дымовая труба выгнулась, как сломанная конечность, из разорванных стыков до сих пор с шипением валил пар. Одно колесо слетело с оси в колею. Другое повернулось к небу и, поскрипывая, легонько вращалось на ветру. Багаж сорвался с крыши и валялся разворошенными кучами. Тела при крушении сильно ударились о землю. Судя по позам – один из погибших головой застрял в грунте, словно воткнутый рукой великана, другой лежал на боку, придавив собственную вывернувшуюся ногу, – оба погибли при аварии или угодили в засаду. Возможно, и до падения на землю не дожили.
Мерока шагала с такой невозмутимостью, что Кильон начал гадать, не пройдет ли она мимо, даже не взглянув на повозку. На мгновение он задумался: уж не чудятся ли ему следы аварии? Или, наоборот, это Мероке мерещится их отсутствие? Галлюцинации и фантазии не редкость, когда слабеет действие антизональных или когда доза определена неверно. Впрочем, для миража повозка с паровым двигателем была чересчур материальной.
Нет, его спутница прекрасно видела следы аварии. Сохраняя невозмутимость, девушка вытащила из-под куртки ружье. Длинный ствол, медный декор – где Мерока его взяла? Кильон знал, что у нее есть оружие мощнее, только теперь оно бесполезно. Пребывание в слаборазвитой зоне Конеграда нарушило его функциональность. Мерока с Кильоном уже вернулись в зону прогрессивнее, только это ничего не меняло. По непреложному закону, вышедшее из строя однажды теряет пригодность навсегда. Мерока не выбрасывала то оружие лишь из-за его остаточной стоимости. Оно ведь еще представляло ценность как металлолом, как дубинка, а умелый оружейник мог бы его отремонтировать.
Кильон достал ангельский пистолет. Мерока сошла с дороги и подползла к разбитой повозке, не обращая внимания на трупы. Вращающееся колесо все скрипело в жутком меланхоличном ритме, подчеркивающем безмолвное запустение дороги. Кильон последовал за девушкой и опустился на колени возле мертвеца, застрявшего головой в земле. Перед ним был труп молодого человека в длинной темной дубленке. Удар о землю сломал ему шею. Впрочем, Кильон сомневался, что это причина смерти. Во лбу погибшего зияло пулевое отверстие, аккуратное, круглое, его словно перфоратором пробили. Кильон осторожно наклонил голову погибшего, разыскивая выходное отверстие, но не увидел его.
– Я надеялся, что это авария, – проговорил он вслух. – Что люди путешествовали, когда случился зональный сдвиг, потеряли сознание и разбились. Но этого мужчину застрелили.
– Застрелили? – переспросила Мерока.
– Попали точно в лоб.
– Застрелить водителя паровой повозки мог только снайпер.
– Смерть наступила быстро. Бедняга ничего не почувствовал.
– Проблема лишь в том, что повозка ехала не пустой.
Кильон склонился над вторым трупом, со сломанной ногой. Этот погибший был старше, с тонким, испещренным красными прожилками носом, всклоченными седыми усами и такими же волосами до плеч, в круглых очках, почти таких же, как у Кильона. На одной линзе образовалась звезда из трещин. И у этого погибшего в центре лба красовалось пулевое отверстие. Мужчины наверняка сидели на высоких передних сиденьях повозки и правили ею, словно конкой.
– И этого застрелили, – объявил Кильон.
– Ерунда какая-то! – хмыкнула Мерока.
Она заглянула в окно повозки, теперь горизонтальное, опираясь на дверную ручку и поручни по разные стороны от нее.
– Ты не веришь, но ведь одного из мужчин застрелить смогли. Значит, застрелили и второго. Пистолет даже перезаряжать не понадобилось.
– О нет! Ну почему обязательно семья? – сокрушенно пробормотала Мерока.
Кильон поднялся и подошел к ней:
– Сколько их?
– Четверо. Мама, папа и две девочки.
– Их тоже застрелили?
– Нет. Они умерли. Похоже, зональное недомогание. Не взглянешь?
– Помочь я им не смогу, но… – На глазах у Кильона Мерока залезла на борт повозки, распахнула дверцу и проворно скользнула в салон. – Что ты делаешь?
– А тебе как кажется? Мародерствую.
– По-моему, это неправильно.
– Вот только совестить меня не надо. Эти люди мертвы. Нужно забрать у них все полезное. Скоро появятся другие желающие. – Мерока выбросила из салона какой-то предмет. Пузырек! Кильон поймал его налету – скорее случайно, чем намеренно, – пригляделся к желтоватой этикетке и светлым таблеткам, которые лежали в коричневом пузырьке с пробкой. – Пригодится нам?
– Откуда я знаю?
Надпись на этикетке сделали в старомодной вычурной манере с множеством заглавных букв и восклицательных знаков.
– Потом скажешь, – пробормотала Мерока и воскликнула: – Опа!
– «Опа» что?
– У папаши тут пушка. Вцепился он в нее – будь здоров.
– Трупное окоченение, – пояснил Кильон. – Говорит о том, что эти люди мертвы уже как минимум три часа.
Мерока высунула из салона руку, демонстрируя тяжелое черное орудие, многоствольное, с деревянной ложей.
– Митральеза! Давно о ней мечтала. Одно время у приятеля была митральеза, но потом…
– В ней есть что-то особенное?
– Непрактичная штука, но пугает здорово. Отдача дикая, особенно если палить из всех стволов одновременно. Толком не прицелишься; выбрал сектор обстрела – и точка. – Мерока сдвинула рычаг – часть орудия сложилась. – Заряд в казенной части, на каждом стволе отдельный ударник. Хочешь – массированно стреляй, хочешь – одиночными выстрелами. Между прочим, она в боевой готовности. Пару выстрелов сделали, но остальные патроны в каморах. Знаешь, чем плоха такая штуковина, заряженная наполовину?
– Полагаю, вопрос риторический.
– Митральезы либо заряжают полностью, либо не заряжают вообще. Нет никаких гарантий, что она не выстрелит.
– Получается, митральезу использовали, – сказал Кильон. – Видимо, против тех, кто застрелил обоих мужчин. Но куда делись нападавшие? – В животе у Кильона зашевелился червячок беспокойства. – Три часа – срок недолгий.
– По-моему, случилось все не так, как ты думаешь, – отозвалась Мерока.
– Это же не авария.
– Может, повозка перевернулась из-за аварии, ну, водители сознание потеряли. Потом кто-то нашел их и решил поупражняться в стрельбе и мародерстве. Застрявшие в салоне аварию наверняка пережили. Сломанных костей я в упор не вижу. Но от зонального сдвига они страдали не меньше нас.
– Какие-то антизональные они, похоже, приняли. – Кильон с сомнением глянул на пузырек, который до сих пор держал в руках. – Но снадобье помогло им лишь отсрочить неминуемое, а не чувствовать себя в этой зоне как ни в чем не бывало. Даже если удалось оттянуть потерю сознания и избежать приступа вроде того, что случился с тобой, им было худо. Шансы уйти от повозки нулевые; вероятно, поэтому они сидели в салоне, надеясь, что кто-нибудь появится и спасет их. В итоге зональное недомогание их доконало.
Мерока вылезла из салона с трофеями. С одной стороны, Кильону до сих пор казалось, что они поступают неправильно, а с другой – он не сомневался: его спутница старается ради их блага. Даже часы – циферблаты блестели у нее в руке, ремешки обмотаны вокруг пальцев – она забрала чисто для практических целей. «Часов много не бывает» – так издавна говорят на Клинке. Еще девушка забрала одежду – перчатки, шарфы, меховую шапку – и холщовую сумочку.
– Вот, здесь еще какие-то пилюли и настойки, – объявила она, швыряя сумочку Кильону.
– Раз они ехали в эту сторону, то неизбежно натолкнулись на черепов, – проговорил Кильон. Сумочка подстреленным зверьком упала к его ногам. – Может, те и убили водителей.
– Черепа те еще снайперы. Да и «неизбежно» – большой вопрос. – Мерока спустилась на землю. – Место встречи рядом, если ехать на паровой повозке. Возможно, черепа прошли через него по главной дороге, а эти люди подъехали по боковой чуть позже. Тогда они в глаза друг друга не видели.
Кильон поднял сумочку – внутри звякнули стеклянные и фарфоровые емкости.
– Нам в путь не пора?
– Я только за. Просто хотела посмотреть, что можно забрать.
– Мы же не можем похоронить этих бедняг. – На сей раз Кильон не спрашивал, а констатировал факт.
Девушка покачала головой:
– Ситуация та же, что с конями. Проверишь тех двоих?
– Дай мне минуту.
– Посмотри, нет ли у них патронов.
Кильон вернулся к трупам и проверил их карманы и запястья. Снял с каждого по массивным флотским часам и вытащил из карманов по хронометру. Часы и хронометры были заведены и тикали, но их многочисленные циферблаты показывали разное время.
– Пальто тоже забрать? – спросил Кильон, опасаясь ответа, которого ждал от Мероки.
– Только часы и все, что режет и стреляет.
Ни холодного, ни огнестрельного оружия у погибших не обнаружилось, зато у одного к ноге крепилась тяжелая кобура. Она оказалась пустой, но Кильон гадал, не подходит ли она по размеру к митральезе, которую присвоила Мерока. Вдруг глава семьи выполз из опрокинувшейся повозки, забрал служебное оружие и вернулся к своим, надеясь дотянуть до прибытия помощи или до возвращения зоны к прежнему состоянию? Кильон распахнул пальто убитого и увидел нагрудный патронташ с несколькими патронами. Он отстегнул патронташ, решив, что у главы погибшего семейства не было времени его искать.
– Я нашел патроны, – объявил Кильон.
– Отлично, – проговорила Мерока. – А я нашла то, что надеялась не найти.
Девушка подняла с земли предмет, который наверняка валялся там все это время, до сих пор незамеченный. Сперва Кильон подумал, что это причудливая узловатая палка или звериная кость с обрывками сухожилий.
Но вот зловеще блеснул металл, и он понял, что ошибся.
– Здесь были борги, – сказала Мерока. – По крайней мере один. Он оставил нам подарочек.
Мерока держала сизую конечность, больше похожую на переднюю лапу пса или волка, чем на человеческую руку. От тела ее оторвали в области плеча. На руке имелись локтевой и запястный суставы, ниже запястья – упрощенный вариант кисти, а может, лапы – четыре пальца, включая большой. Пальцы заканчивались изогнутыми ногтями или когтями. Они отливали голубым, словно были выполнены из металла более жесткого и прочного, чем остальная конечность. Скелетные кости и сочленения поражали изяществом и компактностью, будто появились в результате жесточайшего отбора. Но конечность состояла не только из блестящей механики. Имелись нервная система или ее остатки, замеченные Кильоном обрывки сухожилий и подобие мышц. Органическая часть была скользкой, синюшно-бордовой и словно слепленной из разных кусков. Казалось, робот, угодив на скотобойню, опустил руку в чан с отбросами и нарушил ее стальную безупречность, испачкавшись в ошметках мяса и хрящей.
Теперь Кильон знал, что плотоборги состоят из металла, мяса и хрящей.
– Борг мог быть один, – предположила Мерока. Держа руку за плечевой сустав, она вертела ее и так и эдак, разглядывая с неприкрытым отвращением. – Мог порвать со своими. Временами изгои у них появляются. Они следуют за сворами, мародерствуют по мелочи, ищут легкую добычу.
– Что случилось с этим?
– Может, парень из повозки удачно выстрелил. Или борг был уже ранен, чувствовал, что надо улепетывать, пока другие не подоспели.
– Ты говорила, борги у нас за спиной, – напомнил Кильон. – Поэтому мы сюда и шли. О том, что они впереди и мы рискуем угодить им в лапы, ты и словом не обмолвилась.
– Мы никуда не угодили. Пока мы только нашли конечность одного из них.
– Иными словами, они здесь были.
– Один из них. Может, он уже за много лиг отсюда. Или сдох и валяется в канаве. – Мерока бросила отсеченную руку. – Теперь это нас не касается, но задерживаться здесь не надо.
– Не понимаю. Мы знаем, что здесь был плотоборг, но не знаем, кто застрелил водителей.
– Никто их не застрелил.
– Ты даже раны не осматривала.
– Мне и не нужно. Как только я поняла, что здесь рыскал борг, задачка решилась. Здесь впрямь дошло до аварии. Повозка перевернулась, людей швырнуло на землю. Вероятно, они погибли еще до падения и уж точно до того, как их настиг борг.
– В каком смысле – «настиг их»?
– Отверстия в черепах оставили не пули. Их борг пробурил, чтобы добраться до мозга и заполучить желаемое. – Мерока постучала себя по лбу. – Префронтальную долю борги просто обожают. Она богата синаптическими структурами, готова к всасыванию и интегрированию в нервную систему борга.
– Хочешь сказать, борг съел их мозг?
– Таковы борги. Поэтому они выживают на границе, где умные машины не работают. Наверное, они могли бы культивировать собственную ткань, только… Боргам не хватает ума, а чужой есть проще и быстрее. – Мерока замолчала и, прищурившись, оценивающе взглянула на Кильона. – Знаешь, для патологоанатома, или как там тебя называли на работе, на мертвецов ты реагируешь чересчур болезненно.
Кильон скупо улыбнулся, стараясь сдержать желчь, подкатившую к горлу.
– Эту часть работы я никогда не любил.

Почти стемнело, когда они увидели костер. На сей раз не только дым, а настоящее пламя, мерцающее оранжевым и малиновым среди калейдоскопа плотных силуэтов прямо на дороге перед ними. Черный дым поднимался к мрачно нависшему небу.
– Не к добру это, – посетовала Мерока.
– Что было к добру с тех пор, как мы спустились с Клинка?
– Не умничай, тупица. Я говорю, что кто-то угодил в засаду. Теперь по-настоящему. – Девушка была раздражена и напугана не меньше, чем Кильон, хотя ни за что бы ему в этом не призналась.
Она не выпускала из рук митральезу, предпочитая ее другому оружию. Не сбавляя шагу, Мерока периодически вздрагивала и целилась черным пучком стволов в затаившегося призрака, видимого ей одной. – Не получив своего, черепа действуют именно так. Режут и жгут.
– Так не стоит ли обойти эту напасть подальше? – спросил Кильон.
Но Мероке хотелось приблизиться. Почему, она не сказала, но он догадался сам. Его спутница думала, что люди, которых подкараулили и подожгли, могут оказаться теми, от кого бежит Кильон. Это следовало выяснить, ведь в таком случае пришлось бы менять планы.
Они подошли ближе и услышали глухое «бум!» отдельных взрывов, треск и грохот разрушения. Сквозь шипение и треск пламени изредка пробивались испуганные человеческие голоса. Вопли боли и ужаса.
Леденящий страх, предчувствие чего-то невыразимо дурного накрыли Кильона душной пеленой.
– По-моему, мы достаточно приблизились.
– Надо выяснить, в чем там дело. Хочешь остаться здесь, не понимая, что творится впереди, давай, губи себя. – Мерока толкала перед собой митральезу, словно таран. – Я бы держалась рядом с тем, у кого больше стволов.
– Что бы там ни творилось, нас это не касается.
– Теперь, Мясник, нас касается все. – Девушка вызывающе уставилась на Кильона в упор, словно считала его решение принципиально важным. – Ты идешь или остаешься?
Кильон двинулся следом за ней. Он даже постарался не отставать, хотя страх не отпускал. Только крепче стиснул ангельский пистолет, который успокаивал, пусть даже стрелять уже не мог.
– Лучше не палить в первого, кто зашевелится, – посоветовала Мерока. – Вдруг это мой приятель?
Постепенно Кильон разглядел в темной горящей массе отдельные силуэты. Горело не одно целое, а цепочка, части которой рассыпались по дороге и тянулись вдаль. Мерока с Кильоном подошли к темному бугру вроде валуна, увязшего в земле. Оказалось, это дохлый, облаченный в броню конь. Мерока пнула его причудливый панцирь.
– Черепа, – объявила она.
– Их работа?
– Это то, что осталось от черепов. Куда ты смотрел у последнего лагеря?!
Кильон понял, что на дохлом коне такая же броня, какую он видел полжизни назад, точнее, до порыва, когда мимо проходил караван.
– Выходит, кто-то до них добрался.
– Медаль тебе за наблюдательность.
Чуть дальше они увидели труп всадника – вероятно, того, который ехал на коне. Шлем, сделанный из половины черепа, лежал рядом, хотя ничто не указывало, что плотоборг высосал ему мозг. Зато горло всаднику перерезали чем-то острым.
– Ну вот, разве не напросились? – Мерока пнула убитого и двинулась дальше.
– По-моему, мы видели достаточно. Это черепа. Что еще выяснять?
– Я надеялась найти что-то полезное. Уцелевшего коня или повозку.
Кильон уже чувствовал горячее дыхание пожарища. Впереди валялся еще один всадник: этого придавил собственный конь. Мужчина еще не умер и застонал, завидев Мероку с Кильоном. Ноги ему вывернуло и придавило конской тушей. Мерока зашагала прямо к нему и наступила на грудь так, словно собиралась выдавить из легких остатки воздуха.
– Вижу, крутости поубавилось, да? – негромко, почти по-приятельски спросила она умирающего, словно они вместе сидели за праздничным столом. – Ты подыхаешь, сволочь. Засыхаешь, как вчерашнее дерьмо. Надеюсь, тебе очень больно. Ты ведь всегда гадал, сильно ли давит дохлый коняга.
– Мерока, не надо! – бросился к ней Кильон.
– Надо, Мясник, зуб даю. Я видела, что эти твари с людьми делают.
– Не надо по двум причинам… – Кильон осекся и покачал головой, точно зная, как Мерока отреагирует на такой призыв. – Позволь мне хоть осмотреть его. Этот человек пережил зональный сдвиг. Получается, у него врожденная выносливость, причем высокая.
На губах всадника, видневшихся из-под клочковатых усов, пузырилась кровавая пена. Он перестал стонать и с вызовом уставился на Мероку и Кильона.
– Говорила же я тебе, что у них есть лекарства, – напомнила девушка, не убирая ноги́ с груди всадника.
– Позволь осмотреть его. Этот человек обречен. Он и без твоей помощи умрет.
Мерока что-то пробормотала, но убрала ногу. Кильон отложил ангельский пистолет, чтобы обеими руками открыть сумку.
– Вы понимаете меня? – спросил он всадника.
– Понимает-понимает, только шифруется.
Кильон пожал плечами: сомневаться в словах Мероки повода не было.
– Не знаю, представляете ли вы, что произошло. Зональный сдвиг, ужаснейший за последнее время. Клинок… Ну, это вы пропустить не могли.
– Клиношник… – прохрипел раздавленный всадник и, собравшись с силами, плюнул ему в лицо. Кильон вытер розоватую пену. – Катись к черту, клиношник! Сдохни, как все мы, сдохни скорее!
Всадник снова плюнул, на сей раз слабее, да и прицел подкачал. Плевок упал ему на бороду, образовав нечто похожее на цепочку слизняков. Всадник застонал, не в силах скрыть боль.
– Как думаешь, давно он здесь лежит? – спросил Кильон Мероку.
– Довольно давно, – ответила та, касаясь дохлого коня. – Конь холодный. Он лежит здесь как минимум пару часов, с учетом, что под ним теплое тело.
– Вы умираете, – объявил Кильон всаднику. – Даже если справились с зональным недомоганием, конь давит на вас слишком долго. Из-за него у вас нарушилось кровоснабжение. В крови накопились токсины. Сейчас они заблокированы в ногах. Если поднять конскую тушу, токсины распространятся по телу и вы умрете.
Всадник захрипел и оскалился улыбкой покойника:
– Ты тоже сдохнешь.
– Да, вы говорили. Пожалуй, я облегчу вам боль.
Кильон не мог отвести глаз от умирающего черепа, поэтому в докторской сумке рылся ощупью.
– Не вздумай дать ему хоть каплю дефицитных лекарств, – сказала Мерока.
– Я дам ему то, что считаю нужным. – Кильон нащупал пузырек с гранулированным морфаксом-55, узнав пузырек по форме. – Откройте рот, – велел он всаднику.
Череп разинул бездонную пасть, показав острые зубы в металлических коронках. Воняло оттуда, как из помойки, – тухлыми овощами и мясом. Между зубами подрагивал язык с раздвоенным концом.
– Лекарство нужно засыпать под язык, – объяснил Кильон. – Больно не будет. Вы мне позволите?
– Ты крупно ошибаешься, – предупредила Мерока.
Череп поднял язык, чтобы Кильон засыпал морфакс. Может, опрокинуть пузырек, и будь что будет? Нет, так слишком расточительно, вдобавок можно заразить сам пузырек. Вместо этого Кильон высыпал на левую ладонь достаточное, по его мнению, число таблеток. Он снимет боль, которую причиняют черепу конская туша и зональное недомогание, облегчит ему кончину – словом, сделает добро, пусть даже крохотное, в противопоставление немыслимым страданиям, которые царят вокруг. Большим и указательным пальцем правой руки Кильон ухватил примерно половину таблеток – столько удалось зараз – и сунул черепу в рот. Тот держал язык поднятым, мерзко поводя им туда-сюда, но таблетки заложить позволил. Кильон засовывал вторую половину таблеток, когда череп сомкнул челюсти. Резкая боль прошила насквозь, острые зубы в металлических коронках впились в кости, грозя отхватить большой и указательный пальцы. Кильон аж взвизгнул от ужаса и неожиданности. Правая рука угодила в зубастый плен, поэтому ангельский пистолет он выхватил левой, прижал ствол черепу ко лбу и нажал на спуск. Безрезультатно. Он нажал снова, чувствуя, что вот-вот лишится пальцев. Пистолет бездействовал. В ярости Кильон схватился за ствол и принялся колотить пистолетом. Мыслей не было – их вытеснили гнев и потребность убить себе подобного. Пистолет стучал о кости, и на пятом-шестом ударе под кожей у черепа что-то сломалось. Внезапно раздался оглушительный грохот, словно лопнула Земля, и череп ослабил хватку. Кильон вырвал руку и отшатнулся. Из кисти хлестала кровь. Он бросил ангельский пистолет, едва глянув на то, что Мерока сотворила с головой черепа.
Кильон увидел достаточно. Мерока выстрелила из нескольких стволов митральезы сразу, практически в упор. От головы черепа осталась одна челюсть. Кровь и кости разлетелись по сторонам и жуткой розово-серой бабочкой упали на дорогу.
– Я как чувствовала, что дело кончится слезами, – проговорила Мерока.

Глава 9

Кильон порылся в докторской сумке здоровой рукой, нащупал бутылочку дезинфицирующего раствора и протянул ее Мероке:
– Открой-ка.
– А «пожалуйста»?
– Просто открой эту… хрень!
– Ничего себе! – потрясенно воскликнула Мерока. – У доктора, оказывается, нервы не железные.
Она отвинтила колпачок, вынула ватку и вернула пузырек Кильону. Недолго думая, тот полил пальцы раствором. Из ран до сих пор хлестала кровь, и дезинфицирующий раствор жег их, как жидкий огонь.
– Черт! – выругался Кильон, теперь злясь на боль, а не на Мероку.
Он снова полил раны раствором и на этот раз чуть не потерял сознание: химические зубы антисептика впились ему в плоть.
– Швы накладывать нужно? – спросила Мерока.
– Нет. – Кильон постарался ответить уверенно, хотя сам чуть не плакал. – Бинт мне отрежь. Он на дне сумки. Пожалуйста.
К чести Мероки, действовала она быстро и толково: подняла митральезу на плечи, отрезала кусок бинта и разделила его пополам. Одной частью они с Кильоном перевязали ему большой палец, другой – указательный и средний, чтобы правая рука не стала бесполезной.
– Булавки в верхнем отсеке, – сообщил Кильон.
Мерока закрепила повязки, потом сделала нечто для Кильона совершенно неожиданное – чуть ли не по-матерински потрепала его по плечу.
– Прости за нравоучения. Кажется, я требую слишком много.
– Пожалуй, да.
– Ты поправишься?
– Надеюсь. В нашей ситуации не умереть от этой раны будет несказанным везением.
– Следи за рукой. Гады-черепа специально не избавляются от мертвечины, застрявшей в зубах. Мясо гниет, и они каждым укусом отравляют людей.
– Почему-то прежде ты об этом не рассказывала.
– Ты же доктор. Я думала, ты понимаешь, что творишь. – Мерока достала из-под куртки пистолетик. – Вот, возьми. Похоже, ангельский пистолет выдохся окончательно, если, конечно, не засунуть его кому-то в пасть – пусть давятся.
– Спасибо! – Кильон неловко взял оружие перевязанной рукой.

Они двинулись дальше. Мерока на ходу перезарядила митральезу. Впереди показалась горящая повозка; дерево и ткань ее оболочки огонь уничтожил полностью, осталась лишь просевшая металлическая рама, которая понемногу плавилась. Кильон понял, что это одна из клеток, которые они видели в проезжающем караване. Жар от других повозок стал почти невыносим, но Кильон заслонил лицо перевязанной рукой, ангельский пистолет положил в карман, чтобы нести сумку, и приблизился, насколько смог. Мерока опередила его лишь немного. Одной рукой девушка прикрывала лицо, другой – держала митральезу.
– Пленные выбрались, – прокричала она сквозь вой и шипение пламени. – Дверь открыта.
– Считаешь, их выпустили?
– Возможно, если кому-то удалось не потерять сознание.
– Ты ведь не черепов имеешь в виду?
– Нет, не их. Может, все просто не разбежались. Когда рискуешь сгореть заживо, на что только не решишься.
Кильон кивнул, хотя, увидев, как прочны клетки, засомневался, что пленным хватило силы, пусть даже подпитанной адреналином. Скорее всего, помощь пришла со стороны, от местных жителей, обозленных на черепов.
– Надеюсь, они все выбрались.
Мерока прошла чуть дальше, толкая митральезу перед собой, и объявила:
– Эти двое точно не выбрались.
Повозка, которую имела в виду Мерока, угодила в придорожную канаву довольно далеко от основной части горящего каравана, что до последнего времени спасало ее от огня. Сейчас пламя достигло задних колес – уже охватило спицы и лизало шасси. Еще немного – и запылает вся повозка, тогда и клетке в задней ее части несдобровать. Пока же алые языки не добрались до клетки, и два ее узника не погибли.
Молодая женщина и ребенок. Кильон узнал родимое пятно у нее на затылке, и тут пленница обернулась. Да, это ее он видел накануне: то же рваное платье без рукавов, то же сочетание худобы и с трудом обретенной силы, та же бритая голова. Пленница смотрела на Кильона и прижимала к себе ребенка – не то мальчика, не то девочку. Кильон ждал каких-то слов, криков о помощи, но она молчала: глубоко посаженные глаза выражали апатию, стиснутые зубы – безысходность, словно женщина давно смирилась с мыслью, что из клетки ей не выбраться. Даже малышка – Кильон решил, что это девочка, – смотрела вызывающе, будто внимательно наблюдая за матерью, научилась не только прятать слабость, но и делать это так же демонстративно.
– Почему их никто не выпустил? – спросил Кильон, когда Мерока сбавила шаг, целясь из митральезы прямо в клетку.
– Я знаю почему, – заявила она, остановилась и посмотрела на Кильона.
– Скажешь мне?
Мерока подняла митральезу, целясь прямо в пленницу:
– Обернись!
Никакой реакции. Выражение лица женщины едва заметно изменилось: теперь на ее лице было написано надменное презрение.
– Я сказала, обернись, черт тебя дери! – Мерока слегка изменила прицел. – Шевелись, не то мелочь продырявлю!
Девочка не отреагировала на митральезу, нацеленную ей в голову. В чем тут дело – в глупости, невежестве или героическом мужестве?
– Палец от нетерпения дрожит, – не унималась Мерока.
Молодая пленница задумалась, потом медленно повернулась спиной к Кильону и Мероке. Теперь бритый затылок озаряли оранжевые всполохи пожара, и родимое пятно просматривалось куда лучше.
Только разве это родимое пятно? Ничего подобного Кильон не видал. Слишком четкое, геометрически правильное – естественные такими не бывают. Это же татуировка или клеймо, знак принадлежности или верности. Пятиконечная звезда с точками по краям лучей.
– Она ведьма – вот что это значит, – пояснила Мерока.
– Ведьм нет, – возразил Кильон не так уверенно, как хотелось бы.
– Ну, ведьм, может, и нет. А тектоманты есть. Одна из них перед нами.
– Ты уверена?
– Я видела этих тварей, Мясник. У нее звезда, так что мерзавка – одна из них.
Кильон не знал, что думать. Пока он жил на Клинке, собственного мнения о тектомантах у него просто-напросто не было, – какая разница, существуют они или нет? Для него тектоманты были кем-то на грани мифа и реальности: одни считали их суеверием, другие – диковиной, страшной, редкой и непонятной. Поразмыслив, Кильон решил бы, что верит в них, хотя веру эту сильно ослабляли серьезные сомнения в их силе и возможностях. Неразумно считать тектомантов сказкой, выдуманной, чтобы пугать детей и суеверных: не позволяет огромное количество сведений. Впрочем, в тех сведениях их способности многократно преувеличены, безбожно раздутые перепуганными свидетелями и возбужденными рассказчиками с чужих слов. Встречи с тектомантом Кильон не ждал. Вера в существование тектомантов и в их способности не отменяла их экзотичной редкости. По слухам, они рождались у обычных матерей, не отмеченных звездой с точками. Отдельные болезни проявляются, когда физиологически несовместимых людей угораздит встретиться и стать родителями, то есть причинный фактор скрыт в отце и матери; так и тектоманты, предположительно, рождаются благодаря генетическим особенностям, у предыдущих поколений не проявлявшихся. Однако тектомантия не болезнь. Тектоманты долго не живут, но отнюдь не из-за систематических проблем со здоровьем. Дело в обреченности на безвременную гибель. Тектомантов истребляют, зачастую сжигают на кострах и забрасывают камнями. Иными словами, их считают ведьмами.
И вот сейчас Кильон смотрел на одну из них.
– Ты в это веришь? – спросил он Мероку.
– Не важно, верю я или нет, Мясник. Важно, верят ли черепа и безмозглые инбриды, которые здесь живут. А у них сомнений нет. Эта женщина – ходячая дурная примета. Таких запирают в клетки и поджигают. Вот почему ее не выпустили. До смерти испугались последствий.
Молодая женщина медленно повернулась к ним лицом. Поистине королевской осанкой она ниспровергала все предположения Кильона. Казалось, развернулась модель на подиуме, продефилировав в потрясающе дорогом наряде от кутюр. Худющая, в лохмотьях, он была заперта в клетке, но ее сила ощущалась даже из-за прутьев.
– Но мы не боимся смерти, – проговорил Кильон, заметив, что с тех пор, как они пришли, огонь приблизился. – Мы можем их выпустить. Кто-то же должен.
– Или мы можем пойти дальше, потому что это не наше дело.
– По-моему, теперь это часть нашего дела.
– Вроде черепа, который едва руку тебе не откусил.
– Это другое. Тогда я ошибался, а сейчас прав.
Молодая женщина молча буравила их взглядом. Возможно, она не умела говорить, хотя Кильон чувствовал, что она за ними наблюдает, прислушивается к разговору, ничуть не сомневаясь в том, что случится дальше. Она заговорит, когда сочтет нужным, или ни слова не проронит.
– Послушай, Мясник, вокруг тектомантов полно суеверного дерьма. И моря они руками раздвигают, и по воде ходят, и немощных лечат. Но если хоть десятая часть дерьма – правда, плевать на такое нельзя.
– Значит, суеверное дерьмо все, за исключением правды?
– Не издевайся, Мясник. Я перевидала достаточно странного дерьма и в курсе, во что верить, во что нет, – выбирать не приходится. – Мерока остановилась и посмотрела направо.
Из-за пелены дыма выбрался человек и заковылял меж горящими повозками, вытянув руки перед собой. Череп! Он брел без шлема и ствола. На лице зияли пустые окровавленные глазницы – глаза ему выкололи. Из носа текли сопли, изо рта – слюни. Мерока прицелилась и выстрелила из митральезы, оторвав черепу правую голень.
– Может, они способны сдвигать зоны, а может, и нет, – проговорила она, когда череп рухнул на землю. – По-моему, важны не способности тектомантов, а то, что им приписывают люди. Из-за дурной репутации тектоманты – магнит для неприятностей, которых нам лучше избегать. И все это, не считая их истинных способностей.
Мерока навела было митральезу на нечто, померещившееся ей в дымной завесе, вгляделась в неведомого призрака и снова прицелилась в клетку.
– По тектомантам я не специалист, – начал Кильон, перекрикивая стоны и завывания упавшего черепа, – только ведь клетка их силе не помеха.
– К чему это ты?
– Да к тому, что на свободе эта женщина не более опасна, чем в клетке. К тому, что нельзя изменять своим убеждениям. Нельзя бросать женщину с ребенком среди пожара, в котором они погибнут.
– Есть как минимум два других варианта. Вот первый. – Мерока подняла митральезу. – А второй наверняка найдется у тебя в сумке, если хорошенько поискать.
– Хочешь убить их?
– Да я им этим только одолжение сделаю.
Кильон не глядя сунул докторскую сумку Мероке. Сумка упала на землю.
– Я выпускаю их. Если ты против, застрели меня, и делу конец.
– Очень соблазнительно. – Мерока зло прищурилась, словно у нее руки чесались расстрелять Кильона. – Чем же ты намерен открыть клетку? Ногтями? Сарказмом?
Кильон выбрал удобное место и влез на повозку, стараясь держаться подальше от горящего конца. В огонь он не попал, но обжег ладони обшивкой. Металлические прутья клетки стремительно нагревались.
– Она права – я ведьма, – спокойно и уверенно проговорила молодая женщина, будто считала себя обязанной подтвердить опасения Мероки. – Я из тектомантов. У меня дар.
Клетка запиралась на защелку, с которой справился бы и младенец, если бы ее не блокировал висячий замок. Кильон понял, что Мерока знает об этом.
– Можешь взломать замок? – спросил он ее. – Только не ври!
Мерока поморщилась, словно сам ответ причинял ей боль.
– Быстро не сумею, а нужно быстро.
– Прислушайся к ее словам, – не унималась пленница. – Сила во мне выше твоего разумения. Выпустишь меня – все изменится.
– Это ты так думаешь, – буркнул Кильон.
– А ты нет? – спросила пленница. По тембру ее голос больше напоминал мужской, а непоколебимое спокойствие начинало действовать на Кильона.
– Если ты тектомант, клетка твоим способностям не помеха.
– Ты что-то о нас знаешь?
– Достаточно, чтобы понимать: будь я тектомантом, не спешил бы убедить в этом окружающих. – Кильон вытащил из кармана револьвер Мероки, не без труда обхватив рукоять перевязанными пальцами. На меткость при стрельбе левой рукой он не полагался. – Пожалуйста, отойди от дверцы. Я постараюсь отстрелить замок.
Сначала пленница не двигалась, потом отступила на пару шагов, скорее даже ее оттащила дочь, потянув за платье. В ее волевом лице угадывались черты матери – те же широкие скулы и выступающий подбородок, хотя исхудавшей девочка не казалась. Кильон удовлетворенно кивнул и прицелился в замок, держа оружие на расстоянии нескольких пальцев от него. Так слишком близко или недостаточно близко? Он понятия не имел. Как и о том, реально ли, в принципе, отстрелить висячий замок. Свободной рукой он прикрыл глаза и выжал спуск. Ничего не произошло. Кильон догадался, что не взвел курок, исправил ошибку и снова прицелился.
Раздался выстрел, и в то же мгновение – по крайней мере, так показалось Кильону – пуля со звоном срикошетила от металла. Кильон посмотрел на дверь, надеясь увидеть разбитый замок, а увидел щербинку на корпусе. Он снова спустил курок, но револьвер не выстрелил.
– Отойди, – велела Мерока.
Кильон даже не слышал, как девушка залезла в повозку, но вот она тут как тут, пожалуйста, с митральезой на изготовку.
– Раз такое дело, – начала она, направляя стволы на висячий замок, – я по-прежнему считаю свой вариант дельным.
– Она не ведьма, – уперся Кильон. – Раба иллюзий – возможно, но не ведьма.
Митральеза выстрелила. Навесной замок не сломался – его просто снесло вместе с большим куском защелки. Мерока отшвырнула почерневшие ржавые обломки. Клетка открылась.
Мерока прицелилась в узниц:
– Это наш добрый поступок дня. Теперь убирайтесь.
Женщина шагнула к ней, волоча за собой дочь.
– Ты меня боишься, – заявила она, обращаясь к Мероке.
– Ага, вроде того, но огромная пушка-подружка у меня, а с ней и куча снарядов. В общем, на твоем месте я бы не упиралась.
Мерока спрыгнула на землю, по-прежнему целясь в клетку и в ее бывших узниц. Женщина потянулась к двери и застыла на пороге, словно раздумывая, стоит ли выходить. И у нее, и у девочки ноги были босыми и грязными.
– Они здесь, – объявила девочка, с опаской посмотрев вверх.
– Что это за звук? – Кильон лишь сейчас уловил жужжание.
Доносилось оно сверху, из-под раздутого полога озаренных пламенем облаков.
– Черепа, – ответила Мерока.
– Они теперь в воздухе?
– Корабли у них есть. Так близко к Клинку они, как правило, не летают, но, чувствую, правила теперь изменились.
– Здесь был зональный сдвиг, – проговорила женщина, глядя на Кильона.
– Да. – Во рту у него пересохло, причем сильнее, чем можно было бы объяснить жаром пламени. – Ужасный сдвиг. Сильный тектоморфный сдвиг. Те, кто захватил вас, из-за него заболели. А ты сама недомогание чувствуешь?
– Я кажусь тебе больной?
– Послушай, я врач. У меня есть препараты – лекарства, которые помогут тебе и твоей… Полагаю, это твоя дочь?
– Нам твои лекарства не нужны. – Женщина говорила внятно, но чувствовалось, что язык Клинка ей не родной.
– Значит, у вас потрясающая зональная выносливость, – сделал вывод Кильон.
– Твоя городская заумь для меня пустой звук. Я сильная, потому что родилась такой.
– Да-да, ведьмой, примем пока этот вариант. Хотел лишь сказать, что если тебе нужна помощь… – Он осекся, чувствуя, что Мерока злится и ждет малейшего повода, чтобы выстрелить.
– Мясник, нам пора в путь.
– Ты поступил правильно, – сказала женщина. Она подхватила на руки дочь – мышцы на руках превратились в стальную проволоку, – и вышла с нею из повозки. – Ты проявил отвагу и заслужил нашу благодарность. А теперь выбрось нас из головы.
– После всего случившегося мы не можем просто оставить вас.
– Мы пальнуть можем, – напомнила Мерока.
– Твоя подруга не ошиблась. – Женщина оглядела Мероку с надменным презрением. – Я и впрямь приношу несчастье. Поэтому мы странствуем одни. И поэтому вы нас больше не увидите.
– Не слушай Мероку. Говоришь, сдвиг на тебя не подействовал, но как насчет скрытых повреждений, которые сразу незаметны? Человеку не пережить такой бури без вреда для здоровья. Пожалуйста, не утверждай, что ты другая. Разреши мне хоть девочку осмотреть.
– На это у нас нет времени, – заявила Мерока.
– Тогда в путь. Давайте вместе, вчетвером.
– Нет, – отрезала женщина. – Мы странствуем одни. Твоя подруга права. Вам пора.
Молодая женщина отвернулась, и Кильон разглядел знак на затылке. Там, где красовалась звезда с точками, кожа покраснела.
– Дай мне взглянуть, – попросил Кильон.
Его тон подействовал, потому что женщина не отстранилась, позволив коснуться своего затылка и легонько обвести знак.
– Тебе известен знак тектомантов? – проговорила она.
– Да, известен, – чтобы поддержать разговор, отозвался Кильон. – Только это не знак. Это… Трудно сказать. Неумелая татуировка, поверхностный ожог, возможно химический. Скорее, татуировка. Вижу следы уколов, где вводили чернила под кожу. Это не пигментация.
– И что? – спросила Мерока.
– То, что налицо фальшь, – ответил Кильон. – Эту женщину сделали похожей на ведьму. Ее побрили, поставили знак на затылок, чтобы сделать похожей на тектоманта.
– Ты ничего не знаешь, – проговорила женщина. – Знак тектомантов меняется от сезона к сезону – он то больше, то меньше.
Кильон сжал ей запястье. Ему показалось, что он держит туго натянутый стальной трос, словно звенящий от напряжения.
– Кто-то с тобой это сделал, – настойчиво проговорил он. – Возможно, черепа хотели придать тебе такой образ, чтобы при случае продать суеверным идиотам. Только это ложь. Что бы тебе ни говорили, что бы ни внушали, ты не ведьма. Ты – женщина, мать, обладательница поразительной зональной выносливости. Но не ведьма. И мы не боимся тебя, верно, Мерока?
– Если она не ведьма, почему так старательно втирает нам очки? – спросила та.
– Не знаю, – ответил Кильон, выпуская руку женщины.
– Она небось с приветом, вот и все.
– А какой бы ты была, если бы черепа захватили тебя, заклеймили ведьмой и заперли в клетку? Плюс к тому постоянные мысли о том, что тебя сожгут заживо. Еще чуть-чуть психотропных – и кого угодно можно из колеи выбить.
– Это твое мнение, Мясник. Я считаю, лучше нам сейчас попрощаться и разойтись.
– Твоя подруга очень мудра, – заявила женщина, кивая с серьезным видом. – Прислушайся к ее советам.
– Если бы я прислушивался к ее советам, ты сейчас сидела бы в клетке.
– С этим не поспоришь, – мрачно подтвердила Мерока, настороженно оглядываясь.
– Позволь мне хоть девочку осмотреть, – снова попросил Кильон. – Только не здесь. Если уйдем чуть дальше и выберем место для привала, первичный осмотр я проведу.
– В темноте? – удивилась Мерока.
– Значит, дождемся рассвета. – Кильон снова повернулся к женщине. – Вы обе босые. Идти сможете? Наши кони, к сожалению, погибли накануне ночью.
Кильон чувствовал, что женщина взвешивает и тщательно просчитывает имеющиеся возможности. Даже если ее сбили с толку – полной уверенности в этом у него не было, – сообразительностью ее природа не обделила. В ее глазах читался острый безжалостной ум – у Кильона даже мурашки по коже побежали. Взгляд удивлял пронзительностью и вниманием, обезоруживал сосредоточенностью.
Кильон гадал, известна ли ей его истинная сущность.
– Мы пойдем с тобой, – объявила наконец женщина. – Захочешь – осмотришь девочку. Потом мы попрощаемся.
– Меня зовут Кильон, я – доктор из города. Мерока – мой… – Кильон замялся, подбирая слова, – мой проводник. Она ориентируется во Внешней Зоне. Этой дорогой мы шли на встречу с ее друзьями, которые помогут мне попасть в Гнездо Удачи.
Женщина взглянула на Кильона. Интереса у нее в глазах поубавилось.
– Так вы едете с Богоскреба?
– Да.
– Надеюсь, вы со всеми попрощались. Город мертв. – Женщина выдержала паузу и добавила: – Меня зовут Калис, мою дочь – Нимча, больше вам знать не нужно.
По изрезанной колеями обочине Калис с Нимчей двинулись прочь от горящего каравана.
– Чудо-собеседница! – съязвила Мерока, шагая рядом с Кильоном, но достаточно далеко от матери с дочерью, чтобы они не подслушали. – Море обаяния и общительности!
– Кто бы говорил!
– У меня это от нервов.
– Насколько нам известно, это у Калис от нервов. Ей нужно время, чтобы решить, можно нам доверять или нет.
– Ты спас ее, Мясник. Чего еще она хочет?
– По-моему, тут дело очевидное. Калис доверяла людям и дорого за это заплатила. Разве не стоит простить ей сомнения? Пусть убедится, что мы не желаем ей зла.
– Сколько времени ей надо? Недели? Месяцы?
– Если они останутся до утра, я осмотрю девочку. И мать, если она позволит. Понадобятся лекарства – я постараюсь помочь. Дальше пусть идут своей дорогой.
Мерока покачала головой:
– Чувствую, это тоже наверняка добром не кончится.
Врачебная этика, забота о женщине с ребенком – все это хорошо, но Кильон понимал: если не передохнет, к рассвету выбьется из сил. Тогда полноценный осмотр он точно не проведет: не разглядит неуловимых признаков латентного зонального недомогания. В сумке у него имелись составы, способные взбодрить на несколько часов, но даже в нормальных условиях «химическая» встряска даром не проходит. Кильон принимал антизональные, а сочетание лекарств запросто могло привести к летальному исходу. Оставалось лишь положиться на запасы собственной выносливости.
Мерока, наоборот, усталости, похоже, не испытывала. Она была в своей стихии и делала то, что умела лучше всего, – выживала, а заодно и немного мстила. Вот она заметила черепа, лежащего на земле у охваченной пламенем самоходной повозки. Мерока сошла с обочины и зашагала к нему. До сих пор череп не шевелился, но, увидав девушку, попытался уползти, цепляясь за землю и волоча безвольные ноги, не то раздавленные, не то парализованные. Кильон оказался у Мероки за спиной и видел, как она распахнула куртку и залезла в свой личный арсенал. Раздался сухой треск, череп дернулся и замер. Мерока вернулась к Кильону, спрятав неведомое оружие в тайник куртки.
– По-прежнему считаешь ее фальшивкой? – беспечно спросила она, словно отлучалась сигарету выкурить. – У нее ведь точно не все дома. Рядом с ней у меня мороз по коже.
– Знала бы ты, как сама на людей действуешь!
– Только не говори, что ничего не чувствуешь.
– Ладно, согласен, Калис чем-то обескураживает. Не утверждаю, что она нормальная, что в голове у нее нет странных мыслей. Однако сверхъестественных способностей я пока не заметил.
– Меня и девчонка пугает. Видал, как таращится?
– Она хлебнула лиха вместе с матерью.
– У нее мозги набекрень, – проговорила Мерока.
Кильон пожал плечами:
– Значит, мы все прекрасно поладим.
Они добрались до головы горящего каравана. Впереди ждали мрак и пустая дорога, стрелой вытянувшаяся навстречу ночи. Калис и Нимча шагали уверенно, словно не чувствовали ни ухабов под ногами, ни холода. Две серые фигурки в лохмотьях, движущиеся посередине дороги. На затылке у Калис четко просматривалась звезда с точками, ветер трепал грязные вихры Нимчи. Тем временем облака уплотнились и поплыли быстрее, в прорехах виднелось усыпанное звездами небо. Жужжание не стихло, напротив, усилилось, став похожим на визжание костепилки.
Внезапно Калис остановилась, Нимча тоже замерла. Обе застыли, как каменные часовые на дороге. Кильон автоматически сбавил шаг, гадая, что там впереди.
– Они что-то увидели, – проговорила Мерока. – Мясник, дай мне револьвер.
– Зачем?
– Ну, перезарядить его не мешает.
Кильон вытащил из кармана револьвер и передал Мероке:
– Держи у себя, ладно? Я левой рукой стреляю плохо.
– А ты старайся. Если нарвемся на боргов, я не собираюсь прикрывать всех одна. Вот, подержи. – Мерока вручила Кильону митральезу, а сама легко и непринужденно стала перезаряжать револьвер, словно занималась этим с рождения.
Она брела вслед за Кильоном вперед – каждый шаг звучал невыносимо громко, – пока они не поравнялись с Калис и Нимчей. Мать и дочь смотрели на дорогу.
Мерока хотела вернуть револьвер Кильону, когда слева от дороги из мрака раздался хриплый крик:
– Эй! Э-ге-гей! Я тут попутчиков нашел. – Неизвестный грубо захохотал. – И ночка в самый раз. Эй, вы, стойте, давайте познакомимся!
Череп! Он выступил из сумрака, целясь в Кильона и Мероку из длинного ружья наподобие мушкета. Его тяжелые доспехи состояли из металлических пластин и всякого хлама, покрытого острыми пластинами и колючими скобами из костей. Металлический шлем закрывал бо́льшую часть лица, по бокам он расширялся, спускаясь к плечам. Для пущего эффекта к корпусу прикрепили обломки черепа и костей – получились до нелепого большие глазницы, в которых едва виднелись глаза. Под доспехами была кольчуга до колен, на ногах – сапоги с шипами.
Мерока вскинула револьвер, и Кильон решил, что она выстрелит. Но вот девушка опустила оружие и не потому, что сочла черепа безобидным, а потому, что он был не один. Во мраке угадывались еще как минимум пятеро, все вооруженные до зубов.
– Похоже, мы вляпались, – тихо проговорила Мерока таким тоном, словно в игре с низкими ставками ей раздали плохие карты.
Кильон так и держал митральезу, их единственное спасение, но понятия не имел, как из нее стрелять. Мерока сжимала дамский револьвер: ничего серьезнее вытащить не удалось.
– Мы вас не обидим. – Кильон постарался сдержать дрожь в голосе.
Череп заржал – Кильон рассчитывал на другую реакцию – и повернулся к спутникам:
– Эй, ребята, этот тип нас не обидит! Здорово, правда? А мы-то от ужаса в штаны наложили!
Другим черепам, одетым кто во что горазд, но, очевидно, из той же группировки, ситуация показалась уморительной. Среди них была и женщина, гоготавшая так, словно ее рассудок повредился давно и непоправимо.
– Мы просто мимо проходили, – пояснил Кильон. – Не стойте у нас на пути, тогда больше о нас не услышите.
– Просто мимо проходили? – переспросил череп с таким живым участием, будто его всерьез это интересовало.
– Мы попали в сдвиг, остались без лошадей и сейчас направляемся в безопасное место.
– Без лошадок остались? Все четверо? И оборванки тоже?
Мерока молчала. Кильон не знал, потеряла ли она дар речи от шока или решила, что с этими молодчиками договариваться бессмысленно.
– Это наши друзья, – ответил Кильон.
– Не вы, случаем, выпустили этих друзей из нашей клетки? Мы ведь слышали о них. Собирались забрать ваших друзей у наших, а тут, бац, шторм, и все изменилось. – Череп коснулся накладки на челюсти, и во рту мелькнули кривые желтые зубы. – Это ведь не ваших рук дело?
– Она не ведьма, – заявил Кильон, чувствуя, как участился пульс.
– А ты спец по ведьмам, да?
– Она притворщица. Знак у нее на затылке не то что взрослого, ребенка не одурачит.
– Ну вот, спецом обзавелись, – проговорил череп.
Он вплотную приблизился к Кильону, словно ничуть не боялся митральезы. Изо рта у него воняло помоями. Череп ткнул стволом в докторскую сумку:
– В ней что-то драгоценное, раз ты так ее стиснул?
– Только лекарства, – с безысходностью сказал Кильон. – Я доктор. Вожу с собой лекарства.
– Лекарства! – с издевкой повторил череп, будто одно слово скрывало целый мир никчемных знаний, с которыми он не желал иметь ничего общего. – Чудо из чудес, да, ребята? Тем более те лекарства кое-кому очень пригодятся.
– По-моему, вы себя чувствуете неплохо, – заметил Кильон.
– Ну, пока нам есть к кому обратиться, но тот источник не резиновый.
– В моей сумке запасы тоже не резиновые.
– Да, но нам они продержаться помогут.
– Ты ошибаешься, мудила, крупно ошибаешься, – наконец подала голос Мерока.
К ней подошел другой череп, Кильон решил, что это женщина, гогот которой он уже слышал, хотя под доспехами не разглядишь.
– Не захлопнешь пасть, пока большая беда не пришла?
– По-моему, беда уже пришла и разувается, разве нет?
Череп отвесил Мероке пощечину, вырвал револьвер у нее из рук, перехватил и прижал ствол ей ко лбу, словно штамп для тиснения кожи.
Мерока не отстранилась. Наоборот, лишь сильнее прижалась лбом к револьверу.
– Не стреляй, – предупредил вожак. – Только мозги ей взбаламутишь. Знаешь ведь, они это не любят.
Другой череп щелкнул языком и спрятал револьвер. От дула на лбу у Мероки осталась круглая отметина.
– Они? – спросил Кильон, хотя чувствовал, что ответ уже знает.
Вожак отнял у него митральезу и уставился на свою добычу.
– Ты мог застрелить нас, – проговорил он чуть ли не с удивлением. – Штуковина-то мерзкая. Так что шансов выжить у нас не осталось бы.
– Не хотелось сразу портить впечатление, – проговорил Кильон.
За это его несильно ткнули в живот ружьем – не с тем, чтобы обидеть или ранить. Всех четверых – Кильона, Мероку, Калис и Нимчу – погнали прочь с дороги, предварительно связав им веревкой руки за спиной. Просторную куртку Мероки никто не проверил. Казалось, черепов она не волнует.
Несколько сот шагов по бездорожью – и они подошли к грузовой платформе с паровым двигателем, высокими бортами и высокими же, как у трактора, колесами. Огромный чугунный маховик медленно вращался, из клапанов с шипением валил пар. На платформе, между передней частью грузовика и пузатым черным бойлером, ждали два черепа. Освещенный фонарями грузовик был готов к отправлению.
– Загружаемся, ребята! – скомандовал вожак. – Пора навестить наших клыкастых друзей!
Один из черепов соскочил с платформы и опустил откидной борт – получился пандус, ведущий в открытый загон, который устроили на платформе. Пленников завели в загон, череп поднял борт и забрался на пост управления. Другие парами влезли на подножку, тянущуюся вдоль платформы, и схватились за поручни. Грузовая платформа – подвеска у нее, похоже, отсутствовала – с сипением и хрипом двинулась с места. Она тряслась и виляла по холодной разбитой земле, пока не оказалась на относительно гладкой и ровной дороге. Черепа ехали в ту же сторону, куда Кильон со спутницами брели до пленения. Свободы их лишили, но иллюзия того, что путь продолжается, осталась.
– Извини, – сказал Кильон Мероке. – Зря я не попросил научить меня пользоваться митральезой. Глядишь, выкрутились бы.
– Не убивайся, Мясник. Даже будь митральеза у меня, нас сцапали бы.
У Мероки внезапный приступ доброты или она без прикрас описывает их незавидное положение?
– Нет, я все равно должен был что-то предпринять.
– Может, тебе следует говорить не со мной.
Кильон кивнул и повернулся к Калис, ожидая, что та отрешилась от реальности и смотрит в темную даль. И вздрогнул, перехватив ее тяжелый взгляд.
– Все будет хорошо, – пообещала женщина.
Девочка, Нимча, разумеется, слушала. Она молчала, но это не означало, что она ничего не понимает. Калис, как любая мать в такой ситуации, защищала дитя от мучительно горькой правды. Хорошо, все точно не будет, но зачем девочке об этом знать?
– Наверное, лучше бы я оставил вас в клетке, – проговорил Кильон. – Нет, не погибать, а дожидаться другого спасителя. Тогда вы не оказались бы в таком положении.
– Ты поступил правильно. Это только к лучшему.
– К лучшему?
– Все наладится, – с дикой самоуверенностью проговорила Калис. – Не вздумай сражаться с этими людьми, тебе их не одолеть.
– Ты знаешь, куда нас везут? – спросил Кильон.
– Да, – ответила Калис, – знаю. Но в любом случае все наладится.
«Она таки безумна!» – подумал Кильон. Даже сейчас, когда гибель становится неизбежной, Калис цеплялась за свои иллюзии. Что, если она сама нанесла этот знак себе на затылок? Неужели это часть самообмана, паутиной которого окружила себя Калис? Если так, это безумие, чистейшее в своем трагизме. При иных обстоятельствах Кильон пожалел бы Калис, а еще больше – Нимчу, обреченную познавать жизнь через искаженное мировосприятие матери.
Грузовая платформа свернула с дороги, и опять затрясло. Фонари раскачивались, выхватывая из мрака безликую, подмерзшую местность. Лишь редкие валуны и булыжники позволяли судить о пройденном расстоянии. Могло показаться, что водитель едет наобум, но пересекающиеся колеи давали понять, что этим маршрутом платформа движется не впервые.
Около лиги проехали на скорости чуть больше пешеходной, и водитель остановил фырчащую платформу. Ничего особенного вокруг не было, но переплетающиеся колеи дружно заворачивали и тянулись в обратную сторону.
Вожак спрыгнул на землю и подошел к хвосту платформы. Он то и дело оглядывался через плечо на что-то далекое. Вопреки устрашающим доспехам и маске, в нем чувствовалась нервозность. Он быстро опустил пандус и махнул пленникам ружьем.
– Странно, что, когда мы прижали вас, вы не попробовали сбежать, отстреливаясь.
– Напрасные действия не в моем стиле, – проговорил Кильон. – А ведь попытки сбежать были бы напрасны, да?
– В общем, да.
– Ну вот, значит, мы не потратили силы понапрасну.
– Слышь, раз ты доктор и все такое, может, ты нужнее нам живым, чем мертвым.
– Если обидите моих друзей, от меня ничего не добьетесь. – Рядом с Нимчей Кильон старался не говорить об убийстве.
Он надеялся, что смерть девочки будет быстрой и безболезненной. Сообщать ей о таком заранее совершенно ни к чему.
– Ну, мы всегда получим, что хотим, – отозвался вожак.
– Очень в этом сомневаюсь.
– Решил, что у тебя завидная сила воли?
– Не завиднее, чем у других. Только доверитесь ли вы доктору, которому дали повод для ненависти? Невеждам препараты у меня в сумке покажутся совершенно одинаковыми. Вдруг под видом лекарства я подсуну вам яд?
– Ты нас невеждами считаешь?
– Попросту говоря, я считаю вас тупыми как пробки.
– Вообще-то, я редко соглашаюсь с Мясником, но тут он прав, – вставила Мерока.
– Ну, это ваше мнение. – Череп замолк.
Потом легким движением саданул прикладом Кильона по лицу.
Удар пришелся на нос; по ощущениям Кильона, что-то сломалось. Очки хрустнули: треснула линза. Кильон упал на спину, врезавшись в борт платформы. Мерока хотела подхватить его, но со связанными руками ничего не получилось. Кильон осел на платформу, голову пронзила боль, стремительная, слепящая, как поздняя электричка.
– Они прибыли, – сказал другой череп.
Мероку, Нимчу и Калис вывели с платформы. Кильон наблюдал за ними через пелену боли. Сперва руки развязали им, потом ему. Под дулом ружья Мероку заставили снять рюкзак и куртку. Главарь черепов просиял при виде ее зловещих сокровищ. Кильона схватили за шиворот, рывком подняли на ноги, треснувшие очки стащили с разбитой переносицы. Он потянулся за ними, но слишком медленно: нога в ботинке превратила очки в искореженные проводки и сверкающие голубые осколки.
– Твоя очередь, городской мальчик!
Разбитый морально и физически, Кильон не мог ответить, даже если бы нашел что сказать. Из носа в рот текла кровь. Он мог только подчиниться людям с ружьями и позволить им тычками согнать себя вниз по пандусу к трем пленницам.
– Марш вперед! – приказал вожак.
Вдали что-то виднелось, едва озаряемое неровным светом раскачивающихся фонарей. Сначала Кильон подумал, что среди пустоты маячит рощица серебристых деревьев, потом сообразил, что это стальные фигуры, числом около дюжины. Часть фигур стояла, часть лежала на земле. Буквально на миг появилась надежда: Кильон решил, что это люди в доспехах, другой отряд, который заберет их у молодых головорезов с ружьями. Не факт, что это к лучшему, зато сулит отсрочку приговора. Но вот черепа подогнали их ближе, фонари лучше осветили группу в стальных доспехах, и Кильон увидел то, чего боялся.
Их ожидали не люди. По сути, даже не живые существа.
– Борги, – проговорила Мерока.

Глава 10

Размером и отчасти строением механические существа напоминали людей – имелись руки, ноги и головы. Некоторые стояли на двух конечностях, другие – на четвереньках. Были и такие, которые сидели на корточках, как дрессированные собаки. В них действительно было что-то лисье или собачье – или, скорее, что-то темное, волчье. Туловища и конечности мало отличались от скелетных рам, неприглядные внутренности торчали напоказ. Кильон вспомнил отсеченную руку, которую Мерока нашла у разбитой повозки, ужасную смесь плоти и металла – суставы и поршни цвета хрома, синеватое месиво сухожилий, мышц и органической нервной системы, одно переплетенное с другим. Сейчас он видел существ целиком, и впечатление не улучшилось.
Органы и механизмы блестели под хромовыми грудными клетками. Устройства вроде легких, испещренные проводами и венами, с ревом сдувались и раздувались. Стальные сердца колотились и гудели. Просматривалась даже отвратительная пищеварительная система – плотно уложенная мерзость из алых трубок, бордовых кишок и серебристых клапанов. От повреждений хрупкую конструкцию защищала лишь тонкая сеть.
Но больше всего Кильону не понравились головы. Продолговатые, сужающиеся к концу, они скорее напоминали лошадиные, чем человеческие. Вместо ртов – сложные устройства из дрелей, зондов, резаков, вместо глаз – гроздья объективов. Черепная коробка наполнена чем-то серым и рыхлым. Механические головы плотоборгов постоянно вращались и щелкали, устройства вытягивались и сжимались, словно машины находились в автономном режиме напряженного ожидания. Примерно так собаки пускают слюни, пока хозяин не свистнет.
Большинство плотоборгов замерло в ожидании. Но один, сидящий на корточках и вытянувший шею, как пес, лакающий из миски, уже занимался делом. Он ел мозг, запустив ротовой зонд в череп женщины средних лет, седеющие волосы которой разметались вокруг головы. Плотоборг извлекал нейроматерию, необходимую ему для функционирования. Кильон надеялся, что женщина мертва и тело ее дергается лишь от энергичных действий плотоборга. Хотя не беспокоиться не мог. Когда-то определенный тип психического расстройства лечили, через глазную впадину вонзая шило в передний мозг. Потом шило поворачивали до тех пор, пока нездоровая мозговая ткань не превращалась в бездействующую кашу. Если человек способен вынести такое, то высокоточное извлечение ткани зондом плотоборга и подавно переживет.
Внезапно машина оторвала зонд от жертвы, встала на задние конечности, а передние подняла в чуть ли не умилительном жесте – человек ее испачкал, и она чистила «носик».
– А ну пошли! – Вожак черепов ткнул ружьем Кильона в поясницу.
– Не отдавайте им девочку! – взмолился Кильон, наконец заставив себя заговорить. Язык распух, каждое слово причиняло боль. – Она ведь им погоды не сделает, верно? Прошу, отпустите ее, даже если остальных нас машинам скормите.
– Извини, у нас уговор, – отозвался череп. – Машины в мясе неразборчивы.
Два борга, включая только что насытившегося, подняли труп и понесли, словно он был не тяжелее перышка. Еще двое отправились навстречу пришедшим людям, а остальные зажужжали, защелкали механическими пастями. Они двигались, как куклы, скользя по земле почти бесшумно, словно ведомые невидимым кукловодом. Вблизи чувствовался их запах – вонь мясной лавки в жаркий день плюс что-то кислое, механическое, словно от перегревшейся подшипниковой коробки.
– Эта борги вернуть, – объявил тот, что закончил трапезу.
Синтезированный и атональный, его голос напоминал человеческий не больше, чем жужжащий гул искусственной гортани. Вместе с молчащим напарником борг опустился на колени и положил труп на землю.
– Сейчас борги взять, что они нужно. Эта еще годится. Потом люди вернуть. Борги нужно больше мозг.
Надежды Кильона рухнули – несчастная женщина еще дышала.
– Забирайте ее, парни, – кивнул главарь спутникам. – Но осторожнее, нам ее дали напрокат.
– Ясно, – проговорил Кильон, глядя, как черепа ведут женщину к грузовой платформе. – Лоботомированных проще насиловать. Они меньше сопротивляются, да?
– Если бы парни сперва с ней порезвились, тебе спокойнее было бы? – поинтересовался вожак.
Подходящего ответа Кильон не подобрал, но молчать не мог.
– Зачем вы так? Настолько боитесь боргов, что прислуживаете им?
– Дело не в страхе, а во взаимозависимости. – Последнее слово череп произнес медленно, словно учил его специально. – Мы не друзья. Скорее… деловые партнеры.
Он повернулся к боргу, который только что говорил с ними.
– У нас тут четверо. – Вожак поднял руку, растопырив пальцы. – Четверо, с женщиной, которую привозили в прошлый раз, получается пятеро. Мы в расчете, так?
– Борги радоваться. Ведите первый донор. Борги хотеть мозг.
– Как видите, доноры живы и здоровы. Может, дадите попробовать обещанное? Хотим убедиться, что качество такое же, как прежде.
Сначала борг не понял вожака черепов. Что-то заклинило, некий импульс потенциала действия застрял во мраке полукибернетического-полуорганического разума. Интеллект борга – если он им обладал – сводился к примитивной приспособленческой хитрости организма, который научился жить на отбросах и даже не пытается улучшить свое положение.
– Борги делать хороший лекарства, – наконец проговорил борг. – Борги делать подарки. Сейчас один только. Пусть человек забрать подарок.
Вожак черепов начал отстегивать шлем:
– Если нет возражений, ребята, это буду я.
– Борги делать лекарства. Человек принимать подарок.
Вожак снял шлем, обнажив толстую шею, лысую голову – испещренный ссадинами и шрамами череп напоминал поверхность луны – и поросячьи уши. Он опустился на колени, теперь биомеханический скелет возвышался над ним. Механическая пасть развернулась, рабочее положение принимало то одно устройство, то другое, будто борг подзабыл, что нужно делать. Наконец появилась игла, как у шприца, длинная и блестящая. Быстро, словно змея жало, борг вонзил иглу вожаку в шею. Загудел насос. Игла вылезла из шеи, вожак заворчал, отшатнулся и прижал рану ладонью.
– Парни, боль жуткая! – В голосе его тем не менее слышалась дикая радость. – Но туман уже рассеивается! Что ж, борги, похоже, мы не прогадали!
– Дайте борги мозг, – жужжал борг как заведенный.
«Как гуманнее? – гадал Кильон. – Отдать Нимчу первой, чтобы не видела, как пожирают других, особенно ее мать? Или самому пойти первым, пожертвовать собой, пока борги не добрались до Нимчи? Девочка погибнет в любом случае, но разве не отвратительны взрослые, позволившие убить ребенка первым?»
– Прочь с дороги! – скомандовала Мерока, расталкивая вооруженных черепов.
– Дайте борги мозг, – жужжал борг, поворачивая безглазую голову в ее сторону.
– Надеешься, я на радость тебе попробую сбежать или взмолюсь о пощаде? – съязвила Мерока, опускаясь на колени.
К Мероке приблизился другой борг – голодный, из числа ожидавших. Лишь сейчас Кильон понял, что у боргов имеются хвосты, сочлененные противовесы с шипами из того же синеватого металла, что когти. Хвосты крутились и вертелись, словно по собственной воле. Борги напоминали взбудораженных голодом хищников во время охоты.
– Мерока, мне очень жаль, – начал Кильон. – Прости, что так получилось.
Девушка обхватила затылок ладонями и взглянула на него:
– И мне жаль, Мясник. Нечего извиняться, это я прокололась, а не ты.
– Тут никто не виноват. – Кильон посмотрел на Калис. – Прости нас. Я не думал, что все так закончится.
«Сейчас девочка закричит от ужаса», – подумал он, но Нимча смотрела на него, как на пустое место. Похоже, безумие матери передалось и малышке.
«Ну и пусть, – сказал он себе. – Теперь это уже не важно».
– Давай, Нимча, – проговорила Калис. – Давай!
Ничего не произошло.
Борг опустился на колени лицом к Мероке. Склонился над ней, вытянул когтистую переднюю конечность и обнял ее, словно любовник, собравшийся запечатлеть поцелуй. Пока этого не случилось, Мерока вызывающе подняла подбородок. Механическая пасть завращалась, защелкала, толстая хромовая трубка для трепанации черепа заняла рабочее положение. Конец трубки состоял из трех сцепленных дрелей-циркулярок. Дрели закружились, трубка медленно выдвинулась из головы. Если первый борг ввел антизональные черепу за считаные секунды, то этот не спешил.
– Давай! – Голос Калис зазвучал громче и пронзительнее. – Давай, Нимча!
Кильон снова глянул на девочку: она казалась сбитой с толку, в круглых глазах застыло полное непонимание.
Вдруг нечто неуловимое коснулось его разума, словно бабочка задела крылом мозжечок.
Грянул выстрел, потом еще один.
Борг упал, в брюшном отделе появилась дыра, на земле, позади него, – кровавый натюрморт из размозженных органов и деталей. Дрели все еще вращались, выдвижное устройство дергалось туда-сюда, словно при тике.
Первый борг и те, кто ждали поодаль, заволновались. Они дружно заняли положение низкого старта, напряженные, как сжатые пружины. Хвосты яростно раскачивались, головы поворачивались из стороны в сторону, механические пасти ходили ходуном.
Черепа прицелились во мрак. Грянул очередной выстрел; один из головорезов завопил и рухнул наземь – на голени у него появилась брешь размером с кулак.
Из темноты выступили шестеро. Определенно не черепа. Поверх темной формы черные доспехи, пятеро в шлемах, у каждого – в руках или за плечами – по тяжелому пулемету с рожковым магазином и толстым перфорированным кожухом ствола.
Шестой член отряда, женщина, в одной руке держала шлем, в другой – маленький пистолет. Темнокожая, она была ростом выше любого из виденных Кильоном мужчин.
– Боргов уничтожьте, – спокойно, с непоколебимой уверенностью в своем авторитете, распорядилась женщина. – Вон того оставьте для Рикассо. То-то он обрадуется!
Один из ее бойцов развернулся и выстрелил; из дула полыхнуло, как из огнемета. Сине-розовая струя превратилась в пламя, мгновенно накрывшее боргов, и тех разнесло шквалом пуль. Двое успели отскочить и растворились во мраке. Остальные, даже превращенные в окровавленный металлолом, корчились и метались. Потом боец перешел на полуавтоматическую стрельбу и очередью полоснул по единственному уцелевшему боргу – тому, который говорил с черепами, – оторвав ему руку и ногу. Борг упал и замолотил конечностями по земле, но с места не сдвинулся.
– Остальные могут сдаться, – объявила высокая женщина и склонилась над Мерокой. Черты ее лица были по-птичьи тонкими, белки глаз сияли во мраке. – Эй, ты, вставай! Сегодня ты не умрешь.
– А ты кто еще такая? – осведомилась Мерока, не поднимаясь с колен.
– Я спасла тебя, так еще и представиться должна?
Мерока выпрямилась, вызывающе глядя на женщину:
– Что меня спасли, это хорошо. Но почему мне указывают, что делать?
Женщина убрала пистолет в кобуру, явно довольная, что ее люди контролируют ситуацию.
– Потому что теперь вы под нашей юрисдикцией. Я Куртана, капитан ударной разведгруппы «Репейница». Отныне вы клиенты Роя.
– А если мы не хотим быть клиентами?
– Отныне вы клиенты Роя, – повторила Куртана. – Узнаю акцент Клинка. Наверное, это он вскружил вам голову. – Она коротко кивнула своим воинам. – Ведите их на корабль. Здесь топливом не разживешься.
– А пленные, капитан? – спросил один из воинов.
– Которые – их или наши?
– Я о черепах, капитан. Казнить их или взять на борт как пленных?
– Лишний балласт нам ни к чему.
– Тогда застрелю их.
Куртана немного подумала и ответила:
– Нет, пули сегодня лучше приберечь. Заберите у них оружие и все, что может пригодиться нам, потом отпустите. К утру они и сами погибнут, наша помощь не потребуется.
«Что значит быть клиентом Роя?» – гадал Кильон, подозревая, что заботой клиентов не окружают. Их четверых вели прочь от черепов и дымящихся, в ошметках мяса, плотоборгов. Руки им так и не развязали. Два бойца Куртаны задержались на поле битвы, а еще трое и сама Куртана сопровождали Кильона и его спутниц. Оружие воины держали наготове. Теперь механические твари их не сожрут – Кильон не мог отрицать, что сиюминутная ситуация улучшилась. Насколько временно это улучшение, он думать не отваживался. О Рое Кильон не знал ровным счетом нечего и не представлял, каково находиться под его юрисдикцией.
– Кто эти люди? – шепотом спросил он Мероку, чувствуя, как из разбитого носа течет кровь. – Что еще за Рой? Никогда о нем не слышал.
– Это потому, что до сих пор он так близко к Клинку не подбирался.
– До сих пор?
Кильон старательно прятал глаза, чтобы Мерока не увидела того, что обычно скрывали очки.
– Вчера ночью многое изменилось.
– Да, похоже. Спрашиваю еще раз: что такое Рой?
– Рой – это… Рой. Ты что, в истории не силен?
– Мне хватило медицины. Так что́ я пропустил?
– Много-много веков назад Рой был военным крылом Клинка. Заодно глазами и руками, способными увидеть и принести куда больше, чем Клинку удается сейчас. Рой летал через полмира, собирал новости, пополнял наши запасы. Потом случилась какая-то грязная история – вроде экспедиция вляпалась в дерьмо, – и привет, вместо дружбы – лютая ненависть. Мы о них помалкиваем, они нас на дух не переносят.
– А как они относятся к пленным?
– Мы не берем пленных, – надменно ответила Куртана, слышавшая разговор. – Мы берем балласт. Суть немного иная. Думаю, твоя напарница с удовольствием объяснит.
– Не собираюсь.
– Кому-то из вас нужна медицинская помощь? – спросила Куртана, глядя на нос Кильона. – На борту «Репейницы» есть доктор.
– Ничего, заживет.
– Твоя напарница кажется дееспособной, судя по ее разговорам. А как насчет матери с дочерью?
– Не знаю. Мы недавно вместе странствуем.
– Я спросила не об этом.
– Все равно не знаю. Они были в плену у черепов. Потом те попали в засаду, и мы освободили пленниц.
– Говорить они умеют?
– А почему бы вам не спросить их самих?
– Пожалуйста, не испытывайте мое терпение, мистер…
Судя по интонации, Куртана хотела, чтобы Кильон назвал себя.
– Кильон.
– Очевидно, житель Клинка, – отметила Куртана. – Хотя есть в тебе что-то странное. Ну а ты кто?
– Мерока.
– Что ты делаешь за пределами Клинка?
– Хреновой жизни радуюсь, а ты как думала?
– Значит, ты знаешь о недавних событиях?
– Не заметить их было трудно, – ответил Кильон. – По крайней мере, тому, в ком есть хоть капля человечности. Тридцать миллионов человек страдают сейчас на Клинке, умирают медленной мучительной смертью от зонального недомогания.
– А тебе не приходило в голову, что куда больше людей умирает медленной смертью за пределами Клинка? Прости, забыла, они ведь не в счет! Они же люди второго сорта, раз им не посчастливилось жить в вашем драгоценном городе.
– Пожалуйста, не говорите так от моего имени! – попросил Кильон. – Я против ненужных страданий, где бы то ни было. Но не утверждайте, что здесь подобное впервые. Местные жители выносливы и легко приспосабливаются: иначе здесь долго не протянешь. Нынешний зональный сдвиг, конечно, ужасен, но для местных он лишь очередная трудность, с которой они в итоге свыкнутся.
– Плюс-минус несколько миллионов могил, да?
– Я лишь о том, что Клинок так легко приспособиться не может. Город – механизм чувствительный, наподобие дорогих часов.
– Иными словами, механизм этот только и ждал предлога рассыпаться и перестать работать. Механизм чересчур сложный, вычурный, зацикленный на себе. – Куртана шагала вперед, длинными ногами отмеряя по несколько пядей. Она была в бриджах и высоких, до колен, коричневых сапогах на шнуровке. Элегантная, совершенно невозмутимая, она казалась диаметральной противоположностью Мероки. – К чему лукавить, мистер Кильон, катастрофа назревала давно. Странно, что она раньше не случилась.
– Небось Рою зональный сдвиг нипочем.
– Мобильность и маневренность всегда нас выручали. Стыдиться здесь нечего.
Грянул выстрел, короткий, мощный залп, оставшийся без ответа. Кильон невольно сбавил шаг. Стреляли у них за спиной, где остались черепа под надзором двух бойцов Куртаны.
«Там казнят» – вот о чем свидетельствовал этот одинокий выстрел.
– Что с нами будет? – спросил Кильон. – Мне так и не объяснили, что значит попасть под юрисдикцию Роя.
– При первой же возможности вас переправят в Рой. Там оценят ваш потенциал. Не знаю, что вам рассказывали, но мы общество открытое. Мы считаем, что иммигрантам нужно дать шанс проявить себя. – Куртана заговорила строго, словно обращалась к детям. – Однако бесконечным терпением мы не обладаем. По меркам Внешней Зоны, живем мы неплохо, но это не подразумевает, что мы транжирим наши запасы.
Куртана окинула Кильона долгим оценивающим взглядом, словно впервые удостоила вниманием.
– Ты, очевидно, образован, тебе занятие найдем наверняка. Относиться к тебе будем как к обычному жителю Клинка, то есть как к потенциальному шпиону или подстрекателю, пока не убедимся в обратном.
– Ясно, вы люди незлопамятные, – съязвил Кильон.
Они шли на гул двигателей, пока во мраке ночи не проступил серый силуэт корабля Куртаны, парящего над самой землей. Двигатели подняты, лопасти пропеллеров направлены так, чтобы создать нисходящую тягу и противодействовать статической подъемной силе неподвижной оболочки. Кильон не удивился кораблю: накануне он видел таких предостаточно, хотя прежде лишь в виде точек, мечущихся над горизонтом.
– Классный кораблик, – съязвила Мерока. – Вы у черепов его увели?
Куртана промолчала, но Кильон чувствовал, что еще полслова – и случится такое, о чем они все пожалеют. Придержала бы Мерока язык!
Даже ленивый распознал бы в «Репейнице» военный корабль – еще бы, с ее-то грозным видом. Оболочка, тонкая сигара, была обрамлена насадками от порчи, щетинилась острыми зазубренными выступами, клиньями-таранами и отводимыми резаками. Жесткую оболочку, тут и там укрепленную алюминиевыми листами, латали столько раз, что шрамы «Репейницы» говорили Кильону не о хрупкости, а о несгибаемости стойкого организма, выросшей из способности оправляться от ран, которые прикончат слабого.
Под оболочкой крепилась гондола, обшитая листами металла. Внушительную, словно точеную, ее можно было по совместительству использовать как ледокол. Редкие полноразмерные окна были защищены бронированными ставнями. В других местах видимость обеспечивали щели под колпаками и поворачивающиеся перископы. Круглые турели располагались ниже передней части гондолы, под ее серединой, по одной по бокам и под задней частью. Из каждой турели торчало по два пушечных ствола, соединенных муфтой. Задачей их было обеспечить защиту сверху. У корабля были даже крылья, прикрепленные на боку оболочки кабелем регулируемого натяжения. Крылья могли сгибаться, создавая и положительную, и отрицательную подъемную силу, – примерно так регулируют свои крылья ангелы.
Консольные опоры, выпирающие из-под гондолы спереди и сзади, заострили, чтобы в ближнем бою использовать как ножи – разрезать у чужого корабля оболочку, подкосы крыльев, установки управления, а то и экипаж. Оболочку гондолы выкрасили в серый и бирюзовый металлик, на ней выделялась розовая, нанесенная трафаретом бабочка, поблекшая, изрешеченная пулями, местами скрытая прямоугольными заплатами. Номера или других опознавательных знаков Кильон не заметил: ничто не указывало на принадлежность Рою.
Два пилота в форме и доспехах ждали на земле – охраняли пандус, ведущий к средней части гондолы. Пандус гнулся и терся о землю: на месте «Репейница» держалась с трудом. Куртана подняла руку, и пилот так же ответил на ее приветствие.
– Держись за мной, – велела она Кильону, игнорируя трех пленниц. – Вертикальная тяга двигателей запросто швырнет на лопасти, если под ними встать. Я не шучу, своими глазами такое видела. Потом целую неделю фарш с оболочки соскребали.
Внутренняя часть гондолы – то немногое, что успел разглядеть Кильон, – была из некрашеного металла. Здесь определенно стремились к практичности и максимальной легкости. Балки перфорировали, над бытовкой с трубами и разными приспособлениями настелили пол из металлической сетки. Кильон увидел шкафчики и стеллажи с ружьями, арбалетами и мечами. Полки с проверенным в бою оружием соседствовали с панелями с инструкциями, выполненными по трафарету старомодным угловатым шрифтом. Краткие предостережения сообщали об этапах той или иной процедуры, о том, как важно сделать Шаг 1 до Шага 2 и как солоно придется нарушившим последовательность действий. Кильон увидел отгороженные занавесами ниши и двери отсеков, мегафоны, перископы и сложные оптические приборы неведомого ему назначения. Все это он подмечал, пока их торопливо гнали к пустой каморке в хвосте гондолы, где она сужалась к V-образному рулю. На каждой из скошенных стен каморки было по оконцу-иллюминатору, в узком конце сходились две длинные скамьи. Газовую лампу в бронированном кожухе вмонтировали прямо в потолок. Пленным развязали руки. Мерока и Кильон сели на одну скамью, Калис и Нимча – на другую.
– Верхнюю одежду, пожалуйста, – потребовала Куртана. – И вашу сумку, мистер Кильон.
– Да мы же замерзнем, – запротестовал Кильон.
Металлический корпус корабля казался ледяным.
– Я велю принести теплую одежду и одеяла. Сумку, пожалуйста! Ну, скорее!
– Мне куртку вернете, – буркнула Мерока.
– Вся ваша собственность переходит к Рою, так что привыкайте. Взамен вас будут защищать и стеречь.
– До тех пор, пока вы не разглядите в нас шпионов, – съязвил Кильон, протягивая сумку.
– Мы не дикари, – возразила Куртана. – Многие наши клиенты становятся полезными, продуктивно работающими гражданами Роя.
– В отличие от черепов, которых ваши люди застрелили на месте разгрома боргов.
Куртана открыла рот, и на миг Кильон подумал, что она начнет оправдываться: мол, казнить черепов не приказывала.
– Они отказались разоружаться, – заявила она.
На самом деле знать об этом Куртана не могла: с тех пор как она распорядилась обезоружить и отпустить черепов, с оставленным при них бойцом она не разговаривала.
– Советую поскорее понять, что вы сейчас не на Клинке. Мы всегда жили по своим законам, и в ближайшее время это не изменится, – добавила она и ушла, закрыв за собой тяжелую, с зарешеченным оконцем в верхней части дверь.
Кильон не сомневался, что в эту каморку регулярно сажают пленных. Стены были достаточно тонкими, чтобы не препятствовать холоду, но при этом достаточно крепкими, чтобы удержать безоружных. Хотя они-то со спутницами о побеге не помышляли.
Корабль задержался до возвращения других десантников. Едва они поднялись в гондолу, двигатели перестали противодействовать рвущейся вверх оболочке, теперь, наоборот, они подталкивали ее. Металлические стены завибрировали, пол накренился, корабль взмыл в небо.
– О Рое ты хотя бы знала, – упрекнул Кильон Мероку.
– Пересекаться с ним я не собиралась. Фрей предпочитает следить за его перемещениями, ну, по мере возможности. Как правило, ройщики держатся намного дальше к западу. Окажись они так близко до нашего отъезда, Фрей знал бы.
Кильон заметил, что девушка держится за Библию, маленькую черную книжку, которую он листал в Конеграде, пока Мерока отсутствовала.
– Так что же такое этот Рой?
– Скоро узнаешь, если нас везут туда.
– По крайней мере, это форма цивилизации.
– Нас с тобой они с распростертыми объятиями не примут. Маму с дочкой – возможно, они же явно не с Клинка, а нас… – Мерока замолчала, пристально глядя на Кильона. – Глаза у тебя чудные какие-то, тебе говорили?
Кильон повернулся к Калис и Нимче. Босые, в лохмотьях, они жались друг к другу, бритоголовая мать обнимала растрепанную дочь.
– Можно мне осмотреть твою девочку? – спросил он Калис.
Женщина крепче прижала к себе дочку, предостерегающе глядя на Кильона.
Тот умиротворяюще поднял руку:
– Калис, мы все знаем, что там случилось.
– Знаем? – удивилась Мерока.
– Когда борг собирался убить Мероку, ты что-то сказала Нимче. Мне послышалось: «Давай же!» С тех пор только об этом и думаю. О чем ты ее просила? В конце концов, она лишь ребенок. Секретного оружия у нее при себе не было. Но я сразу что-то почувствовал.
Взглянув на зарешеченное окно, Кильон удостоверился, что их не подслушивают. Впрочем, даже если он ошибался, из-за гула двигателей вряд ли что-то можно было разобрать.
– Не зональный сдвиг и даже не зональные колебания, – продолжил он. – Казалось, что-то пробивается на поверхность.
– О чем ты говоришь? – настойчиво спросила Мерока.
Кильон поднялся со скамьи, одной рукой уперся в перфорированную потолочную балку, другой быстро провел по отметине на голове Калис, прежде чем та успела отшатнуться.
– Я ведь не ошибся насчет отметины? – спросил он. – Ты нанесла ее сама или попросила нанести, чтобы выдать себя за тектоманта. Нужно отдать тебе должное: получилось убедительно, и черепов ты провела. Но это не родимое пятно, а татуировка, и сделали ее недавно.
– Ты ничего не знаешь, – отозвалась Калис.
– Плюс твое поведение с тех пор, как мы встретились, твои высокопарные, безумные речи. А ведь ты отнюдь не безумна. По крайней мере, не больше любого из тех, кто сидел в клетке и имел шанс сгореть заживо или стать пищей боргов. Такое выбьет из колеи любого изначально безумного. Но это не о тебе. Тебе хватило ума и находчивости найти единственный вариант спасения дочери. Пришлось отвлечь от нее внимание – выдать себя за тектоманта, чтобы Нимчу не заподозрили.
– Эй, ты как себя чувствуешь? – спросила Мерока. – Зря не принял лекарства, пока сумку не отобрали.
– Я чувствую себя неплохо, спасибо. – Кильон натянуто улыбнулся. – Немного помят, но физических и умственных способностей не утратил. Калис, можно осмотреть Нимчу? Обещаю, никто, кроме нас с Мерокой, не узнает об этом. Терять тебе нечего: правду я уже выяснил.
– Правду о чем? – уточнила Мерока.
Калис не воспротивилась, когда Кильон провел рукой по грязным кудрям Нимчи, разделив их так, чтобы обнажить алую отметину. Мерока поднялась со скамьи и глянула ему через плечо.
– Отметина настоящая, – объявил Кильон, снова глянув на зарешеченное окно. – Здесь чистая пигментация. Вряд ли это шрам, клеймо или татуировка. Если это клеймо, то поставили его, побрив девочку наголо. Но волосы отросли, то есть прошло немало времени, а пятно не поблекло.
– Мы об этом уже говорили, – напомнила Мерока. – Существуют тектоманты или нет, Калис не настоящая ведьма.
– Сейчас речь о девочке.
– Она тоже не настоящая.
– Еще как настоящая, правда? – Кильон обернулся к Калис. – И тебе это прекрасно известно. Отметина у нее с рождения, да? Ты всегда понимала, что это опасно, что только из-за одной этой метки девочка может погибнуть, вне зависимости от того, досталась ей сила или нет. Если бы поползли слухи, что у кого-то из вас отметина, ты могла бы, по крайней мере, перетянуть внимание на себя. А если бы сила Нимчи проявилась и привлекла внимание, ты заявила бы, что все дело в тебе.
– Начнешь болтать об этом – убью, – пригрозила Калис.
– Да не буду я ни с кем болтать! Хотя сама ты секрет сохранить не смогла! – Кильон почувствовал, что погорячился, и добавил: – Слушай, Калис, я даже представить не могу, на что ты шла ради дочери. Даже в клетке ты не могла показать, что настоящий тектомант она. Тут наверняка понадобилась вся материнская любовь. – Он покачал головой. – Нет, я болтать не буду. И никто из нас не будет, верно, Мерока?
– Тут болтать не о чем, – отозвалась та.
– Хорошо, так куда проще, – кивнул Кильон. – Только я серьезно, Мерока. Это нужно сделать нашей маленькой тайной. Про Нимчу они узнать не должны.
– Они? – переспросила Мерока.
– Куртана и другие члены экипажа, – пояснил Кильон. – Другие ройщики, если на то пошло.
– Ты за пару часов вычислил, кто она такая, – скептически заметила Мерока. – Думаешь, получится вечно хранить это в секрете от Роя?
– Мы очень постараемся, ладно? Когда придет местный доктор, нельзя допустить, чтобы он осматривал девочку чересчур тщательно.
– Все равно не понимаю, – отозвалась Мерока, глядя на Калис. – Почему ты не вела себя как нормальная мать, вместо того чтобы брить голову, рисовать отметину и изображать ведьму?
– У нее не осталось выбора, – пояснил Кильон. – Кто-нибудь догадался бы, что у одной из них сила. Раз Нимча вызывала зональный сдвиг местного масштаба, рано или поздно подозрение пало бы на нее. Согласен, тактика Калис кажется чересчур радикальной, но женщина знала: это лучшее, единственное, что может сделать для дочери. Так Нимча получила небольшую временную фору.
– Кильон, Кильон, проснись! Черепа их поймали и собирались сжечь заживо!
– Нимчу могли отпустить или хотя бы оставить в живых.
– Ага, куда ни глянь, везде счастливый финал.
– Этого я не говорю. Просто, с точки зрения Калис, это было меньшим из зол. – Кильон содрал запекшуюся кровь с верхней губы. – Не надо ее осуждать – мы на ее месте не были.
Он замолчал, разбираясь в перепутанных воспоминаниях о недавних событиях.
– Тем более что теперь не осталось сомнений, что Нимча – настоящий тектомант, так ведь, Калис? Когда ты умоляла дочку вмешаться, я что-то почувствовал. Зона откликнулась. Не сдвинулась, но Нимчу определенно заметила и едва не послушалась. По-моему, девочка дала зоне приказ, но выполнить его не заставила: не хватило силы или сосредоточенности. Так было дело?
– Я надеялась, что ты ничего не почувствуешь или не обратишь внимания на мои слова, – отозвалась Калис после долгой паузы.
– Ты среди друзей, и нам нужна правда. Вся правда, как она есть. – Кильон решил, что лучше говорить напрямую, и спросил: – Давно ты знаешь о силе Нимчи?
Взгляд Калис метался от Кильона к Мероке – оба до сих пор стояли, нависая над ней.
– Пожалуйста! – Она кивком показала, что им нужно сесть на скамью.
– Что-то не спешат они сюда с теплой одеждой и одеялами, – проворчала Мерока.
– Метка появилась вскоре после того, как Нимча научилась говорить, – начала Калис. – У нее были длинные волосы, но однажды она упала и разбила голову. Я промывала ей рану и увидела отметину. – Калис пронзила Кильона взглядом, и тот представил, как потрясла ее истинная сущность дочери. – Тогда я и поняла.
– Просто поняла, и все? – удивился он.
– Конечно. Дети с даром рождаются постоянно, наверное, со дня сотворения мира.
– Некое сочетание наследственных факторов, – размышлял вслух Кильон. – Да, в народе такое встречается. Но чтобы родился ребенок вроде Нимчи, нужно совершенно определенное сочетание. Сколько ей было, когда проявилась сила?
На минуту Калис задумалась.
– Почти три. Она умела читать и писать, как любой ее ровесник. Тогда сила и проявилась.
– Она словно ждала, когда некоторые отделы мозга достаточно созреют, – проговорил Кильон. – В этом ее суть – не в магии или одержимости демонами, а в генном парадоксе, который скрыт очень глубоко и ждет подходящих обстоятельств, чтобы проявиться. Дар тектомантии почти как наследственное заболевание, только куда сложнее и реже, ибо зависит не от одного наследственного фактора.
– Это не болезнь, – отрезала Калис.
– Нет, но вдруг медицина способна разгадать сущность дара, а при необходимости помочь Нимче?
– Моей дочери помощь не нужна.
– Что ты скажешь, если сила Нимчи начнет угрожать ее жизни? – спросил Кильон.
– Она не угрожает.
– Эта сила навлекла на вас ненависть и засадила вас обеих в клетку.
– Еще она спасла нас.
– Могла спасти, умей Нимча ее использовать. Я определенно что-то почувствовал. Уверен, все мы почувствовали. Но боргов ее дар не остановил, и черепам не помешал. Этот дар как талант, который не развивали, его нужно пестовать и оттачивать.
– Ты заблуждаешься, – мрачно изрекла Калис.
– Очевидно, да.
– Когда пришли борги, Нимча была слаба и испугана. Сила ее дара постоянна. И сейчас она слабее из-за того, что дочка уже сделала.
– Она что, сегодня уже использовала свою силу?
– Не сегодня, клиношник. Вчера. Когда случились перемены и погиб твой город. И когда ты смотрел, как падают ангелы. – Калис провела грязной рукой по волосам дочери, развела спутанные пряди, обнажив ярко-малиновую звезду с точками. – Нимча вызвала шторм. Моя дочь разрушила твой мир.
Кильон открыл рот, чтобы ответить, но смог лишь улыбнуться и покачать головой.
– Говорила я тебе – у нее мозги набекрень, – напомнила Мерока.

Глава 11

В зарешеченном оконце появилось мужское лицо – бледное, с орлиным носом, седой бородой и хищно прищуренными глазами под густыми бровями. Никто из них прежде его не видел. Мужчина глянул на узников, потом отпер дверь и вошел, сжимая в руках докторскую сумку, чуть менее истертую и поцарапанную, чем у Кильона. За спиной у бородача стоял член экипажа с одеялами и теплыми вещами, а позади него – еще один, в блестящих черных перчатках и с пулеметом в руках.
– Простите, что заставил вас ждать, – начал бородатый. – Меня зовут Гамбезон, я имею честь… и удовольствие… быть доктором на этом корабле.
Гамбезон был в длинной кожаной куртке, украшенной на груди и плечах различными нашивками. «Знаки отличия», – решил Кильон. Куртку доктор, видимо, натянул впопыхах – застегнута она была криво. Из-под куртки выглядывала белая докторская форма вроде той, что Кильон обычно надевал на работу в морге Третьего округа.
– Мне поручено… приказано… тщательно осмотреть каждого из вас, – продолжал Гамбезон, – отчасти ради вашей собственной безопасности, отчасти ради безопасности Роя.
– Потому что мы можем занести вирус? – спросил Кильон, не отрывая взгляда от белой туники, испещренной светло-коричневыми пятнами засохшей крови.
– Сама суть Роя обязывает к бдительности… к осторожности… по отношению к инфекциям. Мне дали понять, что двое из вас с Клинка, верно?
– Речь о нас с Мерокой, – ответил Кильон. – Мы с Неоновых Вершин.
– Боюсь, внутреннее устройство Клинка мне не знакомо. – Гамбезон чем-то напоминал хищную птицу, он буквально впился в Кильона светло-карими глазами. – Говорят, вас избили, по лицу ударили.
– Возможно, сломан нос. А так больше ничего серьезного.
– Вы уверены?
– Я ведь тоже врач, так что да, уверен.
– У меня были сомнения… подозрения. Во-первых, коллекция у вас в сумке любопытнейшая. Препараты и медицинские инструменты как из рога изобилия. – Теплое дыхание доктора пахло кожей. – Уверен, у нас найдется много тем для разговора, доктор…
– Кильон. – Он посмотрел на Калис и Нимчу, понимая, что девочку должен защитить любой ценой. Сердце бешено забилось. Кильон чувствовал близость некоего поворотного момента. Вот-вот ситуация изменится – и пути назад не будет. – Вообще-то, жалобы есть.
– Жалобы?
– После удара по лицу мне трудновато сосредоточиться. Вот я думаю, вдруг что-то… сместилось.
– Давайте проверим. Пожалуйста, встаньте!
Гамбезон обернулся, словно убеждаясь, что сопровождающие не сбежали, и достал из сумки серебряный инструмент с элегантной рифленой ручкой, на вид высокоточный.
– Вы занимались ранеными, – шепотом начал Кильон. – Где они? Думаю, я смогу помочь.
Гамбезон смотрел в окуляр своего инструмента, поочередно проверяя Кильону глаза.
– Постарайтесь не шевелиться, доктор Кильон!
– Могу раскрыть вам секреты своих препаратов. Даже оперировать могу, если понадобится.
Гамбезон нахмурился, опустил свой инструмент и вытер его шарнирную линзу о куртку.
– Убедительно прошу вас стоять спокойно и молчать. – Врач снова поднял инструмент и заглянул Кильону в глаза.
Он нахмурился сильнее, почувствовав неладное, и резко отстранился, словно увидел свою смерть в этих бездонных темно-синих омутах.
– Кто вы, доктор Кильон? Черт подери, кто вы?
– Может, стоит продолжить осмотр без свидетелей? – предложил Кильон.

Его повели в другую каюту через часть гондолы, которую он прежде не видел. В одном отсеке им попался пилот в перчатках и маске: тот спускался по винтовой лестнице из открытого люка, за которым мелькал мрачный купол оболочки. Слышалась мерная и звучная пульсация потоков воздуха, овевающих оболочку, и пронзительный гул двигателей. Корабль был больше, чем Кильону показалось на земле, а о численности экипажа он не брался судить, даже с учетом раненых. «Репейница» могла запросто вместить десятки человек.
– Вам известно, кто я, – заявил он Гамбезону, когда они остались наедине в крошечной каюте, размером чуть больше аптечного шкафчика. – По крайней мере, подозрения есть.
Гамбезон закрыл за собой дверь.
– Вы нечто невозможное, доктор Кильон. Тем не менее вы стоите передо мной, значит я должен столкнуться… то есть смириться… с вашей сущностью.
– Такие, как я, вам раньше встречались?
– Раз или два я имел удовольствие вскрывать ангелов. Но они погибли задолго до того, как попали ко мне. Как иначе, если за пределами Клинка они дольше нескольких часов не живут. Однако их трупы собирают… бальзамируют… и доставляют таким, как я, то есть увлеченным… интересующимся диковинками.
Гамбезон налил в таз горячую воду и едва ли не с материнской нежностью принялся стирать засохшую кровь с лица Кильона.
– Трупы те были очень старые, доктор Кильон. Ангелы погибли несколько веков назад, если верить источникам, в которых у меня нет повода сомневаться. Впрочем, ангелы почти не меняются, если меняются вообще. Строение их глаз я помню прекрасно. Пожалуйста, разденьтесь.
– Да, конечно.
Кильон скинул теплую куртку, натянутую впопыхах незадолго до того, как Гамбезон увел его от спутниц, расстегнул рубашку, снял майку и застыл перед коллегой. В бутылочках и пузырьках на полках отражалось его тело – бледное, безволосое, тощее, с ребрами, как у батареи.
Гамбезон изучал его совершенно бесстрастно.
– Доктор, пожалуйста, повернитесь, Хочется увидеть ваши… – он сглотнул, когда Кильон встал к нему спиной, – крылья. Можно мне потрогать… осмотреть их?
– Трогайте и осматривайте на здоровье.
Холодные пальцы Гамбезона коснулись его левой крылопочки, потом правой. Врач осторожно мял их, исследуя внутреннее строение – крошечные кости и мышцы, старающиеся развиться и обрести действенность.
– Кто вы? – снова спросил Гамбезон, на сей раз тише.
– Доктор, правду обо мне вы вскоре узнали бы. К чему было тянуть? Я тот, кем вы меня считаете, ну более или менее. Когда-то я был ангелом. Я родился на Небесных Этажах и выглядел бы как забальзамированные трупы, которые вы вскрывали. Но меня модифицировали.
– Зачем?
– С целью проникновения в соседнюю зону, – вкрадчиво продолжил Кильон. – Нас было четверо. Мы подверглись модификации, хирургической и генетической, чтобы уподобиться людям, или недолюдям, как выразились бы ангелы. Нас отправили на Неоновые Вершины жить среди нормальных мужчин и женщин, а заодно доказывать, что это возможно. То, что губительно для немодифицированных ангелов, нам создавало небольшие проблемы, решаемые правильно подобранными антизональными.
– Почему вам не удалили крылья и не откорректировали цвет глаз?
– Удаляли и корректировали. Девять лет назад лишь развернутый анализ крови и мочи выделил бы меня из общей массы. К сожалению, наша операция пошла не по плану.
– Что вы имеете в виду?
– Возникли… некоторые разногласия. – Кильон скупо улыбнулся тому, как умолчал о гибели Арувал и своем участии в уничтожении двух других агентов. – Меня оставили, бросили на Неоновых Вершинах. Со временем наши спецпрепараты кончились. Я довольствовался тем, что мог раздобыть. С зональным недомоганием бороться получалось, а вот физиологическое естество снова начало проявляться. Обстоятельства сложились иначе, чем я рассчитывал. Мне оставалось лишь подавлять изменения с помощью лекарств и хирургии.
– У вас шрамы под крыльями.
– Когда крылья отрастали слишком сильно, их обрезали. Снова и снова. А вот с глазами ничего придумать не удалось, поэтому я старался их прятать. На Клинке мне помогали друзья, обычные люди.
– Они доверяли вам?
– Мы доверяли друг другу. Надеюсь, у нас с вами тоже получится.
– Так вы не доктор, вы солгали мне?
Кильон медленно развернулся:
– Нет, это правда, То есть, по сути, правда. Я патологоанатом, точнее, был им. Работал в морге Третьего округа, а до отправки на Неоновые Вершины служил кем-то вроде терапевта. О телах, ангельских или человеческих, мне известно практически все. Предложение помочь остается в силе. – Кильон замолчал. – Не возражаете, если я оденусь? Понятно, что общепринятым эстетическим стандартам я не соответствую.
– Вы мастак недоговаривать, доктор. – Гамбезон протянул Кильону майку. – С чего это вы станете нам помогать? Только, пожалуйста, не надо кормить меня баснями о моральном долге!
– Почему баснями? Я хочу убедить вас, что настроен благожелательно. Если получится, надеюсь, от этого выиграют и мои спутницы. Им-то предложить вам нечего.
– Они, конечно же, в курсе, кто вы такой?
– Нет, – мотнул головой Кильон, застегивая рубашку, – совершенно не в курсе. Буду премного благодарен вам, если пока это так и останется.
– Почему вы им не рассказали?
– С молодой женщиной и ее ребенком мы едва знакомы. А у Мероки, другой девушки, веские причины ненавидеть таких, как я.
– Рано или поздно она узнает правду.
– Да, понимаю. Я просто надеюсь завоевать ее уважение, чтобы, когда это случится, Мерока не вышвырнула меня из ближайшего окна. Уверен, она на это способна.
– Вспыльчивая особа.
– У нее есть повод.
Гамбезон насупился:
– Пока я не стану возвращать вас к спутницам. У нас есть одиночка, боюсь, еще неуютнее той каморки, откуда я вас забрал. Нет, вам там будет… неплохо… тепло. Я позабочусь, чтобы вас прилично кормили, ну, насколько позволяют наши пайки.
– Вы очень любезны, доктор Гамбезон.
– Не исключено, что утром мне захочется осмотреть вас снова. Сейчас меня ждут другие пациенты.
– Я готов помочь, – сказал Кильон.
– Ваше предложение принято к сведению. Разумеется, его нужно обсудить с капитаном Куртаной. Не обещаю, что она его примет. У многих из нас укоренившаяся неприязнь к ангелам сильнее и глубже тех чувств, что мы испытываем к Клинку.
– Понимаю.
Гамбезон замялся:
– Раз уж мы говорим откровенно, как коллеги… Ваши спутницы заслуживают моего пристального внимания? Ничего особенного вам в глаза не бросилось?
Кильон покачал головой, надеясь, что получилось естественно.
– По-моему, нет. Хорошее питание, еда и питье им не помешают. Помимо этого никаких проблем не вижу.
– Даже у матери с дочерью?
– Они многое вынесли без посторонней помощи. Поверьте, они сильнее, чем кажутся.

Остаток ночи Кильон безуспешно пытался заснуть. Разбитый нос почти не болел, беспокоили незнакомая обстановка, неудобная скамья, которую следовало считать кроватью, рывки корабля, а еще мерзкая манера двигателей менять громкость и тон неумолчного, заунывного, как монашеское песнопение, гула; приспособиться к этому Кильону никак не удавалось.
Импульсивное решение открыться Гамбезону дало желаемый результат. Доктор и, разумеется, весь экипаж получили пищу для размышления, которая им куда «вкуснее» Нимчи. Сейчас Кильон для них диковинка, а Нимча – полунемая девочка, интересная лишь отчасти. Трезво смотря на вещи, он понимал: долго секрет не сохранишь, но при нынешних обстоятельствах отсрочка неизбежного казалась лучшим из имеющихся вариантов. О том, что случится, когда раскроется истинная сущность Нимчи, он думать не решался.
По словам Калис, шторм вызвала Нимча. Верил этому Кильон или нет, значения не имело. Так не бывает, по крайней мере, в привычном ему мире. Нет, в тектомантов он верить не отказывался и допускал, что определенной властью над зонами Нимча обладает. Разумеется, властью небольшой. Поверить в иное значило пойти наперекор трезвому взгляду на жизнь, которым Кильон очень дорожил. Ни одному ребенку не под силу вызвать то, что на глазах у Кильона случилось с Клинком.
Единственно важным казалось то, что подумают члены Роя, увидев отметину у Нимчи на затылке. Как они отреагируют? Кильон подозревал, что плохо. У них и дирижабли, и пулеметы, только ведь моторы и пули предрассудкам не помеха.
Кильон представил, как девочка летит вниз, лига за лигой рассекая воздушное пространство. Точь-в-точь тряпичная кукла!
И балласта меньше.
Оставив попытки заснуть, Кильон подошел к узкому оконцу камеры и стал наблюдать, как небо окрашивается в оранжевый. Со своего места Клинка он не видел и не представлял ни куда, ни на какой высоте они летят. Неосвещенная поверхность земли подсказок не давала. Тут и там горели огни, неподвижными часовыми стояли телеграфные башни, но все эти указатели значили для Кильона не больше, чем созвездия в чужом небе.
Перед самой зарей ему почудилось, что вдали за ними следует другой корабль. «Мираж», – решил Кильон, но чуть позже «Репейница» изменила курс, и другой корабль приблизился. Начались маневры, двигатель гудел то громче, то тише. Что-то застрекотало, коротко, резко, – так могла отозваться артиллерийская батарея, если стреляли с корабля. Потом курс снова выровнялся, и, осматривая небо, Кильон увидел лишь барашки и перья утренних облаков.
Едва рассвело, явился Гамбезон и снова провел осмотр, еще тщательнее предыдущего. Держался он вежливо, но почти от всех вопросов отмахнулся. Кильона поразило, насколько старше выглядел врач при дневном свете. Борода совсем седая, вокруг глаз морщины, лицо осунулось. Неужели после вчерашнего разговора он совсем не спал?
– Мое предложение в силе, – напомнил Кильон, пока Гамбезон собирал инструменты.
– Не думайте, коллега, что вам здесь будет легко работать. Большинство членов экипажа не доверились бы вам уже потому, что вы клиношник. А уж ангелу, прикидывающемуся человеком… – Врач безнадежно покачал головой.
– Но вы, доктор Гамбезон, кажетесь мне исключением из правил.
Спустя некоторое время за Кильоном пришли. Повели его не обратно к спутницам, а в другую каюту. Там были оконца-иллюминаторы, завешенные жалюзи, которые сейчас раздвинули, чтобы впустить свет зимнего дня. Каюта, похоже, располагалась в передней части гондолы: по длине стены плавно сужались. В центре стоял большой стол, на котором можно было разложить схемы, на наклонных стенах крепились стеллажи с книгами и рулонами карт. Общий вес карт и книг наверняка был значительным. Напрашивался вывод, что все они необходимы для управления кораблем. Пару раз Кильон, как ни странно, слышал птичье пение, словно где-то по соседству устроили небольшой вольер.
В каюте сидели трое. Рядом с Гамбезоном расположилась капитан Куртана, судя по внешнему виду, тоже страдающая от недосыпания. Волосы она собрала в хвост, но сбоку свисало несколько небрежных прядей. Кожа, не черная, как казалось ночью, а темно-коричневая, под глазами желтела – вот они, отеки, следы усталости. И опять Кильон подивился тонким, по-птичьи изящным чертам ее лица. Как и остальные члены экипажа, Куртана была в тунике с пуговицами на боку, но женской модели. На груди пуговицы были расстегнуты, и виднелась белая рубашка с пятнами по вороту. При ней ли табельное оружие, Кильон не знал, однако настроение капитана – раздражение вкупе с желанием скорее решить эту проблему и перейти к следующей – не сулило ему ничего хорошего.
– Снимите рубашку и майку, – велел Гамбезон, прежде чем Кильону показали, куда сесть. – Посмотрим, кто вы такой.
Кильон повиновался – медленно развернулся и продемонстрировал крылопочки. Он спиной чувствовал взгляды, перепуганные и завороженные.
– Он говорит: если не отрезать, крылья отрастают, – пояснил врач. – По его словам, постепенно формируются скелетно-мышечный остов и нервная система, что в результате дает полноценные крылья. С их помощью он улетел бы от нас без особых сложностей.
– Но ведь мы поймали бы его? – спросила Куртана, словно побег Кильона был не теоретической возможностью, а серьезной, неуклонно приближающейся опасностью. – Ему ведь не обойти нас в скорости?
– Зато он маневреннее, – ответил Гамбезон. – Как те бандиты-черепа. Только надолго от наших прицелов никакая маневренность не спасет. Как ни скользи по восходящим потокам, диапазон больше пятидесяти лиг не получишь.
– Мне кажется, практика в стрельбе нам не помешает, – проговорила Куртана.
– Думаю, придется ждать, пока крылья не станут пригодны для полетов. Вот так тип, а?
– Точно, доктор, тип. И притом отвратительный. – Куртана щелкнула пальцами, привлекая внимание Кильона. – Оденься, пока мой завтрак обратно не попросился. И присядь.
Без особых церемоний Кильона подтолкнули к стулу по другую сторону стола.
– Вы решили, как поступите со мной?
– У нас много вариантов, – ответила Куртана. – Во-первых, должна объяснить, что мы ведем войну. По сути, мы ведем ее постоянно, когда не рыщем в поисках огнесока. Черепа не уходят, а на этом участке воздушного пространства господствовать может кто-то один. Правда, в последнее время страсти накалились. Шторм позволил черепам перестроиться, собраться в войско серьезной численности. Шансов одолеть Рой у них нет: мы очень сильны и хорошо организованы. Зато они могут усложнить нам жизнь – помешать поисковым и разведывательным операциям, вынудить нас использовать на каком-то участке больше кораблей, то есть ослабить защиту Роя. Впрочем, это касается не только нас. По данным наземной разведки, черепа намерены выступить против Клинка и других городов на поверхности, которые шторм сделал столь уязвимыми.
Кильон хотел заговорить, но Куртана подняла руку: молчи, мол.
– Я упоминаю все это лишь для того, чтобы разъяснить сложность нашего положения. При иных обстоятельствах мы простили бы тебя и оказали доверие. Однако сейчас обстоятельства таковы, что присутствие на одном из наших кораблей диверсанта или дестабилизирующего элемента совершенно недопустимо.
– Я не диверсант и не нарушитель спокойствия, – заявил Кильон.
– Ваши выводы, доктор Гамбезон? – спросила Куртана.
– К первому докладу мне добавить нечего, – кашлянув, ответил врач. – Мы имеем дело с гибридом человека и ангела. Подобные ему прежде нам не встречались и не описаны в учебниках. По словам Кильона, его хирургически модифицировали, чтобы уподобить человеку, но личина… маскировка… постепенно снашивается.
– Вы считаете это объяснение правдоподобным?
– После осмотра человека-ангела, на спине которого обнаружены атрофировавшиеся крылья, правдоподобным кажется многое. – Гамбезон потер уголок глаза, словно туда попало что-то колючее. – У меня нет причин ему не верить. А убедиться, правду он говорит или лжет, мы можем только по результатам вскрытия. Сейчас нам остается лишь держать его под наблюдением и следить за переменами. Если ангельская анатомия начнет проявляться ярче, это подтвердит его слова.
– Это ваше предложение? – спросил молчавший до сих пор мужчина. – Оставить его на корабле и наблюдать, как лабораторную крысу?
– Непосредственной опасности я не вижу.
– И на что он способен, не представляете.
– Равно как и вы, коммандер Спата. – Гамбезон пожал плечами. – С другой стороны, мне посчастливилось его осмотреть. Кильон хрупкий, любой из ваших воинов без труда одолеет его, мигом руки-ноги ему переломает. Весит он не больше ребенка. Кости у ангелов тонкие, иначе они не смогли бы летать.
– Он потенциально опасен в ином плане, – заметил коммандер Спата.
Кильону подумалось, что это его Куртана оставляла с черепами, которые взяли в плен их четверых. Бледный, с бесцветными глазами, тщательно уложенными и смазанными маслом волосами, Спата бесстрастно рассматривал Кильона. Коммандер тоже был в форменной тунике, но у него, в отличие от Куртаны, она казалась новенькой, чистой, чуть ли не хрустящей.
– Ну да, наверное, в плену он способен проходить сквозь стены и гипнотизировать нас. – Скрыть сарказм Гамбезон не потрудился. – Но вдруг то же самое относится и к нашим клиенткам?
– Я и их подозреваю, – отозвался Спата.
– Коммандер Спата прав, – нехотя согласилась Куртана. – Что, если Кильон – переносчик заразы?
– Если так, мы уже рискуем, как рискуем каждый раз, принимая на борт клиента… пленника. Ради вашего спокойствия скажу, что анализы его крови не выявили повышенного иммунного ответа. За исключением последствий зонального недомогания, Кильон в полном порядке. Ну, с учетом его сущности.
– Если бы я знал, что чем-то заражен, то сообщил бы вам, – заверил Кильон.
– Твои спутницы не знают, кто ты, – проговорила Куртана, сложив руки замком. – Ты им соврал?
– Нет, я сказал правду: я доктор Кильон, патологоанатом с Неоновых Вершин.
– Согласно отчету доктора Гамбезона, это твоя легенда.
– И мое альтер эго. Я прожил среди людей девять лет, а на Неоновые Вершины прибыл с багажом воспоминаний, внедренных для облегчения адаптации.
– Чьи это воспоминания? – спросила Куртана.
– Неизлечимо больных, – ответил Кильон. – Перед смертью они порой добираются до Небесных Этажей. Вознесение – так называется эта поездка. Больных сканируют, их нейронные модели восстанавливают и хранят до загрузки в живое тело. Воспоминания тоже извлекают и хранят, как побочный продукт.
Куртана сощурила глаза, и без того опухшие от усталости.
– Это общеизвестная практика?
– Нет.
– Значит, очередная ложь, – изрек Спата, делая отметку не то в журнале, не то в формуляре, который лежал перед ним на столе.
– Сейчас я вам об этом рассказываю.
– Но от спутниц своих ты все это утаил? – осведомилась Куртана.
– Я посчитал, что так разумнее, поскольку можно скрыть мою сущность. У них есть причина не любить ангелов.
– По словам доктора Гамбезона, вы предложили нам свои профессиональные услуги, – сказала Куртана.
Кильон кивнул:
– Совершенно верно.
– Доктор Гамбезон, вы осмотрели его вещи?
Врач поставил докторскую сумку Кильона на край стола.
– Я проверил образцы его препаратов – те, которые опознал, – качеством они, по крайней мере, не хуже тех, что в обычном нашем арсенале.
– Он мог украсть сумку, – предположил Спата.
– По-моему, он знает, как применять лекарства, коммандер. Мероку, жительницу Клинка, от зонального недомогания лечили очень профессионально. Я осмотрел ее, последствия недомогания несоизмеримо малы. Дозировку лекарств для нее рассчитали грамотно.
– Мы можем быть уверены, что это сделал Кильон?
– Нет, но лечение проводили сравнительно недавно. Кому еще этим заниматься?
– Что значит «обычный арсенал»? – спросил Кильон. – Есть и другой?
Коммандер Спата встал из-за стола, подошел сзади к стулу, на котором сидел Кильон, – начищенные сапоги громко заскрипели по полу – и наклонился так низко, что тот затылком почувствовал его дыхание.
– Позволь мне представиться, как полагается, – тихо начал Спата, будто по секрету делился анекдотом или саркастическими замечаниями. – На этом корабле я начальник охраны. Мне поручено защищать Рой от посягательств извне. И моя задача – заниматься контршпионажем, включая обнаружение и допрос лазутчиков.
Внезапно он схватил Кильона за голову и толкнул вниз так резко и сильно, что тот чуть не упал со стула.
– Что бы вы ни думали, я не шпион, – отозвался Кильон, хрипя от натуги.
– Тогда вопросы нужно формулировать аккуратнее.
– По-вашему, меня не подготовили бы лучше, будь я настоящим шпионом?
Спата снова дернул Кильона за голову, и бедняга почувствовал спазм – растянулись мышцы шеи. Кильон ловил воздух ртом, ощущая, что задыхается. Он подумал о Малкине, бармене Фрея: он ощущал то же самое, когда заполучил шрам на горле?
– Довольно! – грозно бросила Куртана. – Из мертвого много не выбьешь. Тем более Рикассо он наверняка очарует.
– Кто такой Рикассо? – поинтересовался Кильон, когда снова смог говорить.
– Хватит вопросов! – Для пущей убедительности Спата снова как следует дернул Кильона за голову. – Бросим его сейчас же, – предложил он Куртане. – Вышвырнем за борт, пока диверсию не устроил.
– Раз уж мы об этом заговорили, что делать с остальными тремя? – осведомилась Куртана с чуть заметным скептицизмом.
– Молодая женщина с ребенком даже не с Клинка. – Кильон цедил сквозь стиснутые зубы, потому что Спата снова дернул за голову. – С ними вам делить нечего.
– А другая клиношница? – осведомился начальник охраны.
– Мерока не имеет ко мне никакого отношения, мы знакомы лишь несколько дней. Ей просто следовало вывезти меня из города.
– Вдруг этот тип – приманка? – предположил Спата. – Диковина, чтобы отвлечь нас, пока другие делом заняты?
– Мы едва не погибли, – настойчиво проговорил Кильон. – Реши я всерьез проникнуть в Рой, думаете, стал бы рисковать так, что меня пришлось спасать от верной гибели?
– Тут он прав, – подтвердила Куртана. – Не вмешайся мы, все они через час стали бы жертвами боргов.
– Уловка, – пренебрежительно заявил Спата. – Кто знает, вдруг они были в сговоре с черепами?
Прежде чем ответить, Куртана обменялась взглядами с Гамбезоном, и, похоже, они молча пришли к какому-то решению.
– На этом пока закончим, коммандер Спата. Ваши опасения услышаны.
Резкое движение – аж запястья хрустнули, – и Спата выпустил Кильона. Бедняга захрипел от боли.
– Запомни – ты просто балласт, – сказал начальник охраны Кильону. – Ты нужен, пока мы высоту набираем. Потом будешь нужен в совершенно другой роли.
– Ну хотя бы так, – отозвался Кильон.

Глава 12

Кильона вернули к спутницам: распахнули дверь и швырнули вглубь каморки. Приземлился он на четвереньки. Кильон до сих пор чувствовал, как пальцы Спаты стискивают его голову, впиваясь в кожу, словно в сырую глину.
– Что с тобой стряслось, черт подери? – Мерока очнулась от полусна.
В руках девушка по-прежнему держала Библию.
Он неловко поднялся. Калис и Нимча все так же сидели на скамье, закутавшись в одеяла. Кильон не знал, кому спалось лучше, им или ему.
– Меня опросили. – Одной рукой он ухватился за потолочную балку, чтобы удержать равновесие. – Точнее, допросили. Они боятся, что я шпион. Я попытался разубедить их, но… Не знаю. – Кильон вытер слюну с подбородка. – Не уверен, что получилось.
– Ты неважно выглядишь, – недоуменно заметила Мерока, рассматривая его в упор. Куртка Кильона осталась в смотровой, и теперь выше пояса он был только в майке и рубашке. – Впервые вижу тебя при дневном свете и как следует, без шляпы и очков. Ты похож… На птенца, который из гнезда выпал. И не на миленького пушистого птенчика, а на голого сморщенного уродца. – Мерока не отводила взгляда, и Кильон постарался спрятать глаза, но не слишком явно.
– Что случилось, пока меня не было? – поинтересовался он, надеясь, что его голос звучит в меру беззаботно и невозмутимо.
– Мясник, с тобой что-то не так. Что-то явно не так.
– Как Нимча?
Окинув его долгим встревоженным взглядом, Калис ответила:
– Она плохо спала. Сны беспокойные.
– Ну вот! Сумку с препаратами у меня забрали! Будь она при мне, я, наверное, помог бы Нимче. Можно мне ее так осмотреть?
– Нет! – отрезала девочка, прячась в одеяло. – Не хочу, чтобы он меня трогал.
– Я тебя не обижу, – заверил Кильон.
– Ты похож на мертвеца. Я мертвецов видела.
Кильон оглянулся. Дверь была закрыта, и за решеткой окна никто не подслушивает.
– Калис, я хотел отвлечь внимание от твоей дочери. По-моему, в какой-то степени у меня получилось, но отвлекающий маневр – мера временная. Нужно серьезно подумать о том, как защитить секрет Нимчи.
– Я думала, что ты не поверил, – проговорила Калис.
– Не факт, что я верю. – Кильон постарался выразиться максимально аккуратно. – Я допускаю, что у Нимчи есть способности, которые нелегко объяснить. Тогда я действительно что-то почувствовал и от своих слов не откажусь. Но случившееся позапрошлой ночью, тот зональный сдвиг… Его впрямь вызвала она?
– Так ты об этом знаешь? – спросила Калис.
Кильон кивнул, радуясь, что вернулся к безопасной теме.
– Да, я в курсе. Когда именно случится сдвиг, никто не знал. Вот он и случился, когда случился; и повезло нам или нет, кто знает… Но ждали сдвига давно. Еще до моего побега с Клинка те, кому платят за беспокойство о таких вещах, сильно нервничали. Проверки они устраивали куда чаще обычного и суетились, готовя город к переменам. Их датчики фиксировали упреждающие сигналы, симптомы того, что зональная нестабильность растет, предвосхищая глобальную перестановку.
Кильон замолчал: обижать Калис не хотелось, но женщине следовало уяснить, что сила ее дочери намного меньше, чем она себе представляет.
– О приближении сдвига было известно давно, – добавил он. – Просто некоторые лишь недавно почувствовали беспокойство властей.
– Давно ждали сдвига? – спросила Калис.
«Какая разница?» – подумал Кильон, но ответил максимально честно, с учетом услышанного от Фрея и Мероки:
– Примерно два года.
– Нимче сейчас пять. Я говорила, что дар проявился у нее в неполных три года.
– Нет, это невозможно, – мягко, но решительно возразил Кильон. – Она всего лишь ребенок. Допускаю, что Нимча способна влиять на сиюминутное состояние зоны, в пределах которой находится. Отсюда не следует, что мне понятна суть ее влияния, но я помню, что чувствовал, и своим ощущениям должен доверять. Но пойти дальше, поверить, что девочка спровоцировала все случившееся за последнюю пару дней… что она готовилась к этому годами… Извини, но я не могу.
– Нимче пришлось вызвать шторм. – Калис говорила уверенно и спокойно, чуть ли не равнодушно, словно и не рассчитывала, что ей поверят. – Она знала, что черепа пострадают и у нас появится шанс сбежать. У нее получилось, не отрицай. Вы нашли нас. Если бы Нимча не вызвала шторм, вы этого не сделали бы.
– Мозги у девки, может, и набекрень, но она права, – отметила Мерока.
– В голове не укладывается, что все это дело рук пятилетнего ребенка, – признался Кильон. – Получается, чтобы выбраться из клетки, она погрузила Клинок во тьму, погасив маяк цивилизации, последний у нас на планете.
– Ну, своего она добилась, – пожала плечами Мерока.
– Дочка не хотела, чтобы так вышло, – призналась вдруг Калис. – Она сделала все правильно. Сила ее велика, а вот контролировать ее… Нимча пока умеет плоховато. – Женщина потупилась, уставившись на складки одеяла в ногах. – Сделано то, что следовало сделать. Я направляла дочь. Нимча была инструментом у меня в руках. Ее в случившемся винить нельзя.
– Никто никого не винит, – с нажимом проговорил Кильон. – Это лишь стечение обстоятельств. Ты велела дочери действовать, и в то же самое время случился зональный сдвиг. Для тебя естественно объяснить сдвиг силой Нимчи. Но это не так. Это не может быть так.
– Почему не может? – спросила Калис.
– Потому что, если Нимча та, кем ты ее считаешь, тогда… – Кильон осекся, старательно подбирая слова. – Тогда она не просто девочка с необычными способностями. Она – самый важный человек из живущих на свете, ребенок, способный все изменить.
– И ты не веришь, что это возможно?
– Я поверю во что угодно, если увижу доказательства. Впрочем, проблема здесь не в доказательствах.
– А в чем?
– Так просто неправильно.
Кильон не мог смириться с тем, во что ему предлагали поверить. Но распирала его не злость, а скорее возмущение тем, что его выбили из привычной колеи, сместили – как планету на второстепенную орбиту. С тех пор как на секционный стол к нему попал ангел, Кильон считал себя хозяином своей судьбы, главным героем истории собственного сочинения. Но если Нимча та, кем считает ее мать, то, выходит, с самого начала историю писала она! Это Нимча вызвала нестабильность, которая заставила Пограничный комитет заподозрить приближение шторма… Ту самую нестабильность, которая, по всей вероятности, вновь подогрела желание ангелов отозвать его с Неоновых Вершин. Другими словами, Нимча была косвенно ответственна за его побег из города. Кильон ощущал, что девочка притягивает его как магнит.
– Понимаю, что ты сейчас чувствуешь, – хмыкнула Мерока. – Ты думаешь: «Наше приключение было для меня и ради меня». А теперь получается, что нет. Ты лишь капля в море того, что творит девчонка. Привыкай, Мясник, большинство так чувствует себя всю жизнь – дерьмом, смываемым в канализацию.
– Нимча этого не хотела, – покачала головой Калис. – Она не выбирала свою судьбу.
– Не завидую я ей.
– И не надо. Жалеть тоже не надо. Просто… пойми. О большем не прошу.
– Я очень постараюсь. Ну-ка обернись, – вдруг велела Мерока.
Кильон постарался изобразить искреннее недоумение:
– Что?
– Обернись, Мясник. Покажи нам спину.
– Не понимаю…
– Обернись, мать твою! Живо! – Мерока подхватилась со скамьи, и Кильон замер, завороженный стальным блеском ножа в ее руке.
На миг все мысли заслонил вопрос: как она ухитрилась его спрятать?
– Кто же ты, Мясник? Очень хочу понять. Зуб даю, что не обычный человек!
Кильон отступил на шаг и поднял руки в подобии оборонительного жеста: слишком быстро сдаваться не хотелось.
– Не понимаю.
– Может, другие таких, как ты, прежде не видели, – начала Мерока. – Но я-то видела. Такие глаза нелегко забыть. Черт подери, ясно, почему ты так долго их прятал! Понимал ведь, на какие мысли они наводят.
– Все не так, как ты думаешь.
– Обернись! Больше повторять не буду.
Что-то в ее голосе заставило Кильона послушаться. Держа руки над головой, он повернулся лицом к двери, спиной к Мероке. Раз – и нож распорол ему рубашку и майку. Холодное лезвие скользнуло по спине. Мерока схватила вспоротую ткань за края и рывком разорвала ее.
Калис испуганно охнула. Нимча завизжала, не понимая, что происходит. Мерока сплюнула. Капля слюны попала Кильону меж лопаток.
– Я давно подозреваю тебя, Мясник.
– Все не так, как ты думаешь, – повторил Кильон.
Его голос звучал без просительной интонации: то, чего он боялся, свершилось. Холодное лезвие скользило у него по спине, и он догадался, что Мерока, мастерскому владению оружием вопреки, пустила ему кровь. Кильон представлял, как капли вереницей алых жуков бегут к пояснице.
Мерока шагнула к Кильону – теперь нож касался его горла.
– Объясни, что это за хрень. Коротко и ясно.
Нимча визжала без умолку. В ее воплях появились истерические нотки, словно девочку мучил кошмар. Но вряд ли ее так напугали крылопочки. Это Мерока понимала, что перед ней неоспоримое доказательство тайной сущности Кильона. Нимча же видела просто два симметричных, чуть обвисших бугорка у него на спине. Он, конечно, и без крылопочек выглядел странно, но неужели его худоба толкнула девочку в пучину кошмара? Если, конечно, странностей не набралось слишком много…
– Говори! – Мерока сильнее надавила на лезвие.
– Фрей знал, кто я. – Слова давались Кильону с трудом, он едва отваживался шевелить губами. – Он доверял мне, ты доверяла ему. Тебе этого недостаточно?
– К черту Фрея! Объясни, кто ты какой.
– Ангел, уподобленный человеку, только и всего. Я не враг тебе. Ангелы меня тоже ненавидят. Они хотят меня уничтожить. Так что это правда.
– Чем ты занимался на Неоновых Вершинах, мать твою?
– Старался выжить.
– Не умничай, Мясник!
– Это правда. На Неоновые Вершины меня послали уподобиться людям, доказать, что это возможно. Доказать, что модифицированные ангелы способны уподобиться людям и выживать в условиях чужой зоны. Я думал, это все мои задачи, но ошибался. Существовали задачи, мне неведомые. – Кильон попробовал сглотнуть, чувствуя, как нож упирается в кожу, стремясь ее рассечь. – Я… взбунтовался. С тех пор я дезертир. Фрей помог мне начать новую жизнь. Он с самого начала знал, кто я, и с самого начала понимал, что я не опасен. Это правда, Мерока. Фрею известно твое отношение к ангелам. Разве удивительно, что он скрыл от тебя мою сущность? Тебе ведь следовало вывезти меня с Клинка, только и всего.
Нимча не успокаивалась. Теперь она кричала иначе: вопли превратились в глухой ропот, в бормотание, как перед судорогами.
– Вели ей заткнуться! – гаркнула Мерока.
– Она не может, – отозвалась Калис.
– Позволь мне ее осмотреть, – проговорил Кильон. – Разберешься со мной позже. Сейчас позволь мне осмотреть Нимчу.
Мерока чуть-чуть ослабила нажим.
– Калис, ты согласна подпустить синеглазого уродца к своей девочке?
– Я не причиню ей вреда, – пообещал Кильон, стараясь говорить спокойно. – Иначе разве стал бы ее спасать? Позволь мне хотя бы взглянуть на нее!
Мерока убрала нож от его горла:
– Учти, мы еще не закончили, Мясник. Далеко не закончили, мать твою!
Кильон подошел к Нимче. Девочка умолкла, но судороги не прекращались. Она безостановочно молотила руками и ногами, пускала слюни и закатывала глаза. Лицо ее понемногу темнело. Калис изо всех сил пыталась удержать дочь.
– Нимча задыхается, – резко бросил Кильон. – Она проглотила язык. Держи дочери голову, Калис, я попытаюсь залезть ей в рот. Мерока, стучи в дверь! Скажи, нам нужен Гамбезон или моя сумка. И быстро!
– Мясник, да ты у нас, оказывается, командир, – съязвила Мерока.
– Я просто делаю свое дело.
Пальцы правой руки, укушенные черепом, были до сих пор перевязаны. Кильон правой рукой раскрыл Нимче рот, а левой потянулся за языком. Девочка отчаянно вырывалась, усложняя задачу, норовила укусить. Кильон засунул пальцы еще глубже, пока не нащупал язык. Уже не в первый раз он горячо благодарил судьбу за пальцы. Длинные, тонкие, они здорово помогали ему как доктору.
– Достал! – объявил он. – Сейчас ей станет легче дышать.
Успокаиваться Нимча начала почти мгновенно: судороги ослабли, вернулся нормальный цвет лица. Девочка глубоко дышала, не открывая глаз.
– Так худо ей еще не было, – проговорила Калис.
– Часто у нее приступы?
– Да, в последнее время участились. Да еще кошмары… Я боюсь за Нимчу. Отметина у нее с раннего детства, но прежде она приступов не вызывала.
– Еще не факт, что отметина и приступы связаны. – По-другому Кильон успокоить Калис не мог.
Если причина судорог не в тектомантии, то прочие варианты – эпилепсия и опухоль мозга – представлялись не утешительнее. Он только собрался расспросить Калис о кошмарах Нимчи, как дверь распахнулась. На пороге стоял Гамбезон с докторской сумкой Кильона, за спиной у него виднелся еще один член экипажа.
– Мне сказали, тут кричат. В чем дело?
– Мы поближе познакомились. – Кильон повернулся к Гамбезону спиной, чтобы доктор увидел распоротую рубашку и майку. – Мерока отреагировала примерно так, как я ожидал.
– Она вас ранила?
– Я в порядке. – Кильон посмотрел на Мероку: взгляд девушки до сих пор источал яд недоверия. – Нельзя винить ее в том, что моя сущность ей не по нраву.
– А мне нельзя допустить, чтобы клиенты грозили друг другу ножами. Тронешь его снова, Мерока, и я лично подпишу тебе смертный приговор, поняла?
– Как скажешь, – буркнула в ответ та.
– Заберите у нее нож, – велел Гамбезон сопровождающему его бойцу. – И обыщите ее, на этот раз как следует. – Доктор медленно переключил внимание на девочку. – Это она кричала?
– Малышку испугали мои крылья, – ответил Кильон. – Оно и понятно. Раньше она подобных мне никогда не видела, а теперь такое потрясение…
– Приступы вроде этого раньше не случались? – спросил Гамбезон у Калис.
– Нет, это впервые, – ответила та. Кильон стал гадать, расслышал ли Гамбезон неуверенность, мелькнувшую в ответе женщины. – Сейчас Нимча отдыхает. Приступ вряд ли повторится.
– Я очень постараюсь ее успокоить, – пообещал Кильон.
– Могу устроить ей личный осмотр, – предложил Гамбезон. – Не вижу повода относиться к девочке как к пленнице.
– Думаю, пока нам стоит держаться вместе, – сказал Кильон.
– Включая вас, доктор? – с сомнением поинтересовался Гамбезон. – Хотя наши клиентки… ваши спутницы… теперь знают о вас все?
– Надеюсь, мы сумеем прийти к мирному сосуществованию. – Кильон вопросительно глянул на Мероку. – Сумеем ведь?
– Отлично! – поспешно обрадовался Гамбезон. – Наверное, даже к лучшему, что никому из вас сию секунду не нужна моя помощь. Боюсь, капитан ожидает ближнего боя. Начаться он может в любой момент завтрашнего дня, и мы должны быть в полной боеготовности. – Гамбезон замолчал, снова разглядывая Кильона. – Думаю, вам, доктор, не помешает новая рубашка. Велю принести ее. Еще, пожалуй, темные очки, чтобы на каждом углу не объяснять, почему у вас такие глаза.
– Было бы очень кстати, – сказал Кильон.

Корабль летел над водной гладью. Южнее остались малонаселенные равнины, над которыми он двигался бесконечно долгие часы. Редкий пунктир заброшенного шоссе или железной дороги, спицы-развалины бесполезной телеграфной башни были единственными признаками того, что в эти края заглядывала цивилизация. Когда монотонность стала невыносимой, равнины сменились отвесными скалами, уходящими как минимум на лигу ниже прежнего уровня земной поверхности. Глубину того моря не определишь. Холодное, мрачное, черно-свинцовое, с островками льда, оно, по мнению Кильона, тянулось в меридианном направлении. Вдали на севере из воды поднимались не менее внушительные скалы, за ними снова начинались унылые равнины. До скал лиг пятьдесят, а то и сотня, то есть целый час полета. После полудня, когда солнце поплыло к горизонту, скалы окутала густая тень, превратив их пурпур в черноту.
Кильон вспомнил карту Мероки: Длинная Брешь и Старое Море, нанесенные черными чернилами. Они впрямь забрались в такую даль, раз уже летят над водой?
– У этого моря много имен, – сказала Калис. – Сейчас мы в его восточной части. Говорят, оно такое глубокое и длинное, что в нем можно спрятать весь ваш Клинок, если положить его на бок. Еще говорят, прежде оно было больше, тянулось до Ночного Лабиринта и Трех Дочерей. Так было до того, как мир остыл и моря начали высыхать. – Женщина пожала плечами, точно не слишком верила обрывкам знаний о планете. – Тех мест я никогда не видела и не встречала никого, кто видел. Не уверена даже, что они существуют, что когда-то мир был теплее.
– Я не знаю, во что верить, – уныло проговорил Кильон. – Да и сейчас особого значения это не имеет, верно? Раз мир изменился так, как мы видим, значит возможно все. Мир может стать прежним, деревья могут снова вырасти, мертвые моря – возродиться.
– Ну, если ты так думаешь… – с сомнением протянула Калис.
– А ты нет?
– На твоем месте я осталась бы в городе – там всегда будет теплее и безопаснее.
– Ты видела, что случилось с моим городом. Мне повезло: я успел ноги унести. – Кильон огляделся по сторонам. – Если такое можно назвать везением.
– Почему ты сорвался с места? – спросила Калис.
– Выбора не было. Меня хотели убить за мои прошлые поступки.
– А куда направлялся?
– В Гнездо Удачи. По крайней мере, так планировалось изначально.
– Я была в Гнезде Удачи. Ничего особенного.
– Меня заверили, что я найду там работу.
– Ну, может, и нашел бы… – проговорила Калис, но по глазам ее Кильон понял, как мало она в это верит. – В Отдушине тебе, клиношник, было бы лучше.
– На карте Отдушина казалась намного дальше.
– Сейчас она ближе, если мы летим над Длинной Брешью. Может, туда нас и везут.
– Ты бывала в Отдушине?
Калис покачала головой:
– Я слышала рассказы о ней. Что она куда больше Гнезда Удачи, что городские стены в два раза выше и отделаны золотом, а самая узкая улочка Отдушины в Гнезде Удачи выглядела бы настоящим проспектом. Что за стеной якобы живет столько людей, что одно и то же лицо дважды не увидишь. И что там, как на Клинке, машины, электричество и телевидение.
– Ты в это веришь?
– Не знаю. Я слышала, как в отдельных частях света то же самое рассказывают о Гнезде Удачи.
– А-а…
– Может, Отдушина сейчас больше. Говорят, что изначально города были одного размера, что оба они более древние, чем Клинок. Ты в курсе?
– Если честно, нет.
– Говорят, города эти основаны одновременно братьями-близнецами, которые к тому же были принцами. Принцы те явились из другого края, из дворца в другом королевстве. Случилось это до того, как луна раздвоилась.
– Понятно.
Калис глубоко вздохнула. По интонации Кильон понял, что историю эту она пересказывает далеко не первый раз.
– Дворец там из чистого серебра, с двумя башнями, самыми высокими в королевстве. Его построил король в память о жене, которая умерла, рожая ему сыновей. Когда враги разрушили дворец, король горевал: казалось, уничтожена память о его жене. Он испугался за сыновей и отослал их в пустыню построить по городу. Король горевал еще больше, понимая, что расстается с любимыми принцами на веки вечные. Он приказал отлить им серебряные доспехи. Король считал те доспехи талисманом удачи, ведь они были из того же металла, что разрушенные башни, из металла, который он собственноручно выкопал из развалин дворца. И отправились принцы в странствия по морям, по землям, а когда странствия наскучили, сняли доспехи, сложили из них холмы и на холмах тех построили по городу. Принцы возвели новые башни, выше низвергнутых, забрались на вершины и последние части доспехов, словно зеркала, подняли к солнцу. В старое королевство полетели их сигналы, и узнал король, что сыновья его живы и невредимы. Король, так и не оправившийся от горя, заснул спокойно: потерял он многое, но самое дорогое сберег. И той же ночью он умер, отошел с миром, а перед самой смертью увидел во сне жену в дворцовом саду и себя, молодого, любимого и любящего. Так принцы основали города. Одного из братьев звали Дух, или Душа, поэтому его город стал Отдушиной. Другого брата звали Фортуной, или Удачей, и его город стал Гнездом Удачи. Отсюда названия тех городов и их сходство. – Калис замолчала и пристально вгляделась в Кильона. – Вот такая история, – добавила она, словно чувствуя сомнения Кильона. – Байка. Но раз ты ее не слышал, я решила рассказать.
– Спасибо, – поблагодарил ее Кильон. – После таких историй мне хочется увидеть Отдушину. Посмотреть бы на башню древнее Клинка. Только не уверен, что нас везут именно туда. Члены экипажа говорили, что переправят нас в Рой, а не в наземный город.
– Они не любят наземные города и тех, кто в них живет, – проговорила Калис.
– Насколько я понимаю, клиношников они тоже не жалуют.
– Мы все для них крысы, мыши-землеройки. Даже ты.
Члены экипажа не уточняли, но Кильону казалось, что «Репейница» летит на запад, примерно тем же маршрутом, которым они с Мерокой следовали до шторма. Тени удлинялись противоположно ходу движения, Клинок постепенно удалялся.
– Как думаете, с какой скоростью мы летим? – спросил Кильон. – По-моему, лиг пятьдесят в час. Мы летели всю ночь и с утра ни разу не останавливались. Если я угадал, мы как минимум в пятистах лигах от дома и дня за четыре облетим планету. До сих пор не представлял, что она такая маленькая.
Он помолчал и спросил:
– Мерока, ты бывала так далеко на западе?
Как он и ожидал, Мерока не ответила. Девушка до сих пор кипела от злости – и из-за того, кем оказался Кильон, и из-за того, что от нее это скрывали. Еще она не могла смириться с тем, что у нее отняли Библию, и винила в этом тоже Кильона. В корешке книги бойцы Куртаны обнаружили тайник, где Мерока прятала нож.
Опасаясь испугать Нимчу, Кильон помалкивал, но сомневаться не приходилось: «Репейница» в небе не одна. На заре он видел еще один корабль, а вскоре вдалеке появились и другие. Подробностей из-за расстояния разглядеть не удалось, но «Репейница» рванула прочь, поэтому Кильон сомневался, что преследователи – члены Роя. Не забывал он и о грядущем ближнем бое, упомянутом Гамбезоном. До перестрелки уже точно доходило, отсюда и раненые, которыми занимался сейчас доктор. На земле «Репейница» поврежденной не казалась, впрочем, в дирижаблях Кильон разбирался плохо.
К вечеру погода изменилась. Безоблачное небо покрылось сначала перистыми облаками, потом грядами туч, превратившимися в туман. Туман быстро сгущался и вскоре облепил «Репейницу», словно плотная белая перчатка, скрыв из виду панораму Длинной Бреши. Кильон восторгался железными нервами штурманов, ведущих корабль вперед. Впрочем, о продвижении говорил лишь гул моторов. Пропеллеры, вращающиеся на концах опорных балок, Кильон различал с трудом и, только напрягая все органы чувств, улавливал регулярные изменения курса – повороты, виражи, подъемы и спуски. Не верилось, что они случайны, и Кильон объяснял их маневрами с целью нагнать неведомого, окутанного облаками врага или, наоборот, оторваться от него. Изредка стреляла тяжелая артиллерия, ее отдача чувствовалась в гондоле еще раньше, чем уши настигал грохот. Залпы длились всего несколько секунд, и Кильон подумал, что члены Роя, обманутые игрой света и тени, стреляли по призракам и, впустую истратив несколько снарядов, осознали ошибку. Очевидно, Куртана разрешила бойцам открывать огонь по собственному усмотрению, а опасность ситуации оправдывала расход боеприпасов.
С тех пор как Кильона лишили свободы, его опекали Куртана и ее команда, но лишь сейчас он понял, что из этого следует. Какая разница, пленный он или нет, если «Репейница» нарвется на превосходящие силы противника? Беспомощность ощущали все, – по крайней мере, так Кильону казалось по настроению спутниц. Нимча молчала, ее мать напряженно смотрела в одну точку, разглядывая нечто, видимое ей одной. Даже Мерока почти не разговаривала, а уж Кильона и вовсе не удостоила ни словом.
Прерывистый огонь продолжался – слышались одиночные выстрелы, треск очередей, гулкий грохот залпов. Дирижабль резко развернулся, двигатели взревели особенно громко, и за окном мелькнуло нечто серое, вроде раздутого кита. Не успел Кильон присмотреться, как оно скрылось в тумане. Однако сомневаться не приходилось – это не призрак, а другой корабль, и он очень близко.
Стрельба возобновилась. На этот раз чувствовалось, что ее ведут организованно и направленно. Экипаж Куртаны вычислял курс невидимого противника, опираясь на летное мастерство, отточенное кропотливым трудом, и секреты ведения воздушного боя. Сквозь рев двигателей Кильон различал отдаваемые приказы, щелканье ружей и грохот сапог по металлическому настилу пола. Потом послышалось нечто иное – звон металла, словно кто-то быстро-быстро простукивал гондолу снаружи.
Их обстреливали!
Резкий поворот, залп орудий «Репейницы» – снова из тумана выплыл серый гигант. На этот раз Кильон успел рассмотреть его орудия, броню и двигатели. Размером корабль был с «Репейницу», оснащен и вооружен не менее устрашающе. Впрочем, ее призрачного двойника тот корабль не напоминал. По сравнению с ним острые выступы и колья-тараны «Репейницы» казались безобидными приспособлениями. Гондолу того корабля покрывали шипы и волнистые накладки либо из настоящих костей, останков огромного страшного зверя, либо из дерева. Кости покрывали и оболочку – гирлянды черепов, бедренных и тазовых костей обвивали ударопрочный, обшитый металлом кожух. Нос гондолы украшала жуткая фигура – мумифицированный труп, жертва смертельных пыток. Руки широко раскинуты, в раскуроченной грудной клетке блестят внутренности, глаза выколоты, рот разинут в вечном крике.
– Черепа, – объявила Калис.
Кильон кивнул:
– Я надеялся, мы их больше не увидим. Впрочем, пока Куртана справляется. Она привыкла иметь с ними дело, раз черепа теперь тоже летают.
Стрельба продолжалась. Крики стали громче. Один вопль раздался слишком близко, чтобы приписать его черепу.
– Это ведь кто-то из экипажа, да? – Мерока впервые за несколько часов заговорила с Кильоном.
Еще один снаряд попал в гондолу. Появилась брешь, в которую сочился серый дневной свет. Нимча в ужасе отпрянула от пробоины и прильнула к матери.
– Лучше на эту сторону пересядьте, – посоветовал Кильон.
– Думаешь, важно, с какой стороны они сидят? – фыркнула Мерока.
Орудия с грохотом пальнули в туман. Кильон прищурился в клубящееся белое марево, но врагов не увидел. В том, что они до сих пор там, он не сомневался ни минуты.
– Нимча может снова изменить зоны, – предложила Калис. – Если изменит, вы перестанете сомневаться?
– Лучше не надо, – пробормотала Мерока.
– Если бы это помогло нам… – начал Кильон.
– Не поможет, уверяю тебя.
– Еще недавно ты вообще сомневалась, есть ли у девочки дар.
– Сейчас нельзя уповать на то, что я не права. Калис, послушай, если ты контролируешь дочь, вели ей ничего не делать, ясно?
– У Нимчи есть своя воля, – ответила женщина.
– А у меня есть руки, которые неплохо могут придушить. От черепов нас спасают только пушки и моторы. И то и другое нам нужно позарез.
– Ты думаешь о сдвиге в примитивную сторону, – заметил Кильон. – А вдруг Нимча сдвинет зоны в сторону более совершенных технологий?
– В одном случае мы проиграем. В другом – ничего не выиграем.
Кильон повернулся к Калис:
– Возможно, Мерока права. Риск слишком велик.
Член экипажа распахнул дверь, на ходу перезаряжая револьвер.
– Кильон, за мной! – велел он. – Приказ доктора Гамбезона. Он хочет рискнуть и попробовать тебя в деле.
Кильон поднялся со скамьи:
– С чего это он передумал?
– У него спрашивай, не у меня. Одна ошибка – и получишь пулю в лоб, так что смотри осторожнее.
Кильон вытащил темные очки из кармана рубашки, чтобы надеть, как только выведут из камеры.
– Я постараюсь.
– А остальным что? – спросила Мерока. – Сидеть здесь и хлебать вашу жратву? Мы же легкая добыча. Раз корабль атакуют, почему бы не позволить нам сражаться?
– И девчонке тоже?
– Я умею стрелять. Передай это командиру.
– Капитану Куртане сейчас дел хватает.
– Судя по воплям, не только ей. Разве в такой момент отказываются от помощи профессионала?
Боец вставил последний патрон в барабан, защелкнул его и повернул.
– Я передам капитану. Сейчас со мной идет Кильон.
Из одной каморки Кильона узким проходом провели в другую – ту, где Гамбезон впервые его осматривал. Дверь оказалась распахнута, на полках почти не осталось лекарств.
– Сколько раненых? – спросил Кильон.
– По последним подсчетам, семь. Четверо тяжелых у нас уже давно.
– Полагаю, это жертвы предыдущей схватки?
– В нынешнем перелете этот бой первый. Раненые с телеграфной башни. У Роя хорошие отношения с сигнальщиками: благодаря им наши корабли поддерживают связь. Мы везли антизональные, когда начался шторм. Черепа захватили башню и перебили почти всех сигнальщиков, прежде чем мы подоспели. Мы забрали восьмерых, из них шестеро нуждались в срочной медицинской помощи. Вопреки стараниям доктора Гамбезона, двое умерли.
– У вас очень хороший доктор, но у него только две руки.
– Как и у тебя, Кильон. Думаешь, от тебя будет большой толк?
– Сделаю, что могу. Вы спасли нас, значит я ваш должник.
– Половина экипажа считает – вас всех надо вышвырнуть за борт, и мать с дочерью тоже. Ребята болтают, что ты чудной. Думаешь, темные очки заткнут рты сплетникам?
– Раз знаешь, зачем мне очки, то почему остальным не расскажешь?
– Доктор Гамбезон не велел.
– Только поэтому?
– Если человек спас тебе ногу, его слово закон. За других не ручаюсь.
– Выходит, нам нужно завоевать их доверие, – подытожил Кильон. – Лично мне для начала неплохо бы дожить до завтрашнего дня.
Сопровождающий толкнул дверь и провел Кильона в лазарет. Тот вздрогнул, не сразу осмыслив увиденное. Отгороженная каюта едва вмещала раненых, которых в нее втиснули. Койки напоминали кусочки пазла: так плотно друг к другу их поставили. Гамбезон едва протискивался между ними. Запах дезинфицирующего раствора, пропитавший воздух, с трудом заглушал вонь гниения. На полу валялись перепачканные кровью и гноем бинты. Под ногами у Кильона захрустел разбитый пузырек, из которого вытекло липкое бурое лекарство. Стены были изрешечены пулевыми отверстиями. Кильон подумал, что смерть затаилась в тесной каюте и готовится к атаке.
– А, доктор Кильон! – Гамбезон отвернулся на мгновение от раненого, у которого проверял повязку на груди. – Хорошо, что пришли. – Он махнул рукой в сторону полки. – Я велел принести вашу сумку. Надеюсь, все на месте. Под мою ответственность можете использовать все, что сочтете, хм, нужным. Вам ведь руководство не требуется, приступите к работе самостоятельно?
– Да, конечно, – отозвался Кильон.
– Больше других в помощи нуждается раненый на самой дальней койке.
Кильон взял сумку и подошел к раненому. Бедняге прострелили руку, а, судя по количеству крови на повязке, помощь оказали только самую неотложную.
– Мистер Булава, можете идти, – сказал Гамбезон бойцу, который привел Кильона. – У вас наверняка найдутся дела поважнее.
– Мне приказано сторожить Кильона.
– Я отменяю этот приказ, даже если его дала сама капитан Куртана, – проговорил Гамбезон и негромко добавил: – Наверное, не стоит напоминать вам, что в лазарете командую я.
– Попросите капитана позволить Мероке сражаться, – настойчиво сказал Кильон. – Обещаю: никто из нас не поставит корабль под угрозу.
– Доктор дело говорит, – заявил Гамбезон. – Я думаю, нам стоит поверить ему на слово.
Кильон раскрыл сумку, погрузил костлявые пальцы в ее черное чрево и вскоре полностью растворился в обработке ран – работа заставила забыть о времени и собственных нуждах. Пули из раненых он извлекал не впервые. Этим умением порой пользовался Фрей, если его людям требовалась подпольная хирургическая помощь. И в «Розовом павлине», и здесь работа требовала твердой руки, полной сосредоточенности и готовности довольствоваться скудным арсеналом инструментов и препаратов. Лазарет Гамбезона был оснащен не хуже подпольной клиники Фрея (именно там Кильону отрезали крылья), но на такое количество больных и раненых он точно не был рассчитан.
Бой продолжался, хотя Кильон практически от него отрешился. Корабль поворачивал, нырял, закладывал виражи. Рев двигателей то нарастал, то стихал. Выстрелы гремели прямо за гондолой, на оборонительных позициях вдоль балкона с перилами. В металлических стенах появилась пара аккуратных точечных отверстий с серебристым контуром.
– У меня не всегда так, – проговорил Гамбезон, оторвав взгляд от пациента.
– Не надо извинений, доктор. Я благодарен вам за возможность заняться делом.
– Вы клиношник, и здесь, к сожалению, это минус. Есть на то основания или нет, но в Рое к клиношникам до сих пор относятся враждебно. Зря, по-моему, только человеческую натуру не изменить, а злопамятность – ее неотъемлемая часть.
Об ангельской сущности Кильона осторожный Гамбезон не упоминал – только не в лазарете.
– Клиношники к Рою так не относятся, – с горечью заметил Кильон. – Большинство о нем вообще не слышали.
– С глаз долой – из сердца вон. Мы себе такую роскошь позволить не можем. Влияние Клинка чувствуется даже на другом конце света. Даже в нашей речи.
– Ваш выговор мне незнаком, но мы без труда понимаем друг друга.
– Так и должно быть. Ваш клиношный и наш ройский на деле один и тот же язык. Рой отделился от Клинка менее тысячи лет назад. Это не так давно, если вспомнить, сколько существуют отдельные наземные поселения. Да и той женщине – как ее, Калис? – ройский не родной. Она владеет им, но говорит не бегло. У девочки он звучит естественнее. Наверное, она росла среди землероек… Прошу прощения, жителей наземных поселений, которые говорят на ройском или на его диалекте. Ройским пользуется большинство сигнальщиков, а телеграфные башни распространяют его влияние.
– Вы хорошо информированы, – отметил Кильон.
– Наверное, сказываются частые ночные разговоры с Рикассо.
– Это имя я слышал уже дважды. – Кильон изогнул почти безволосую бровь.
– Нас с ним интересуют одинаково непопулярные вещи. Рикассо увлечен древней историей нашего мира, его происхождением и онтологическими основами. Меня же давно завораживает история медицины на примере разных зон. В общем, точек соприкосновения предостаточно.
Кильон вспомнил, что случилось, когда ройщики устроили засаду на черепов.
– Из ваших слов трудно получить представление как о самом Рикассо, так и о том, почему его может заинтересовать живой плотоборг.
– Рикассо – лидер Роя, – пояснил Гамбезон. – Наверное, он у нас кто-то вроде короля. Еще он крестный Куртаны. Каждое ее слово для него истина. Они неразлейвода.
– А если она решит, что я не заслуживаю доверия?
– Если вам повезет, увидите Рой. Боюсь, расклад таков. – Гамбезон глянул на то, что механически делали его руки. – Капитан Куртана для меня – самая отважная женщина на свете и самый лучший командир корабля в Рое. Служить я хочу только под ее началом. Дирижабли она знает как свои пять пальцев, ради безопасности экипажа не остановится ни перед чем.
– Вплоть до уничтожения клиентов?
– На глазах у меня Куртана принимала и более жестокие решения. Совесть ее потом не мучила ни секунды. И ведь она права: от нас зависит слишком многое. Закон и порядок на планете – это Рой. Мы одни сдерживаем тьму.
– Еще и Клинок есть.
– Клинок – это город, доктор Кильон, ни больше ни меньше. Возможно, последний город, но это не целый мир. А на кону сейчас целый мир.
– Вас послушать, так мы паразиты, сосущие кровь у больного, которому Рой не дает погибнуть.
– Большинство ройщиков видит ситуацию именно так.
– А вы?
– Я готов смотреть на вещи иначе. – Гамбезон скупо улыбнулся Кильону. – Конечно, потребуются аргументы… веские доказательства. Проблема-то серьезная.
Дверь распахнулась, и два бойца внесли окровавленное тело – очередного раненого. Пострадавший был в тяжелой куртке и защитных очках на пол-лица.
– Ранение в плечо! – сообщил боец, укладывая безжизненное тело на единственную свободную койку. На ней еще не сменили простыни, испачканные предыдущим пациентом. – Бедняга врезалась в борт гондолы и потеряла сознание.
– Мерока! – ахнул Кильон, когда с раненой сняли шлем.
Даже с другого конца лазарета он видел, что глаза девушки закрыты, дыхание прерывистое.
– Капитан позволила ей пострелять из турельной спарки, – пояснил боец. – Девица дала им жару – сняла двух пулеметчиков черепов.
– Я знал, что Мерока себя проявит, – заявил Кильон.
– Хотите ее осмотреть? – спросил Гамбезон, отрезая лишний бинт с наложенной повязки. – Я займусь вашим раненым.
– Мероку лучше осмотреть вам. Ей точно не захочется, чтобы я ее касался.
– Она ничего не узнает, – отозвался Гамбезон, и лицо его приняло властное выражение. – Доктор Кильон, я настаиваю. Вы теперь мой коллега. Поручаю оказать помощь этой раненой.

Глава 13

Когда именно закончился бой, Кильон не понял, но в какой-то момент он осознал, что дирижабль давно летит ровно и так же давно молчат пушки. Густой туман рассеялся, но теперь поверхность земли мешал разглядеть мрак. Кильон спросил Гамбезона, куда они попали.
– Мы в Ночном Лабиринте, – ответил врач. – Капитан знает его лучше, чем свои пять пальцев. Она обожает сложности счисления пути и с наслаждением петляет среди каньонов, пользуясь лишь картой, гирокомпасом да светом звезд. Это ее стихия. Помяните мое слово: к утру мы оторвемся от черепов.
– Мы больше их не встретим?
– Пока нет. Они редко выбираются восточнее Трех Дочерей и западнее Длинной Бреши. И то и другое слишком близко к Напасти, а она единственная их пугает. – Остатками дезинфицирующего раствора Гамбезон протер пальцы. – Вы молодец, доктор Кильон. Я лично поручусь за вас: вы спасли жизнь раненым.
– Вот бы за Мероку кто-нибудь поручился.
– Думаю, уже нет нужды. Ребята уважают всех, кто истребляет черепов, вне зависимости от того, откуда тот родом. Да и ранение ей тоже зачтется.
Мерока так и не пришла в сознание. Пуля пробила ей плечо, не повредив жизненно важных органов. Впрочем, рана оказалась глубока, промывать и обрабатывать ее следовало тщательно. Еще следить, чтобы не начался сепсис. Маловероятно, чтобы при падении девушка получила серьезную травму головы; скорее, сказывались шок и усталость. Впрочем, Кильон втайне радовался, что Мерока еще не очнулась.
Бой способствовал переменам в положении новых клиентов. Кильону выделили койку в одном из складов возле штурманской рубки. Свободно перемещаться по кораблю он по-прежнему не мог, но условия определенно улучшились. Мероку решили держать в лазарете до конца путешествия, если не возникнет проблем, – так что Калис и Нимча остались в хвостовой каморке одни. Боевые повреждения кое-как залатали, и Кильон, навестив попутчиц, обнаружил, что им выдали дополнительные постельные принадлежности и одежду. Теперь холод им не так страшен.
– Думаю, все образуется, – проговорил Кильон, удостоверившись, что никто не подслушивает. – Мерока ранена, но обязательно поправится. Члены экипажа готовы поверить, что мы не злоумышленники.
– Нимче они не поверят, если узнают, кто она, – тихо сказала Калис.
Девочка спала на койке, едва различимая под одеялами.
– Тогда позаботимся, чтобы не узнали, – отозвался Кильон. – Я постарался убедить Гамбезона, что вам с Нимчей медицинская помощь не нужна. Забот у него сейчас столько, что вас он вряд ли потревожит.
– А потом?
Кильон мог сказать только правду, как бы безрадостно она ни звучала.
– Понятия не имею, что с нами будет, когда доберемся до Роя. Не представляю ни что такое Рой, ни как нас там примут. Гарантировать могу одно: если что, в центре внимания буду я. Нимча на вид невинная девочка, а я уродец.
Калис медленно кивнула, словно опасаясь согласиться.
– А ты справишься?
Насколько помнил Кильон, Калис впервые беспокоилась о его благополучии.
– Да, приспособлюсь.
– Ты к нам добр, Мясник.
Кильон понял, что Калис наслушалась Мероку и решила, что его впрямь так зовут.
– Я Кильон, – представился он. – Я не добр, я просто делаю то, что до́лжно любому приличному человеку. Даже если у него есть крылья.
С Нимчи соскользнул край одеяла, и Кильон нагнулся, чтобы его поднять. Девочка что-то пробормотала во сне и улеглась поудобнее. Казалось, Нимча – сама безмятежность, кошмарные сны ей неведомы. Кильону хотелось защитить ее, и в то же время он чувствовал рядом с собой бомбу замедленного действия. Нимча всего лишь ребенок, но теперь сомнения сменились уверенностью: в ней живет сила, способная возродить мир и легко сокрушить его снова.

Ближе к полночи Кильона вызвали в капитанскую каюту. Сопровождающего Куртана отпустила сразу, и они остались вдвоем.
– Присаживайся, доктор. И очки сними. Не представляю, что ты в них видишь, хотя доктор Гамбезон твою работу хвалит.
– Очень рад, что он доволен.
– Наверное, нельзя исключать, что раненых ты спасал из неких корыстных соображений, хотя не представляю из каких. Хочу выразить тебе благодарность. – На столе у капитана стояла бутылка с жидкостью янтарного цвета и пара стаканчиков с широким дном. – Ты пьешь? Вопрос, наверное, глупый, но я не в курсе, как реагирует организм ангелов на спиртное.
– Я пью, – ответил Кильон и поправился: – Точнее, могу пить – по крайней мере, пока. Алкоголь на меня не действует, но вкусовые рецепторы есть.
Куртана налила по порции в каждый стаканчик, опорожнив бутылку.
– Твое здоровье, доктор Кильон!
Кильон пригубил напиток. Именно таким он представлял вкус огнесока – вкус авиатоплива, очищенного от древесного компонента или смолы, – густой, жгучий, с металлическим послевкусием.
Каюта была крохотная. Если стол не был нужен, он складывался и убирался в стену. Где-то наверняка притаилась складная койка. На полках стояли книги, очевидно технические справочники, названия на корешках были напечатаны старомодным угловатым шрифтом. Кильон узнал письменную форму ройского. Из личных вещей он заметил лишь пару черно-белых фотографий в рамках. С обеих смотрел один и тот же мужчина: на одной – молодой, с темной шевелюрой и усами, на другой – старый и седой. Оба раза его сфотографировали в летной форме с медалями и знаками отличия на груди. На раннем снимке мужчина стоял на земле, вдали виднелся дирижабль. На более позднем сидел за штурвалом в неестественной, напряженной позе, явно смущенный избытком внимания к своей персоне.
– Корабль я, кажется, узнаю, – осторожно проговорил Кильон. – Этот человек – один из бывших капитанов «Репейницы»?
– Ты очень наблюдателен, доктор. Ценное качество для шпионов.
– Для докторов тоже.
– Твоя правда. – Куртана залпом осушила стакан. – К тому же я не считаю тебя шпионом. Шпион не стал бы привлекать к себе внимание и уж точно не лез бы из кожи вон, чтобы попасть ко мне на корабль.
– Звучит обнадеживающе.
– Ты и на диверсанта не похож. Шанс устроить диверсию у тебя был, но ты его не использовал. Может, бережешься для более ловкого удара, только мне не верится.
– Я не диверсант и не шпион. Раз уж мы об этом заговорили, прошу снять подозрения и с моих спутниц.
– В этом нет необходимости. Раз Мерока хотела убить тебя, это автоматически снимает с нее подозрения. Если только вы вместе не затеяли невероятно коварную игру, чтобы застать нас врасплох… Но мне не верится. – Куртана осторожно улыбнулась. – Для полного счастья остается убедить коммандера Спату.
– Разве не вы командуете кораблем?
– Формально я.
– Тогда зачем его убеждать? Разве не он должен подчиняться вам, а не наоборот?
– Дело тут сложнее. Спата не простой член экипажа. Он приставлен держать в узде меня и моих бойцов. – Куртана с досадой глянула на опустевшую бутылку. – Наверное, зря я тут откровенничаю, да ведь рано или поздно ты выяснишь, так почему бы не сейчас. Рой снова лихорадит. Годами правлению Рикассо ничего не угрожало, но сейчас ситуация меняется. У нас не демократия, учти. Демократия – это прекрасно и благородно, когда есть куча времени для принятия решений. В воздухе… этой кучи нет. Нужна твердая рука на штурвале, личность, которой доверяешь целиком и полностью. Это Рикассо. Он был капитаном, и другие капитаны пожелали, чтобы он принимал все ключевые решения. Так постановили капитаны, а не граждане. Когда Рикассо вносит предложения, мы, как у нас говорят, машем флагами, а настоящего голосования нет. Так мы проявляем доверие. Порой и флагами не машем, слишком помпезно. В общем, Рикассо никто никогда не перечил. До недавнего времени.
– Что случилось?
– Отдельные капитаны вздумали превысить полномочия – вот что. В общей сложности их человек двадцать. Номинальный лидер – капитан «Тонкопряда», хотя на деле у руля Спата, который даже не капитан. Похоже, он вместе с капитанами-оппозиционерами задумал сместить Рикассо.
– Чем он им не угодил?
– Рикассо затеял настоящую многоходовку. Он неоднократно воздерживался от открытых стычек с черепами, заявляя, что сначала нам стоит укрепить власть, улучшить маневренность и достичь высот зональной выносливости. Капитаны-оппозиционеры считают его чересчур мягким.
– Они правы?
– Они забывают, каким несгибаемым бывает он в борьбе за правду. Если честно, я и сама порой забываю. Рикассо готов держать черепов на расстоянии, уничтожая их поштучно, вместо объявления полномасштабной войны.
– А Спата и прочие на это не согласны…
– Им удалось добиться, чтобы Рикассо пошел на уступки. Он по-прежнему у власти и пользуется поддержкой большинства. Но меньшинство, оппозиционеры с капитаном «Тонкопряда» во главе, ухитрились его ослабить. Махание флагами стало обязательным по любому вопросу, и теперь это не пустая формальность, как раньше. Рикассо позволено проводить свой курс – не допускать непосредственных и намеренных столкновений с врагом. А взамен они добились вооружения десятков кораблей, оснастив броней и напичкав оружием все, где есть газовая подушка и двигатель. Во главе угла теперь дисциплина. На ношение формы и субординацию мы прежде смотрели сквозь пальцы. Разумеется, к управлению кораблями мы относились серьезно – с дирижаблями иначе нельзя, – но тут другое дело. Сейчас в моде строгая иерархия, приветствия командирам, занятия по гражданской обороне, трибуналы… Куда мы катимся…
Куртана с отвращением покачала головой и, вздохнув, продолжила:
– Знаю одно: каждый, кого подозревают в симпатии к Рикассо, теперь под пристальным наблюдением Спаты и его сообщников. Наши корабли наводнены представителями службы безопасности, скарабеями-дерьмоедами вроде самого Спаты. – Куртана горестно улыбнулась. – Я наговорила много лишнего, да?
– Вы просто разъяснили свою позицию. Мне это поможет.
– Поможет разобраться, на чьей я стороне? Да, точно. Слушай, доктор, я искренне хочу поверить во все твои россказни. Хочу принять тебя таким, как ты утверждаешь, но есть малюсенькая проблемка.
– Какая?
– Доктор Гамбезон. Он служит под моим командованием уже много лет. И знает Рикассо, как родного брата. На «Репейнице» нет никого, чьим мнением я дорожила бы больше, чем мнением Гамбезона. Так вот, доктор почти уверен, что ты темнишь.
– Неужели? Что натолкнуло его на такую мысль?
– Слишком охотно ты раскрыл ему карты. Ты мог таиться намного дольше, но тебе не терпелось пооткровенничать. Будто хотел стать приманкой, объектом профессионального интереса Гамбезона. Ты подбросил доктору головоломку, от которой, как ты догадывался, он не откажется.
– Я такой, какой есть, – отозвался Кильон.
– Верно, как и то, что ты представляешь неподдельный интерес. Но когда Гамбезон является ко мне с подобными подозрениями, я обязана слушать. Он подозревает, что ты покрываешь одну из спутниц. – Куртана подняла палец, на корню пресекая возражения. – Может, интуиция его обманывает, может – нет. Еще Гамбезон сказал, что не считает тебя опасным ни для корабля, ни для Роя. Он симпатизирует тебе и хотел бы побольше с тобой общаться. Уясни одно, доктор: если ты врешь, я рано или поздно выясню. Вряд ли стоит добавлять, что на правах командира я поступлю в ответ так, как считаю нужным. Если разоблачу, перестану защищать от нападок коммандера Спаты.
– Нападки с его стороны уже были.
– Ты и половины их не видел, уверяю.
Кильон обдумал услышанное. Разумеется, нельзя исключать того, что все это психологическая уловка, задуманная капитаном и начальником охраны, чтобы притупить его бдительность: давай, мол, откройся Куртане. Интуиция, впрочем, подсказывала, что капитан говорила откровенно.
– Я ничего не скрываю, – заверил он.
– Надеюсь, что так, доктор. Ради нас обоих надеюсь.
Возникла пауза. «Неужели разговор затеян только ради предупреждения?» – гадал Кильон.
– Что с нами будет, когда доберемся до Роя? – осторожно спросил он.
– Вас оценят на предмет полезности. Я уже объясняла, что новичкам дается шанс проявить себя. Если отбросить сомнения доктора Гамбезона, ты неплохо себя зарекомендовал. То же самое касается Мероки. Ради нас она подставилась под пули, – я позабочусь, чтобы это учли.
– Вот Мерока обрадуется!
– Ты защищаешь ее? Гамбезона послушать, так она порезать тебя хотела.
– Мерока просто свое мнение высказывала, только и всего.
Куртана кивнула, словно подтвердились ее давние подозрения.
– Получается, клиношники своих на перепутье не бросают.
– Только не говорите, капитан, что в Рое принято иначе.
– Нет, и здесь ты, пожалуй, прав, – устало признала Куртана, словно ей надоело спорить. – Ты понимаешь, что вряд ли увидишь его снова? Ну, свой Богоскреб? Вы до сих пор так его называете?
– Кто-то называет. Честно говоря, дальше завтрашнего утра я не загадываю.
– Вполне мудро при нынешних обстоятельствах. Между нами и Клинком почти всегда миль триста, мы и в полушарие ваше редко залетаем. Нас там ничего не интересует, нам нечего предложить вам.
– Возможно, ситуация изменилась, – проговорил Кильон.
– Из-за штормика? Ну вряд ли. Мир Клинка изменился больше нашего. Когда сдвигаются зоны, мы сдвигаемся вместе с ними. Величайшая слабость Клинка – отсутствие такой гибкости. Клинок – пример эволюционного тупика, форма, не способная приспосабливаться.
– Хорошо хоть, что он столько времени протянул. В любом случае сдвинься Клинок – сдвинулась бы Метка. Разве это не оправдывает его?
– С чего это? – равнодушно спросила Куртана. – Метка же где-то должна быть. Главное, чтобы не мешала мне вести корабль.
– Мне дали понять, что в этом вы мастер. – Кильон снова посмотрел на фотографии, потом на Куртану, оценивая сходство мужского лица на снимке и женского напротив себя. Мужчина тоже был темнокожим, но этим сходство не ограничивалось. Те же глаза, такие же тонкие черты лица. – Этот человек… Он, случайно, вам не отец?
– Покойный отец, – уточнила Куртана. – Погиб десять лет назад в бою с черепами над Солнечными Равнинами.
– Он вел этот корабль?
– Да, а прежде его отец, дед, прадед и так далее со дня постройки корабля. «Репейница» видела мою семью в десяти поколениях. Ей уже сто пятьдесят лет. Отнюдь не самый древний корабль Роя, но один из старейших. Поэтому я берегу его. Однажды он сгорит, но не под моим командованием.
– По-моему, все понимают, сколь опасны длительные разведывательные операции.
– Для разведки «Репейницу» и строили, – отозвалась Куртана. – Я имею в виду внутреннюю угрозу, например людей, в честности которых сомневаюсь.
– Ну как мне доказать, что я не злоумышленник?
– Придумай что-нибудь. – Куртана собралась уже отпустить его, но вдруг что-то вспомнила и вытащила из ящика стола черную книжку, уже знакомую Кильону. – Эту книгу мы конфисковали у твоей спутницы, подозревая, что в ней может быть спрятано другое оружие.
– И что?
– Мы ничего не обнаружили, книгу она может забрать. – Куртана перелистала прозрачные страницы и вернула книгу Кильону. – Ты верующий?
Он заерзал на стуле. Крылопочки задевали высокую истертую спинку.
– Не сказал бы.
– По крайней мере, в этом мы с тобой единодушны. Если честно, не подумала бы, что Мерока верует. С ее-то поганым языком…
– Она не нарочно, уверяю вас!
Чем-то эта реплика проняла строгую Куртану, и она улыбнулась:
– Снова защищаешь ее, доктор?
– Просто излагаю факты, – ответил Кильон, вертя в руках Библию.
– Рикассо считает, в этой книге скрыта мудрость, правда искаженная до неузнаваемости. Сам он не верует – ни в озеро огненное и серное, ни в Метку, Оком Бога прожигающую твердь земную, – но не исключает пользы тщательного изучения Библии. Впрочем, Рикассо верит во многие странности. Для Спаты и его сторонников это еще один повод для недовольства.
– Чувствуется, вы хорошо его знаете.
– Еще бы не знала, – ответила Куртана. – Я его крестница.

Рано утром Кильон вернулся в лазарет. По сравнению с предыдущим вечером там стало немного свободнее, часть импровизированных коек отгородили ширмами. Кильону уже сообщили, что один боец скончался от неизбежных осложнений, зато двое почувствовали себя лучше и были выписаны как ходячие раненые. Сонный Гамбезон просматривал свои записи и перебирал оскудевшие запасы медикаментов. Выглядел доктор таким измученным и изможденным, что казалось – он не спал несколько недель.
– Говорят, ближе к полудню вернемся в Рой. – Гамбезон поскреб бороду, которая, с тех пор как доктор познакомился с Кильоном, становилась все неопрятнее. – Если честно, очень вовремя. Жертв больше не будет, но выкарабкиваемся мы с трудом. Вы здорово помогли нам, коллега. – Гамбезон поднял пузырек к свету и глянул на остатки лекарства, вероятно решая, выбросить или приберечь.
– Я хотел узнать, как дела у Мероки.
– Намного лучше. Мы с ней уже разговаривали. Возможно, сейчас она спит, но если хотите побеседовать с ней сами – возражать не стану.
– Готовьте койку, доктор, – попросил Кильон, собираясь с духом. – У вас может появиться новый пациент.
Гамбезон попытался улыбнуться, но не получилось: он слишком устал. Врач кивнул на отгороженную койку. Мероку переместили туда прошлой ночью – теперь она лежала у закрытого шторкой окна. Кильон раздвинул перегородку, уверенный, что если девушка не спит, то разговор с Гамбезоном слышала.
Мерока не спала и разговор слышала.
– Не о чем нам с тобой говорить, Мясник, – сонно пробормотала она.
Кильон заметил, что повязка у нее на плече свежая.
– Ты так сильно меня ненавидишь?
– Ненавижу твою сущность и твою ложь.
– Тогда, получается, ты и Фрея ненавидишь.
– Это моя забота, а не твоя.
– Завидую тебе, Мерока. В твоем мире жить легче легкого. Все четко и ясно, да? Ангелы плохие, люди хорошие, даром что не все ангелы одинаковые, а кое-кто из людей совершал преступления куда страшнее ангельских.
– Мораль читать закончил?
– Пока да.
– Вот и греби отсюда.
– Надеюсь, со временем ты меня простишь, – сказал Кильон. – Хочешь – верь, хочешь – нет, но мне нравилось с тобой путешествовать, когда ты не считала меня исчадием ада. – Он вытащил Библию. – Вот, принес тебе. Я помню разговор с Тальваром и решил, что ты дорожишь этой книгой не только как тайником для хранения оружия. – Кильон положил Библию Мероке на грудь, чтобы она дотянулась здоровой рукой.
И вышел, прежде чем девушка успела ответить.

Их полет продолжался. Вскоре впереди показалась высокая стенка кратера, вся в трещинах, освещенных янтарным светом утреннего солнца. Кильона допустили на капитанский мостик, потом на балкон вокруг гондолы, с которого открывался лучший обзор. Если верить приборам, на которые он глянул по пути на мостик, дирижабль поддерживал путевую скорость пятьдесят лиг в час. То есть летел он быстрее, чем движется большинство поездов, даже электроэкспресс между Неоновыми Вершинами и Схемоградом, хотя ветерок едва дул. Кильону постоянно хотелось придержать шляпу, с которой он так и не расстался.
– Странно, что ветер такой слабый, – проговорил Спата, выйдя на балкон к Кильону.
От неожиданного появления начальника охраны Кильон покрылся мурашками.
– Нас несет ветер?
– В таком случае путевая скорость была бы выше. Сегодня почти штиль. Впрочем, дирижабль не самолет. О самолетах мы слышали, доктор Кильон. Дирижабли мы используем не потому, что не знаем о летательных аппаратах тяжелее воздуха. В этой зоне и в большей части воздушного пространства, в котором мы перемещаемся, двигатель внутреннего сгорания с достаточной удельной мощностью просто не соберешь. А дирижабли свою задачу выполняют.
– Именно так мне и казалось, – согласился Кильон, хотя на деле вообще об этом не думал.
– Самолет рассекает воздух, как нож, дирижабль связан с воздушными потоками, как перчатка с рукой. Мы тут достаточно близко к оболочке, чтобы чувствовать преимущество.
– Благодарю за объяснение.
– Скоро мы попадем в Рой, и вы выйдете из-под непосредственной юрисдикции «Репейницы». Ты небось решил, что больше меня не увидишь.
– Полагаю, это от меня не зависит.
– Идем со мной, доктор, покажу тебе кое-что. Думаю, это тебя взбодрит. Ты ведь не боишься высоты? Конечно, с чего бы тебе?
– А если я останусь здесь?
– Не исключен несчастный случай. Из гондолы эту часть балкона не видно. Если упадешь за перегородку, никто не заметит.
– Да, такое не исключено.
– Ты же крылышками можешь помахать, – подмигнув, напомнил Спата.
Выбора не оставалось, и Кильон проследовал за начальником охраны вокруг гондолы к калитке. Периодически их было видно с мостика и из окон гондолы, но члены экипажа слишком беспокоились о приближении кратерной стенки, чтобы смотреть в окна. «Репейница» попала в безопасное воздушное пространство, черепа сюда не залетали. Спата открыл калитку. Вела она на лонжерон правого двигателя – узкую балку с проволочным ограничителем с нерабочей стороны и рокочущим двигателем – с дальней. Балку поддерживали натянутые кабели, тянущиеся к верху гондолы и изгибу оболочки.
– Вперед, доктор! – скомандовал Спата.
– Если хотите убить меня, давайте лучше здесь и сейчас.
– Я не намерен тебя убивать. – Спата не то испугался, не то оскорбился. – Хочу лишь удостовериться, что ты соответствуешь стандартным критериям, по которым мы оцениваем боевой расчет. Каждый должен уметь выйти на лонжерон двигателя – вдруг понадобится. Любая техника ломается и требует ремонта. Из гондолы шаг винта не отрегулируешь, только с лонжерона. В разгар битвы или при неожиданном переходе в другую зону техника ждать некогда. Любой член экипажа должен уметь устранять неполадки.
– Меня же вроде клиентом называли.
– Скажем так, теперь ты в промежуточном положении.
Кильон понимал, что спорить бесполезно. Он вышел на лонжерон, чувствуя через подошвы вибрацию двигателя. От падения вперед не предохраняло ничего, от падения назад – лишь тонкий проволочный ограничитель, который помогал, скорее, психологически. Сам Спата не держался ни за что и кивком велел Кильону идти дальше.
– Отсюда до двигателя не дотянешься.
По узким мосткам вдвоем пройти невозможно. В гондоле головокружение Кильона не мучило, даже когда он смотрел с балкона на землю. Зато сейчас оно обрушилось на него, почти полностью парализуя движения. Ландшафт уже плавно поднимался навстречу кратерной стенке, но до земли по-прежнему было удручающе далеко. Ошибочно считать, что ангелы не боятся высоты. Этот вполне обоснованный страх присущ даже тем, кто имеет крылья. А у Кильона от крыльев остались никчемные бугорки, обтянутые рубашкой.
– Вперед, доктор! До самого конца! Покажи свой характер!
Кильон едва мог взглянуть на двигатель, не то что оценить, сколько уже пройдено. Вокруг дирижабля воздух был неподвижен, но стоило Кильону сделать шаг по лонжерону – поднялся ветер. Балка вздрагивала, словно конь, стряхивающий слепня. Кильон фактически пятился по лонжерону – он повернулся спиной к двигателю и вцепился в ограничитель. Лучше так, чем совсем его отпустить.
– Выяснили, что хотели? – спросил он, перекрикивая ветер.
– Нет еще. Иди дальше!
Кильон покосился на двигатель. Спата уже стоял там, наклонившись навстречу ветру, и довольно улыбался. Руки скрещены на груди, – казалось, под ногами у коммандера твердая земля. Кильон крепче стиснул ограничитель и засеменил дальше по жуткой дрожащей балке. Ветер трепал его пальто, норовя сорвать. Шляпа сидела уже не так плотно, но Кильон не решался ее поправить, боясь оторвать от проволоки хоть одну руку. Раз – и шляпа слетела, холодный ветер скользнул по лысине.
– Еще немного, доктор, для клиношника ты просто молодец. Оглянуться не успеешь, как мы поставим тебя в техбригаду.
– Я было решил, что вы фанатик-ксенофоб, – проговорил Кильон. – Оказывается, еще и садист.
– У каждого свои недостатки.
Судя по всему, две трети пути по балке Кильон уже преодолел. Он чувствовал, что болтается в пустоте меж двумя ориентирами – двигателем и громадиной гондолы. Боязнь не дойти до двигателя понемногу убывала, сменяясь не менее сильным опасением не вернуться в гондолу. Он продолжал пятиться, сердце бешено стучало, окоченевшие пальцы не выпускали ограничителя. Двигатель уже рядом, Кильон ощущал жар, валящий из выхлопных патрубков. Гул стоял дикий, словно планета разрывалась пополам.
– Протяни руку, доктор, коснись обтекателя, и на сегодня все.
Кильон осмелился разжать пальцы левой руки и потянулся влево к двигателю. Правой рукой, укушенной черепом, он постарался крепче сжать ограничитель, ногами уперся в балку, покрытую специальным антискользким составом. Внезапно поскользнувшись, он не устоял на ногах. От неожиданности Кильон даже не сообразил, в чем дело. Только ведь тянулся к двигателю, а тут повис, держась за проволоку одной рукой. Запястье выворачивалось, ограничитель прогибался под весом его тела. Ветер так и норовил унести в пустоту. Кильон охнул и задохнулся от страха и потрясения, увидев, что над ним возвышается Спата. Руки скрещены на груди – коммандер уверенно стоял на балке. Кильон болтал ногами в пустоте, хватаясь за воздух левой рукой. Еще немного – и правая рука выпустит ограничитель.
Молниеносным движением Спата оперся на одну руку, схватил Кильона за рукав и затащил на балку.
– Порядок, доктор. Я тебя поймал.
Кильону хотелось огрызнуться, но резкие слова утонули в охватившей его постыдно-жалкой благодарности: коммандер не дал ему погибнуть. Невозмутимый Спата помог Кильону подняться, и они молча двинулись к гондоле.
– На сегодня, пожалуй, хватит, – сказал начальник охраны, открывая калитку.
– Доказали мне то, что хотели? – прохрипел Кильон, жадно глотая воздух.
– Я даже не начинал, – ответил Спата.
Зрелище, представшее перед Кильоном, заставило его потерять дар речи. Все слова вылетели у него из головы. «Репейница» пробиралась через стену кратера – нырнула в глубокий разрыв, в эдакий колодец из выветренного камня, очевидно узковатый, раз его едва не задевали пропеллеры.
Дальше, внутри кратера, виднелся… Рой, что же еще! Кильон не мог сосчитать корабли. Сколько их здесь? Минимум полторы сотни. В центре кратера они буквально жались друг к другу; чем ближе к периметру, тем расстояние между ними увеличивалось. Рой держался внутри кратера, но все его корабли хаотически двигались. Воздушные судна были разных цветов, форм и размеров. Объединяло их то, что все являлись летательными аппаратами и каждый имел хотя бы по одному пропеллеру. У некоторых было несколько пропеллеров, у других, как у «Репейницы», имелись еще крылья и киль – элегантные, волнистые, с дивными эмблемами благородных геральдических цветов. Сейчас, когда появилось с чем сравнивать, стало ясно, что их корабль отнюдь не самый большой. Границы Роя патрулировали судна, с габаритами и арсеналом как у «Репейницы». Кильон предположил, что это местные разведчики и охранники. Быстрые, маневренные, они «опекали» слабые и неповоротливые корабли. Воздушные суда с огромными многопалубными гондолами, напоминающими перевернутые небоскребы, под огромными же обвислыми оболочками, двигались за счет невероятного числа жужжащих моторчиков. Часть этих гигантов соединялись между собой мостками и веревочными лестницами. Корабли-малютки – шары-капельки с одноместной кабиной – шныряли меж громадинами, похожими на гигантские облака. Этих крох не пересчитаешь: слишком их много. Кильон решил, что используют их как шаттл и такси, то есть для нужд города, которым являлся Рой.
Всего города Кильон не видел. Корабли жались друг к другу, сливались в бордовую массу, заслоняя друг другу солнечный свет. Кильон заметил только, что самые большие из них, жирные сочные личинки в четверть лиги от носа до хвоста, забились в глубину Роя. Он видел их лишь частично, когда Рой шевелился, но не целиком и полностью.
Только сейчас Кильон осознал, что именно слышит, какой звук не в силах заглушить «Репейница». Вот он, хоровой гул Роя! И в нем участвовали не четыре двигателя, а – Кильон легко допускал – четыре тысячи двигателей. Воздух рассекали четыре тысячи пропеллеров. Они и удерживали корабли на месте, и перемещали легкие дирижабли патрульных. Четыре тысячи разных голосов, на общую тональность не настроенных, – они сливались, сочетались, проникали друг в друга, отражались от стен кратера, соединяясь в бесконечный вибрирующий, гармонично богатый хор, который показался удивительно знакомым.
Хор, он же ропот большого города.

Часть вторая

Глава 14

«Репейница» пристыковалась к темно-зеленому дирижаблю-гиганту, в котором, как предположил Кильон, занимались мелким и капитальным ремонтом дирижаблей дальнего следования. Вокруг длинной узкой гондолы было полдюжины мест для захвата целого корабля, оснащенных канатами, тросами, массивными скобами. Два корабля уже стояли на ремонте. У одного двигатели работали в тестовом режиме, другой словно освежевали – вскрыли оболочку, обнажили ажурный скелет из металлических поясов жесткости, распорок, газовых подушек, которые сдули, чтобы корабль не поднялся самостоятельно. По скелету, словно деловитые жуки, ползали техники обоих полов. Некоторые использовали предохранительные тросы, другие целиком полагались на опоры для рук и ног, беспечно игнорируя опасность падения.
– «Хохлатка ольховая», – объявила Куртана, кивнув на разобранный корабль.
Она стояла у пульта управления, состыковав «Репейницу» с гигантским кораблем.
– Вы все корабли знаете? – спросил Кильон.
– Этот знаю. – В кои веки Куртана улыбалась, и Кильон решил, что она рада встрече с другими кораблями. – Эй, ты в порядке? Что-то тебя колотит.
Об инциденте со Спатой Кильон решил умолчать, еще не определив, кому благоволит Куртана.
– Я оступился на балконе, чуть не вылетел за поручни.
– Такое рано или поздно случается с каждым. – Куртана остановилась – решила отрегулировать что-то непонятное медным рычажком. – Я телеграфировала Рикассо о нашем прибытии. Он знает, что на борту у нас новенькие.
– Что именно вы ему сообщили?
– Намекнула, что один его очень заинтересует. В подробности не вдавалась. Откровенно говоря, новая живая игрушка заинтересовала его не меньше.
– Я могу доверять Рикассо?
– Если мне доверяешь, доверься и ему. В любом случае он поймет, кто ты, как только я сдам судовой журнал. Где твоя шляпа?
– Унесло ветром.
– Возьми на складе пилотку. А то видок у тебя – только детей пугать.
– Спасибо. А что будет с остальными?
– Мероку переведут в госпиталь на борту «Переливницы ивовой» и оставят там, пока доктора не позволят ее оценить. Нимчу и Калис поместят в карантин, тоже на борту «Переливницы». С клиношными болезнями мы знакомы, но землеройки – отдельная история.
– Я осмотрел обеих и ничего не нашел.
– Ну ты ведь предметно не искал. Это лишь мера предосторожности.
– А кто будет их осматривать?
Куртана как-то странно взглянула на него:
– Не знаю. Зависит от многих факторов. Почему ты спрашиваешь?
– Естественное любопытство. Мне еще кажется, что матери и ребенку будет проще, если их осмотрит кто-то знакомый.
– Например, ты?
– Да, если на то пошло. Надеюсь, я доказал, что умею приспосабливаться.
– Я не забыла вчерашнюю нашу беседу. И говорила я серьезно.
– Ни секунды в этом не сомневался.
– Ты успел заглянуть к Мероке и вернуть то, что я тебе дала?
– Успел.
– Как она отреагировала?
– Нам с ней еще предстоит наладить отношения.

Едва «Репейница» пришвартовалась, началась разгрузка. Шаткая металлическая платформа воздушного дока встала вровень с бортом гондолы и уже наполнялась ящиками, контейнерами, канистрами. Члены экипажа и грузчики по цепочке передавали драгоценный груз, привезенный Куртаной. Раненых укладывали на носилки, у двигателей уже суетились техники в заляпанной маслом форме, которые бесстрашно взбирались по балкам и тросам, словно спешили заняться мародерством на потрепанном в бою корабле. Тем временем мелкие кораблики – такси и шаттл, которые Кильон приметил раньше, – сражались за парковочные места по другую сторону причала. От столкновений на их оболочках оставались вмятины, словно на переспелых фруктах. Часть этих корабликов – «скорая помощь», как понял Кильон: раненых завозили на них в первую очередь. Куртана стояла рядом с ним и наблюдала за происходящим. Молчание она прерывала, чтобы отчитать очередного недотепу, который неловко орудовал гаечным ключом или лез куда не следует.
– Когда снова в путь? – спросил Кильон.
Он крепко держался за поручень: причал опасно раскачивался. В брешах между металлическими пластинами, на пол-лиги ниже, виднелось дно кратера.
– Через неделю, – ответила Куртана. – Может, через две. Зависит от того, как быстро устранят повреждения.
– Вам небось не терпится. После таких дальних полетов клаустрофобия мучает.
– Дома тоже хорошо. Но если бы я не любила небесный простор, не командовала бы ударной разведгруппой. – Куртана сложила руки рупором и крикнула: – Эй, осторожнее! Рикассо шкуру с тебя сдерет, если поцарапаешь его живую игрушку!
Грузчики краном поднимали что-то из гондолы «Репейницы». Оказалось, это деревянный ящик с прибитой гвоздями крышкой. Размером он был с клетку, из которой Кильон вызволил Калис и Нимчу. Причал пугающе накренился, когда на него опустили ящик, и прогнулся, словно канатный мост, который вот-вот лопнет. Но похоже, никого вокруг это совершенно не волновало.
– Вряд ли мне объяснят, зачем Рикассо нужен борг, – проговорил Кильон, удерживая на голове пилотку, не очень ему подходившую по размеру.
– Он любит их истязать. Упрекнуть его язык не поворачивается.
– Не одобряю я истязаний.
– Обсудишь это с Рикассо. Вон он летит.
К дальнему концу причала приближался кораблик, разительно отличающийся от остальных. Во-первых, черной гондолой размером с легковушку, блестящей, украшенной золотой чеканкой. А во-вторых, если на оболочках других кораблей виднелись следы починки, то у этого была новенькая, малиновая. Корабль пристыковался, и открылся люк со складным трапом. Два члена экипажа, оба в откровенно непрактичной форме с белыми перчатками и золотыми эполетами, выбрались из корабля и замерли по разные стороны от люка. Затем показался мужчина комичной наружности – крупный, с огромным животом, копной белых кудрей и белой же бородкой клинышком. Форма у него была скромнее, чем у свиты, – черные брюки и черная туника. О высоком положении свидетельствовал лишь красный пояс. Мужчина сошел с трапа, и от его веса причал содрогнулся, хотя там уже стояли ящики, контейнеры, канистры с топливом. Разгрузка продолжалась, однако члены экипажа «Репейницы» и грузчики, несомненно, чувствовали присутствие Рикассо. Тот следил за каждым их движением.
Рикассо что-то сказал, но среди гула двигателей слов было не разобрать. Один из грузчиков кивнул на большой ящик, и Рикассо бросился к нему – зашагал быстрее свиты, беспечно игнорируя дрожь причала. Он крикнул что-то, и другой грузчик протянул ему лом. Рикассо отодрал доску сбоку ящика, смахнул пыль с лица и заглянул в темную брешь, которую только что сделал.
– Умница, Куртана! – похвалил Рикассо. Так Кильон впервые услышал его голос. – Порадовала старого толстяка! Он просто красавец.
– Пришлось в него выстрелить, – посетовала Куртана.
– Молодец, что привезла борга живым. – Рикассо отдал лом с доской грузчику, вытер руки о колени и зашагал к Куртане и Кильону, проворно нагнувшись, когда по воздуху проплыл переносимый краном двигатель с пропеллером. – Хорошо, что ты вернулась!
– Да, вернуться хорошо.
Этикет был отброшен – Рикассо обнял Куртану. Вблизи он показался Кильону еще крупнее. Сколько лет этому человеку, Кильон угадать не мог: слишком противоречива была его внешность. Кисти в старческих пигментных пятнах, а плечи мускулистые. Щеки упругие, пухлые, волосы почти седые, вокруг глаз глубокие морщины, зато во взгляде кипучий энтузиазм. Рикассо хорошо за тридцать или даже за сорок, а энергия юношеская.
– Я боялся, что мы тебя потеряли. Сообщение поздно пришло.
Голос у Рикассо бархатный, звучный – идеальный для оратора.
– Ты наверняка знал, что телеграфные башни не работают и что мы не выйдем на связь, пока не окажемся в зоне действия радиогелиографа.
– В том-то и дело, что мы почти ничего не знали. Да, было очевидно, что на памяти живущих этот шторм самый страшный. Зато дальше сплошные догадки. Мы не представляли, на каком уровне повреждена семафорная сеть, на местном или на общепланетном. Понимали, что постепенно теряем связь с нашими ударными разведгруппами. Если честно, боялись худшего. Первой прилетела весточка от «Хохлатки ольховой», поздно ночью – от «Киновари». На возвращение «Репейницы» я не надеялся, но вам удалось.
– Мы здесь – и с дарами.
– Вернись ты с пустыми руками, Куртана, не изменилось бы ровным счетом ничего, – с укоризной проговорил Рикассо. – И тебе это известно.
– Как дела у Аграфа?
– Хорошо, не волнуйся. Сразу, как он вернулся, я отправил его на «Переливницу ивовую» собирать информацию о шторме. Как твой экипаж?
– Потери есть, но могло быть хуже. Тебе ведь сообщили, что у нас новые гости?
– Уцелевшие с телеграфной башни и беженцы.
Кильону показался, что Рикассо лишь сейчас обратил на него внимание.
– Полагаю, этот джентльмен из числа последних?
– Доктор Кильон с Клинка, – представила Куртана. – Мы подобрали его вместе с тремя попутчицами.
– Они после шторма сбежали с Клинка? – уточнил Рикассо, обращаясь к Куртане.
– Нет, они раньше спустились. Если мы правильно разобрались, две его спутницы вообще не клиношницы.
Кильон решил, что, если молчать и дальше, его так ни о чем и не спросят.
– Я очень благодарен Куртане за спасение. Плотоборги едва не убили нас.
Рикассо наконец взглянул на него:
– Как вы спутались с плотоборгами?
– Нас угораздило попасть в лапы к черепам.
– Да уж, за пределами Клинка опасно.
– Я заметил. Могу поинтересоваться, чем вызван ваш интерес к боргам?
– Он всегда так прямолинеен? – спросил Рикассо Куртану.
– Вообще-то, очень хорошо, что мы его встретили. Он хирург. Ну, по крайней мере, доктор. Гамбезон разрывался на части. С потоком раненых он едва справлялся и до того, как мы нарвались на мародеров на обратном пути.
– Ты предложил свои услуги, доктор?
– Это наименьшее из того, что я мог сделать. Жаль, что один из раненых все-таки умер.
– Гамбезон говорит: если бы не доктор Кильон, жертв было бы куда больше, – вставила Куртана.
– Хочешь купить наше доверие, доктор?
– Если бы мог купить, отдал бы все, что есть. Но, кроме своих умений, мне предложить нечего.
– Я привык смотреть в глаза тому, с кем разговариваю.
Кильон коснулся очков:
– Проблема чисто медицинская. Мои глаза гиперчувствительны к дневному свету. Если вам интересно, подробности можно обсудить наедине.
– Можно, – медленно произнес Рикассо.
– Доктор Кильон и есть тот интересный гость, которого я обещала, – проговорила Куртана. – Возможно, вам стоит продолжить беседу на «Переливнице».
– Деликатность снова на пике популярности?
– Вроде того. Мерока, другая клиношница, ранена, но Гамбезон надеется на ее полное выздоровление. Еще двух спутниц доктора Гамбезон посадил в профилактический карантин.
– Да, с землеройками рисковать нельзя. Но ведь причин не держать их всех на «Переливнице» нет?
– По-моему, нет, – ответила Куртана.
– Борга пусть отправят туда немедленно и разместят вместе с остальными. А вот из клетки пока лучше не выпускать. – Рикассо повернулся к Кильону. – Ты, доктор, можешь пойти со мной.

На корабле Рикассо они скорее болтались в воздухе, чем летели: украшенный позолотой кораблик больше напоминал аэростат, чем дирижабль. На трех пассажиров приходился один пилот и один охранник. Раскачивание и мягчайшие плюшевые сиденья навевали приятную дремоту. Куртану сон уже сморил. Она заснула, едва кораблик расстыковался с ремонтной станицей, – прижалась лбом к иллюминатору и негромко захрапела.
– Вряд ли она спала с тех пор, как спасли нас, – проговорил Кильон.
– Ничуть не удивлюсь. Почти с каждого задания Куртана возвращается на грани полного изнеможения. Разумеется, мой долг – защитить ее. – Рикассо сидел напротив Кильона: ноги разведены, живот висит, как наполовину сдутая газовая подушка. – Я очень хорошо знал ее отца. Он погиб, защищая нас при нападении черепов в пять тысяч двести семьдесят третьем году. В минуты отчаяния опасаюсь, что Куртану ждет такой же конец. Иначе долг перед Роем она будет считать невыполненным.
– Она сказала – вы ее крестный. – Кильон замялся. – Кстати, как мне к вам обращаться?
– Рикассо, как и все остальные. Скоро ты поймешь, что формальности я не особо жалую.
– Вы… управляете Роем?
– Официально – да, – ответил Рикассо и заговорщицки понизил голос: – В реальности ничего подобного. Работу я переложил на очень толковый административный персонал. Если честно, у меня есть занятия поинтереснее, чем управлять. Мне это в тягость.
– Говорят, вы увлечены наукой.
– Правду говорят. А ты, доктор? – Глаза Рикассо загорелись от любопытства. – Ты, часом, не писатель?
– Я изучал медицину.
– Ну да, раз доктор. Я имел в виду – в общем. Историей не интересуешься?
– Думаю, не больше, чем рядовой гражданин.
– Надеюсь, это не так, ведь, насколько подсказывает мой скромный опыт, рядовые граждане совершенно не интересуются историей. И ведь их в этом не упрекнешь.
– У вас иная позиция.
– Это за грехи мои. Большинство считает мое увлечение безобидным, слегка эксцентричным хобби, которое не даст старому бездельнику проказничать. Раз хотят, пусть думают, я только за, но я знаю, что они не правы.
– На Клинке историю сравнивают с тасованием карт. Мол, не происходит ничего нового, все повторяется, наверное, в тысячный раз. Так какой толк изучать историю? Выясните одно – дальше будет примерно то же самое, это как погода.
– Календарь у вас тот же, что у нас, доктор. Я только что упоминал нападение черепов в пять тысяч двести семьдесят третьем году.
Кильон схватился за поручни: кораблик резко развернулся – куда резче, чем, по идее, способны дирижабли, – вклинился меж двумя приближающимися кораблями, чиркнул оболочку одного и нырнул под гондолу другого.
– Не вижу связи.
– Раз история все время та же, раз ничего не меняется, зачем нам вообще календарь? Нет, понятно, с ним счетоводам проще, и землеройкам есть что царапать на надгробиях. Однако дело не только в этом, так ведь? Само существование летоисчисления подразумевает некое событие, достаточно существенное, чтобы ознаменовать начало бытия. Что-то воистину эпохальное.
– Ну вот, началось, – буркнула проснувшаяся Куртана.
– Ладно, дорогуша, уж будь снисходительнее к дурному старику!
Теперь они были в самой гуще Роя, в окружении кораблей и соединяющих их канатов и мостков. Небо и земля виднелись только местами. Так и подмывало представить все эти громадины неподвижными ориентирами, эдаким городом опрокинутых небоскребов.
– Из того немногого, что нам известно, получается, что календарь наш восходит к Библии. Там говорится, что Око Бога сияло сквозь твердь земную пять тысяч двести восемьдесят с лишним лет назад. До того были бесформенный хаос и непроглядная тьма.
– Око Бога, по сути, это то, что в более просвещенные времена переименовали в Метку, хаотичную точку начала зон, верно?
– Так серьезно к этому никто не относится, – ответил Кильон.
– Никто, за исключением многомиллионной армии, до сих пор читающей Библию или другие памятники религиозной литературы.
– Даже самые ревностные из них не воспринимают каждое слово буквально, – заметил Кильон. – Библию они читают для моральной поддержки, чтобы утешиться в трудную минуту, а не как учебник истории, не как трактат о происхождении мира.
– А если кто-то изучает так историю?
– Этот человек обманывает себя.
– Тебя послушать, ты абсолютно уверен в этом. Ничуть не сомневаешься? Эй, не будь таким консервативным! Только не после всего, что случилось недавно!
– Дело всего лишь в сильном шторме.
– В Библии сказано – цитирую по памяти, так что прости, если неточно: «…И придут в те времена великие, знаком хранителей райских врат отмеченные, и сдвинут они небеса и горы, и станут их страшиться». – Рикассо улыбнулся, довольный собой: память его не подвела. – Иными словами, речь о тектомантах.
– Насколько мне известно, горы с небесами никто не двигал.
– Сделаем оговорку на вольности поэтической интерпретации. Имей в виду, что Библия пришла к нам через триста с лишним поколений. Разве удивительно, что частности слегка исказились?
– По-моему, не слегка.
– Так ты веришь в тектомантов, вопреки всем доказательствам обратного?
Кильон постарался ответить максимально откровенно:
– Я верю, что некоторые люди имеют определенный, очень небольшой контроль над зонами. Пусть даже это выставляет меня консерватором.
– Я не призываю уверовать в разную чепуху, доктор. Прошу лишь допустить возможность того, что ты прежде отвергал или вообще не удостаивал вниманием. Например, то, что мир не всегда был таким, как сейчас, и, похоже, не будет таким в будущем.
– Если мир сильно изменится, в нем может не найтись места для Роя, – заметил Кильон.
– Небось, решил, что я об этом не задумывался? Отнюдь. Если честно, доктор, мой интерес к науке вовсе не абстрактный. Считаю своим долгом оценить любую угрозу, любое изменение обстоятельств, которые могут затронуть Рой и его граждан. Хочешь, расценивай это как стратегическое мышление. Для меня очевидно, что невозможно ни предсказать будущее нашего мира, ни тем более спланировать свою реакцию на перемены, если не понимать, как мир стал таким.
– А то, что заодно ты копаешься в легендах и пыльных старых картах, – чистое совпадение, – проговорила Куртана с многострадальным видом человека, который от таких разговоров заработал уже мозоль на языке.
– Счастливый союз желания и необходимости, только и всего, – отозвался Рикассо и грустно посмотрел на Кильона. – Прости, доктор, я размечтался. Твоей вины тут, разумеется, нет.
– О чем вы размечтались?
– Что ты окажешься подходящим собеседником, готовым выслушивать мои бредовые идеи. Но ты мыслишь иначе, и тебя не упрекнешь. Медицина – наука точная, требует усердия, а не воображения.
Кильон не позволил себе расстроиться из-за этой колкости.
– Доктор Гамбезон рассказывал, что вам нравится с ним беседовать.
– Гамбезон – исключение из правил. Увы, он часто в разъездах. Прежде мне нравилось беседовать с отцом Куртаны, но его больше нет…
– Мне не хотелось бы прослыть абсолютно чуждым новым идеям, – заметил Кильон.
– Да, понимаю, – успокоил его Рикассо. – Уверен, по-своему, ты…
– Все же неплохо было бы нам поговорить наедине.
Рикассо подался вперед и похлопал Кильона по колену: так дядюшки утешают маленьких племянников.
– Я позабочусь об этом, дружище. Уверен, мы найдем немало общего.
Пилот опустил решетчатый люк и обратился к пассажирам:
– Сэр, мы подлетаем к «Переливнице ивовой». Если не возражаете, подведу корабль к главному стыковочному порту.
– Возражений нет, – отозвался Рикассо. – Смотри внимательно, доктор. Немногие видят «Переливницу» с такого близкого расстояния. Разве она не чудо? Даже для клиношника?
– Гигант!
– «Переливница» – самый большой корабль планеты. Ее построили почти двести пятьдесят лет назад. Для кораблей это чуть ли не доисторическая эпоха.
Кильона привезли к секретному ядру Роя, где «Переливница ивовая» скрывалась, точно драгоценный камень в плотной оправе из кораблей поменьше. Не корабль, а воплощенная несуразность – огромный, темный, как грозовая туча, угрожающий одним своим размером и в то же время до абсурда неповоротливый и уязвимый. Длиной «Переливница» наверняка превышала пол-лиги, то есть была раза в два длиннее любого корабля, который до сих пор видел Кильон. Основная гондола, в дюжину палуб высотой, с гирляндами балконов и променадов, тянулась почти во всю длину оболочки. Дюжина гондол поменьше соединялись с основной крытыми переходами. Вынесенные опоры крепились ярусами по три-четыре, на каждой свыше дюжины воздушных винтов, от пропеллеров размером не больше, чем на «Репейнице», до медленно вращающихся лопастей размером с целый дирижабль. Корабли не меньше «Репейницы» стояли у разных стыковочных портов и напоминали паразитов, облепивших живот здоровенного вальяжного кита.
– Ничего подобного в жизни не видывал, – признался Кильон.
– Давно пора ее утилизировать, – заявила Куртана. – «Переливница» слишком большая и старая. Замедляет весь Рой, лучшие корабли подпитывают ее и защищают, как жирного, хнычущего младенца-гиганта.
– Да, наша Куртана не из сентиментальных, – задумчиво протянул Рикассо.
– Не трать Рой половину ресурсов на вздувшиеся древние развалины вроде «Переливницы ивовой», мы могли бы заняться делом. К примеру, не канителиться, а наконец побить черепов их же оружием, стать мобильнее и решительнее.
– Иными словами, стать как черепа, – резюмировал Рикассо.
– Я так не говорила.
– Мне пока не ясно одно, – вмешался Кильон. – Чем именно занимается Рой?
– Мы делаем то же, что Клинок, и еще многое другое, – с пафосом ответил крестный Куртаны. – То есть Рой выживает, дает убежище, обеспечивает своих граждан комфортом, едой, образованием и работой по достижении определенного возраста. В принципе, мы могли бы ограничиться и этим: Клинок ведь просто город, никто большего не требует, верно? Клинок – эдакая самодостаточная вещь в себе. С Роем то же самое. Однако мы куда больше чем просто город в воздухе, этим и отличаемся от Богоскреба. Цивилизаторская миссия Клинка, если так можно выразиться, охватывает считаные лиги у его основания. У нас иначе. Влияние Роя охватывает планету целиком: куда бы ты ни отправился, мы везде достанем. Наша тень касается каждой пяди земной поверхности.
– Даже Напасти? – уточнил Кильон, вспомнив белое пятно на карте у Мероки.
– Там никто не бывает и не живет, поэтому Напасть не считается, – ответил Рикассо. – Важна остальная территория. Для половины жителей планеты Клинок – сказка, зато о Рое слышал каждый, и почти каждый знает нашу цель.
– И какова же?
– Самосохранение, – ответила Куртана, не дав крестному и рта раскрыть, – только и всего. Мы рыщем в поисках последней капли огнесока или силой заставляем несчастных землероек делать снаряды и новые двигатели для наших кораблей. Четыреста пулеметов, грозящих с неба, жуть как убедительны.
– Наша цель не только выжить, – возразил Рикассо. – Мы последний маяк просвещения в мире, неуклонно погружающемся во мрак.
Похоже, этот аргумент Куртана уже слышала.
– Да ладно тебе! Мы тот же дикий сброд. Отличаемся лишь чинами и слепой верой в то, что наше дело правое и благородное.
– Слышал бы тебя отец…
– Отец согласился бы со мной. Согласился бы и тот Рикассо, которого он знал. Не спорю, когда-то у нас и впрямь была цель.
– До того, как нас предали клиношники.
– Я имею в виду не то время, а более позднее, намного позднее. Фактически до недавнего времени мы пытались улучшить этот мир, мы действовали как цивилизаторы – да-да, признаю – там, где других цивилизаторов не было. Мы помогали наземным народам двигаться к прогрессу, налаживали связь и торговлю, поддерживали города и народы, отважившиеся бороться с черепами, помогали им советами. И мы доказывали, что «Клинок или ничего» – далеко не аксиома, что существует альтернатива.
– Может, не стоит препираться перед гостем? – заметил Рикассо.
– Ни мозгами, ни ушами он не обделен, – отрезала Куртана. – Во многом Кильон разобрался бы сам. Он ведь уже задал вопрос, верно?
– Я не хотел бередить старые раны, – сконфуженно улыбнулся тот.
– Ты и не разбередил. – Рикассо подался вперед и ободряюще потрепал Кильона по колену. – Да, у нас с Куртаной есть разногласия, но по сути… Говорят же: самых резких критиков держи при себе. Так вот, резче Куртаны меня не критикует никто. Спасает лишь ее уверенность, что меня еще можно убедить, поэтому за борт швырять не стоит.
– Да, я по дурости еще не ставлю на Рикассо крест, – подтвердила Куртана.
– Каким бы дураком Куртана меня не выставляла, я горжусь такой крестницей, – заявил Рикассо.
Пристыковались они без особых церемоний. Кораблик коснулся неподвижной платформы «Переливницы ивовой», а Кильону почудилось, что приземлился. Едва открылся люк, в салон тотчас заглянул красивый моложавый мужчина в форме. Бледное лицо с россыпью веснушек украшала щегольская светлая бородка. Зеленые глаза горели. Рыжие волосы были уложены длинной эпатажной копной. Мужчина кивнул Рикассо, но явно для проформы. Куртана поднялась с места и молча обняла рыжего. Они поцеловались и, не размыкая объятий, спустились по трапу. Охранник жестом велел Кильону следовать за ним на платформу. Корабль пристыковался у малой гондолы, по правому борту «Переливницы». После делового аскетизма «Репейницы» Кильона поразила роскошь обстановки. На платформе стояли и другие корабли, но суеты, как бывает на ремонтных станциях, не чувствовалось. Палубу устилал ковер. Члены экипажа «Переливницы» больше напоминали консьержей, форма и элегантность которых радовали глаз сдержанностью. Здесь даже двигатели звучали почтительно.
Кильона завели на малую гондолу, затем, по длинному соединительному мостику, на центральную. Та оказалась ярусной и на диво просторной, с учетом огромной оболочки, которая ее накрывала. Похоже, гондолу полностью отдали под социальные службы. Клерки носились по поручениям, сжимая в руках документы, и вполголоса вели оживленные беседы. Из раскрытых дверей летел стук пишущих машинок, над головой шуршали трубы пневмопочты, тянущиеся параллельно трубам коммунальных служб. Лишь отсутствие электричества отличало гондолу от оживленного административного учреждения на Неоновых Вершинах. А ведь Кильон был в воздухе, в лигах над землей…
Кильон с охранником спустились на нижний уровень гондолы и попали в роскошный зал, вокруг которого располагались кабинеты и каюты поменьше. Зал предназначался как для отдыха, так и для работы: в одном конце – длинный стол, в другом – кресла, диванчики, журнальные столики и бары. Высокое наклонное окно с одной стороны открывало живописный вид на окружающие корабли, меж которыми заплатами виднелись небо и земля. Остаток стены заслоняли книжные шкафы, карты и схемы в рамках, некоторые явно антикварные. Гул двигателей в зале слышался не больше, чем шум транспорта в офисе с кондиционером.
Отпустив охранника, Рикассо провел гостей в зону отдыха, налил им выпить и усадил в кресла перед низеньким столиком. На нем была разложена клетчатая доска, на которой в разных позициях стояли черные фишки, – очевидно, здесь играли в игру типа шашек.
– Куртана, тебя я долго не задержу, – пообещал Рикассо. – Знаю, у вас с Аграфом дела поважнее.
Рыжебородый зарделся:
– По-моему, все существенное я вам уже рассказал.
– Вы участвовали в разведоперации? – поинтересовался Кильон.
– Да, к северу от Напасти, на снабжающей станции, – ответил Аграф, устроившись на диванчике рядом с Куртаной. – Мы годами ею не пользовались, и я пытался восстановить связь. – Он сделал паузу и встревоженно спросил: – Я ведь не выдал государственную тайну?
– При докторе Кильоне можешь говорить без утайки, – ответил Рикассо. – Если разнюхает лишнего, всегда можно вышвырнуть его за борт.
– Топливо – наша вечная проблема, – вмешалась Куртана. – По преданию, огнесок растет на деревьях, но лесов сейчас куда меньше, чем раньше. С Клинка это, наверное, заметно. Гибнут огромные участки. Видимо, дело в изменении климата. Планета остывает, и никому не понятно почему.
– Атмосфера нестабильна, – изрек Рикассо тоном человека, готового оседлать любимого конька. – Я же делал расчеты. Представьте бочку, в которой есть течь. В стародавние времена ее наполнили до краев, а сейчас она опорожняется. Земная гравитация просто не в состоянии тысячелетиями удерживать теплую, пригодную для дыхания атмосферу. Атмосфера истончается, следовательно, не может нормально удерживать тепло.
– Вряд ли на Клинке верят, что похолодание надолго, – заметил Кильон.
– Хотя поставщики древесины все дальше от города и огни гаснут? Да, доктор, разведка у нас работает. Клинок мы, возможно, недолюбливаем, но как у его обитателей обстоят дела – знаем.
– Топливо мы добываем на наземных станциях, – пояснил Аграф. – И не только его. Еще солнечный газ для подъемных камер, взрывчатку и еду. В воздухе много не произведешь и не переработаешь, и мы всегда дорожили отношениями с наземными поставщиками.
– С землеройками, – уточнил Кильон.
– Даже землеройки на что-то годятся, – парировала Куртана.
– В последние годы ситуация ухудшилась, – продолжал Аграф. – Снабжающие станции, на которые мы рассчитывали, исчезли. Отчасти проблема в вымирании лесов и, следовательно, в дефиците сырья. Но это не единственная причина. Холод действует и на черепов, они становятся все агрессивнее. Раньше мы держались своих земель, они – своих. Сейчас почти каждая отправка корабля приводит к конфликту. Часть наших наземных поставщиков теперь подконтрольна черепам. Они даже в воздухе сражаться начали. Нашего мастерства у них, конечно, нет, зато их много, и жизнью они не дорожат.
– Окаянные времена, – подытожил Рикассо. – И это не считая шторма, который взбаламутил все еще сильнее. Словно нам и так проблем не хватало. Хуже некуда, дальше может быть только лучше, согласны?
– Я не суеверна, – отозвалась Куртана.
– Прежде мы справлялись с кризисами, – напомнил Аграф. – Наверняка справимся и сейчас.
– Оптимизм молодых неисчерпаем, – улыбнулся Рикассо. – Завидую, искренне завидую. Только это не временная трудность, которая проходит и закаляет. Мир меняется. Такого раньше не случалось – по крайней мере, в истории Роя.
– Что предпримете? – спросил Кильон.
– Пока не восстановлена телеграфная связь, вся надежда на разведгруппы глубокого проникновения. К северу от Напасти есть станция снабжения, ее и проверял Аграф. Выяснилось, что станция законсервирована, но годна для использования. Что еще важнее, мы можем там приземлиться и быстро пополнить запасы. Управимся за пару дней, если насосы качают и огнесок в порядке. Не менее важно то, что об этой станции не знают черепа.
– Это временное решение, – заметил Аграф. – Хотя оно подарит нам месяцев десять спокойной жизни, а то и целый год, в зависимости от количества и качества топлива в накопителе. Мы успели провести лишь несколько простых тестов.
– Ждем еще одну разведгруппу, – сообщил Рикассо. – «Крушинница» опаздывает, но еще денек мы ей дадим. А потом отправимся на Аграфово топливное хранилище. Полетим разными маршрутами, чтобы не нарваться на бандитов, от которых на обратном пути настрадался Аграф. «Крушиннице», если она годна к полету, придется действовать самостоятельно, пока не заработают телеграфные башни. Решение не из легких: когда есть альтернатива, Рой своих не бросает. Сейчас альтернативы нет. Запасы наши иссякли. Нам нужен тот огнесок.
– В сложности ситуации я не сомневаюсь, – проговорил Кильон.
– Тебя, небось, тревожит перспектива оказаться еще дальше от Клинка? – спросил Рикассо.
– Мои отношения с Клинком не так просты, как вы, наверное, думаете. – Кильон коснулся очков и глянул на Куртану. – Можно сказать ему?
– Скажи, – кивнула та. – Правду он все равно выяснит, как ни таись.
Кильон снял очки, подождал, пока глаза привыкнут к яркому свету зала и поочередно взглянул на Рикассо и Аграфа.
– История долгая, и дело тут не только в глазах, – проговорил он. – У меня… анатомические отличия.
– Ага, вроде гибрида. – Рикассо подлил себе выпивки, словно без нее не вынес бы вида существа, сидящего напротив.
– Да, но я медленно возвращаюсь к чисто ангельской физиологии. Еще немного – и простой маскировки не хватит. Вид у меня и так… странноватый, а будет еще диковиннее.
– Понимаю, почему ты не уверен насчет возвращения на Клинок, – вмешался Аграф.
– Клинок – мой дом. Но там меня хотят убить. Думаю, понятно, что у меня… противоречивые чувства.
– За тобой люди охотятся? Обычные люди? – уточнил Рикассо.
– Ангелы. Впрочем, и обычные люди попытались бы, если бы знали, кто я такой.
– Ну, не каждый попытался бы, – сердито заметила Куртана.
– Вы, при всех возможных вариантах, были очень гостеприимны. Я вам благодарен.
– Мы утаили его сущность от большинства членов экипажа, – объяснила Куртана лидеру Роя. – Они профессионалы, иначе не служили бы у меня, но это не значит, что готовы принять Кильона. Они суеверны и… – Куртана потупилась, – ангелов у нас не жалуют.
– Понятно, почему ангелов не любят на Неоновых Вершинах и в других зонах Клинка, за исключением Небесных Этажей, – проговорил Кильон. – А ройщикам какая разница? Чем ангелы хуже других клиношников?
– Тут все сложнее, – ответила Куртана. – Если к клиношникам у нас просто неприязнь, то к ангелам неприязнь особая.
– Мерока упомянула, что прежде Рой был военным крылом Клинка, – сказал Кильон.
Рикассо глянул на него с сомнением:
– Дело не только в этом. В ту пору Рой был частью Клинка, неотъемлемой частью. То, что называешь Клинком ты, было лишь основным местом нашей дислокации. Город был разветвлен и административно, и политически, и культурно, а еще куда влиятельнее нынешнего. Настоящие поселения-спутники, дочерние города существовали аж на другом конце планеты. Объединяли их единые законы, единые гражданские права.
– Потом всем изменилось, – вмешался Аграф, волнуясь все больше. – Виной тому очередной зональный сдвиг. Шторм был достаточно сильный, хоть и слабее недавнего. Зоны сместились. При первой же возможности мы осмотрели изменившиеся границы и сообщили на Клинок.
– Есть места, куда мы не летаем, – продолжил Рикассо. – Зоны, где ничто не работает. Останавливаются не только механизмы, но и основные биологические процессы. Напасть – крупнейшая из таких зон, но не единственная. После шторма открылся фарватер на район Напасти. Тот район, проекцию существующей зоны на некогда мертвое пространство, мы назвали Клином. Мы могли там жить, наши корабли и инструменты могли там работать. Корабль мог долететь до Клина и послать нам сигнал.
– Но клиношникам этого показалось мало, – добавила Куртана. – У них имелись разведданные, довольно сомнительные и ненадежные, о чем-то важном, скрытом на Напасти. Покамест ту важность держали в тайне, но Клин вонзился в глубину мертвой зоны, и секрет мог быть раскрыт.
– Между Клинком и отдельными поселениями-спутниками существовали разногласия, – сказал Рикассо. – Спутники хотели широкой автономии. Клинок, под влиянием Небесных Этажей, хотел укрепить свою власть. После зонального сдвига возникли опасения, что сепаратисты попытаются завладеть тем, что скрыто на Напасти, и таким образом изменить соотношение сил на целой планете. Разумеется, такой расклад сочли недопустимым. Поэтому клиношники, точнее, ангелы решили провести на Клине нечто большее рядовой разведоперации. Задействовали ровно половину Роя. Нам следовало не просто закрепить право на Клин, а оккупировать и держать под контролем, сколько удастся.
– И что случилось? – спросил Кильон.
– У наших капитанов возникли серьезные сомнения, – ответила Куртана. – Они опасались, что шторм еще не закончился. Новые сдвиги могли разрушить Клин или отколоть его от основной зоны.
– И флот оказался бы в западне, – кивнул Кильон.
– Да, новые сдвиги сулили флоту гибель, – согласился Рикассо. – Гибель медленную, но тем не менее. Неудивительно, что капитаны потребовали гарантий.
– И получили их, – проговорил Аграф. – Капитанов заверили, что лучшие аналитики Небесных Этажей с помощью компьютерного моделирования установили, что Клин устойчив. Исходя из этого, капитаны согласились на экспедицию. Но их обманули. Ангелы решили исследовать Клин любой ценой, даже с риском для Роя.
Кильон догадался, что услышит дальше.
– И Клин откололся, да?
– Да. Ко времени сдвига наши люди успели глубоко проникнуть на его территорию, – ответила Куртана. – Сдвиг отсек их от внешнего мира, лишив надежды на спасение. Даже тогда мы, наивные, не заподозрили предательства. Остатки Роя собрали силы. Угодившим на Клин мы помочь не могли: они оказались вне зоны доступа, вне зоны действия радиогелиографа. Им оставалось медленно умирать от зонального недомогания. Правда открылась постепенно: компьютерное моделирование прекращено, потому что клиношников не устроили промежуточные результаты; возражавших заставили замолчать или дискредитировали. Предательство.
– Для нас это было равнозначно объявлению войны, – проговорил Рикассо. – Трагедию мы восприняли именно так. Клинок отвернулся от нас, мы в ответ отвернулись от него. Охранную службу мы бросили. Спутники один за другим вырвались из-под контроля центра и постепенно зачахли. Сейчас никто их и не помнит. Мы же подчинили себе небо.
– Я не могу говорить от имени Клинка, – начал Кильон, – но мне жаль, что так вышло.
– Правосудие свершилось, – надменно изрек Аграф. – Обидно только, что пришлось так долго ждать.
– Звучит довольно сурово, если учесть, что никто из сегодняшних жителей Клинка в том преступлении не повинен.
– Коллективная ответственность не заканчивается со смертью одного гражданина, – заявила Куртана. – Она переходит к его потомкам. Город предал нас. И город помнит об этом, хотя пытался забыть. – Она пожала плечами. – А сейчас… Что ж, он отведал собственного лекарства.
– Вы ведь не желаете клиношникам погибнуть от зонального недомогания?
– Почему бы нет? Они навлекли на нас ту трагедию. И тебя они хотят убить, доктор. Ты вынужден бежать от них. Только не говори, что ты до сих пор на стороне клиношников!
– Они хорошие люди, – сказал Куртане Кильон. – Ну, большинство.
– Порой с хорошими людьми случаются плохие вещи, – изрек Рикассо. – Такова жизнь. Если кому и расстраиваться из-за этого, то не тебе, доктор. Ты, как медик, должен понимать это лучше всех остальных.

Глава 15

Рой выбирался из кратера, своего временного убежища. Черными шмелями, агрессивными и решительными, корабли двинулись на север. Тысячи моторов завели на максимальную мощность в боевом режиме. С ревом, гулким эхом отражающимся от земной поверхности на тысячи лиг вокруг, летающий город прокладывал себе путь по небу.
На балконах гул стоял почти невыносимый, особенно на «Переливнице ивовой», которую сопровождал эскорт юрких, щетинящихся оружием кораблей. Вокруг гондол постоянно суетилась небольшая армия техников: они занимались двигателями, безумной путаницей такелажа, балок и торсионов, непрочной оболочкой, норовистыми ветромерами и барометрами, пушками и пулеметами, нуждавшимися в постоянной проверке, корректировке, наладке. Защитные очки, наушники и шлемы делали техников неотличимыми, как близнецы. Если в кратере Рой казался чуть ли не хаотичным, то сейчас каждый корабль действовал строго по предписанию. Веками Рой господствовал в небе, и Кильон наконец оценил железную дисциплину, сделавшую это возможным. Рой спас ему жизнь и приютил его спутниц. Однако он пугал Кильона даже сейчас, когда парадоксальным образом тратил топливо, в надежде пополнить его тающие запасы. Движение или смерть – такая дилемма завораживала, хоть и отдавала трагизмом.
«Крушинницу» ждали целый день. Не поступило ни малейшей весточки – даже сигнала радиогелиографа в пределах видимости, – и Рикассо скрепя сердце приказал лететь на север, к топливному хранилищу, которое разведал Аграф. Всем составом Рой двигался в два раза медленнее своих самых быстроходных кораблей, то есть на скорости чуть больше двадцати пяти лиг в час, а при встречном ветре даже медленнее. При таком раскладе сила Роя заключалась в численности, а не в проворстве. Впрочем, маневренностью и умением приспосабливаться он тоже обладал и, как заверили Кильона, мог отразить любую мыслимую атаку.
Кто он в Рое, Кильон так и не понял. Рикассо поселил его рядом с залом, в просторной каюте, роскошной настолько, насколько возможно на дирижабле. Питался Кильон с Рикассо, Куртаной, Аграфом и доктором Гамбезоном, когда тому позволяла служба. В его присутствии обсуждали любые темы, вплоть до тех, которые Кильону казались сугубо секретными, например критичность нехватки топлива. Напрашивался вывод: либо Рикассо с командой полностью ему доверяют, либо не намерены выпускать из Роя. Правда наверняка лежала где-то посредине.
Впрочем, свободы перемещения Кильона лишили. Он мог находиться лишь на «Переливнице ивовой», точнее, в автономной части центральной гондолы – в зале, лазарете и на небольшом балкончике. Такое решение было принято ради его безопасности, чтобы поменьше ройщиков узнали его истинную сущность. Однако это усиливало ощущение Кильона, что, вопреки радушию Рикассо, он здесь пленник.
Мерока шла на поправку. Из лазарета ее выписали, но повязки не сняли: раны еще не зажили. Девушку не допускали ни к стрельбе, ни даже к упражнениям: пока ей было слишком тяжело. Зато ее обучали обслуживать дирижабль и посылать сигналы: для техника эти умения не менее важны, чем заряжать пулемет. На гелиографической станции Кильон ее и нашел: девушка тренировалась, посылая тестовые сигналы с «Переливницы ивовой» на соседние корабли. Затвором она двигала все быстрее и увереннее. Мероке следовало выучить не только принципы работы радиогелиографа, но и коды внутренней связи. За ней присматривала опытная сигнальщица, хотя сомневаться не приходилось: Мерока – ученица способная.
Кильон понаблюдал за девушкой несколько минут, прежде чем она заметила его присутствие. Мерока работала короткими сериями – то отправляла, то принимала сигналы, то двигала затвором, то фиксировала полученные сообщения в журнале. Через окно Кильон видел мигающие вспышки другого сигнальщика, действовавшего чуть быстрее Мероки.
– Она молодец, правда? – спросил Кильон старшую сигнальщицу.
– Лучше обычной землеройки, – ответила та, и Кильон решил: похвалила. – Ладно, давай прервемся. Запястье-то болит с непривычки?
– Ничего страшного, – отозвалась Мерока.
– По словам Гамбезона, ты идешь на поправку, – проговорил Кильон.
– Вот и славно.
– Не он один беспокоится о тебе.
– Ты, Мясник, беспокоиться о ком-то не умеешь. – Мерока покосилась на старшую сигнальщицу. Та была не с «Репейницы» и вряд ли знала секрет Кильона. Он представил, с каким трудом сдерживается Мерока, чтобы не упомянуть его ангельскую сущность. – В тебе подобных сочувствие не заложено. Вы холоднее змей. Я усвоила это ценой горького опыта.
– Я знаю о той трагедии, – тихо сказал Кильон. – От Тальвара. Могу лишь извиниться. Вы обе заслуживали лучшего обращения.
– Извиниться? Это все, что ты можешь?
– Если бы мог исправить случившееся, исправил бы. Но такое никогда не было мне по силам.
– Все, совесть твоя чиста.
– Я так не говорил.
– Нужно не меня утешать, Мясник, нужно грехи искупать. Извини, но от этого бремени я избавить не могу. Своего хватает. – Мерока замолчала и глянула на старшую сигнальщицу. – Перерыв окончен. Давайте продолжим урок!
– Ты ошибаешься насчет меня, – проговорил Кильон.
– А ты насчет меня, если решил, что в глубине души у меня прощение, до которого ты один в силах докопаться. По правде, там только ненависть, Мясник. Клинический случай ненависти – вот что я собой представляю. Будешь копать дальше – пророешь меня насквозь.
– Я тебе не верю.
– Значит, готовься к боли и разочарованию, каких и представить себе не можешь. – Закончив на этом разговор, Мерока вернулась к гелиографу, схватилась за рычаг затвора и послала очередной сигнал.
Она двигала затвором так, словно изливала всю злобу и ярость.
Кильону не осталось ничего иного, кроме как уйти.

– Девочка снова билась в конвульсиях, – сообщил Гамбезон, когда они с Кильоном уединились в ординаторской. – Ее мать твердит, мол, это нормально, а мне думается, что она темнит. – Доктор вопросительно взглянул на Кильона. – Они точно не принимали антизональные? Конвульсии могут быть побочным эффектом.
О Калис и Нимче Кильон старался говорить осторожнее, чем о Мероке. Куртана до сих пор подозревала, что он что-то скрывает, и Кильон надеялся, что компас ее подозрений еще не показал на мать и дочь. Может, Куртана решила, что он выгораживает Мероку? В конце концов, Калис с Нимчей – землеройки, а не клиношницы, то есть от них лишь мелкие неприятности вроде болезней, паразитов, распущенности. Считалось, что шпионаж и диверсии им не по зубам. Только не вечно же Мероке быть под подозрением – однажды его тень падет на мать с дочерью. Кильону очень хотелось потолковать с ними наедине, но слишком заботиться о них рискованно. Интересоваться ими следовало не больше, чем попутчицами.
– Я предлагал им лекарства, они отказались, так зачем им брать мои препараты тайком? – проговорил Кильон. – Уверен, дело в необыкновенно высоком иммунитете, и только.
– Среди жителей поверхности земли подобное не редкость, – задумчиво проговорил Гамбезон. – Здесь, по крайней мере, зональные сдвиги не так сильны. После шторма мы летим по стабильным участкам вдали от границ. От этого конвульсии Нимчи еще загадочнее. Вы, наверное, считаете нас ужасно примитивными: ни рентгенов, ни аппаратов для сканирования мозга.
– Вряд ли стоит винить человека в том, что он живет в условиях, где такие устройства не работают.
– Мы пытаемся изменить ситуацию, уверяю вас. Простейшая электросистема в Рое есть, но техники чаще ремонтируют ее, чем используют. Сложное медицинское оборудование нам недоступно. Зона его просто отторгает. Рикассо сказал бы, что регулярной сетке не хватает разрешающей силы.
– Каждый довольствуется тем, что есть, – сказал Кильон. – Уровень медицинского обслуживания на «Переливнице» приятно удивляет. Хитроумных приборов у вас нет, зато есть прекрасные врачи.
– Да, но самому распрекрасному доктору не заглянуть Нимче в голову и не увидеть, что ее мучает. Пожалуй, мы не зря поместили ее в карантин. Вдруг у нее вирусный менингит или что-то вроде того?
– Нет, вряд ли. Калис из-за конвульсий не беспокоится, и нам не стоит. Я доверяю ее мнению; в конце концов, она мать девочки. Если кто знает Нимчу, так это она.
– А сама Калис вас не тревожит?
– Калис?! – Кильон старательно изобразил удивление. – Да на ней пахать можно!
– Я больше о ее душевном здоровье. Видели знак у нее на затылке?
– Это лишь татуировка. – Кильон чувствовал, что они подобрались опасно близко к правде. – Тот, кто сделал ее, зло пошутил над Калис, решив выдать беднягу за тектоманта. Вряд ли она сама нанесла ее себе.
– Зачем кому-то так над ней шутить? Нормальной Калис назовешь с большой натяжкой. Как она смотрит, как ведет себя… Аж мурашки по коже. Не удивлюсь, если она сама спровоцировала такое отношение к себе.
– Калис через многое прошла.
– Возможно, оттого и повредилась умом?
– Мне она кажется вполне нормальной, – ответил Кильон. – Калис необразованна, ройский для нее неродной, ни с вашей культурой, ни с технологиями она не знакома. По-моему, она неграмотна, зато неглупа. Она великолепно владеет устной историей, сумела выжить сама и сберегла дочь. На мой взгляд, безответственные и психически неуравновешенные на такое не способны.
– О девочке Калис заботится, это бесспорно. Просто надеюсь, ни у матери, ни у дочери нет серьезных проблем со здоровьем.
– Я мог бы поговорить с ними, – предложил Кильон. – Вдруг что-нибудь да выпытаю?
– Чувствую, вам не слишком хочется.
«Отлично! – подумал Кильон. – Этого я и добивался».
– Вообще-то, они о вас уже спрашивали, – продолжал Гамбезон. – Если не нарушите карантин, я не возражаю.
– А меня разве не следует посадить на карантин? Я контактировал с ними обеими.
– Карантин, скорее, уступка, откупные капитану и ее бойцам. Вреда он точно не приносит, возможно, в чем-то помогает, вот я и потакаю им.
– Я быстро.
Кильон зашел к Калис с Нимчей и закрыл за собой дверь карантинной палаты. Удобства минимальные, но тепло и чисто – палата выгодно отличалась от каюты, в которой они ютились на борту «Репейницы». Две кровати застелили свежим бельем. Мать и дочь переоделись в ройскую одежду, простую и великоватую обеим, но куда лучше их старых лохмотьев. В палату принесли фонограф и несколько валиков, но Калис их не ставила, даже крышку с коробки не сняла. Нимча, в свою очередь, не заинтересовалась стопкой детских книжек с картинками, которые ей дали почитать. Кильон пролистал книжки и понял, почему девочка осталась к ним равнодушной. И текст, и картинки повествовали об увлекательных приключениях на воздушном корабле. Землю изображали размытыми очертаниями – там не происходило ничего интересного.
Мать с дочерью явно занимал вид из большого окна, единственного в палате. У окна обе и стояли, спиной к двери, когда вошел Кильон. Корабли эскорта постоянно перестраивались – вид менялся, небо и земля лишь мелькали среди плотной массы дирижаблей.
– Где мы? – спросила Калис.
– На севере.
Точнее Кильон ответить не мог. Из кратера они улетели день назад. Воздух стал прохладнее, чем на экваториальных широтах Клинка и Длинной Бреши, настолько, что на балкон Кильон выходил, лишь чтобы взбодриться, и это в пальто и в перчатках. Нескончаемая работа техников стала еще сложнее: холод действовал и на устройства, и на материалы. Однажды Кильон увидел, как техник споткнулся на балке и упал в воздушный поток. Гул двигателей заглушил вопли, которые мог издать несчастный. Рой двигался дальше – бедняга упал с оболочки одного из кораблей эскорта, летевшего в арьергарде и ниже «Переливницы ивовой». Потом он исчез, не оставив и следа.
– А куда мы летим? – допытывалась Калис.
Кильону не давали указаний относительно того, что можно обсуждать с ними, а что нельзя.
– Впереди топливное хранилище. Туда Рой и направляется.
– Мы вернемся на Клинок? – прямо спросила Калис.
Вопрос звучал странно, ибо Рой не приближался к Клинку со дня Разрыва. Даже «Репейница» оставалась примерно в дне пути от основания Богоскреба.
– Боюсь, Рой уносит нас все дальше от Клинка. По-моему, возвращаться они не планируют. Клинок им не нравится.
– Чем дальше мы от Клинка, тем хуже Нимче, – объявила Калис. – Теперь он ей снится. Сны ее мучают.
– Ты рассказывала о кошмарах. Это они?
– Нимче снится темная башня и Око Бога, горящее внутри недр. Око притягивает Нимчу. Лишь она способна его закрыть. Если не закроет, начнет мучиться.
– Башня просит помочь, – сказала Нимча.
Кильон глубоко вдохнул:
– Хочешь сказать, это Клинок мучает тебя кошмарами и конвульсиями?
– Нимча уже сказала тебе, – ответила за дочь Калис. – Почему ты сомневаешься?
– Не знаю. – Кильон опустился на белый стул с высокой спинкой. – Я уже ничего не знаю. Верю, что у Нимчи власть над зонами, – по крайней мере, думаю, что верю. Теперь я автоматически должен принять, что Метка, Око Бога, имеет власть над Нимчей? Может, ты права, мне нужно принять это как естественное положение вещей. Или, может, я тихо схожу с ума.
– Зоны начинаются и заканчиваются в Оке Бога. Нимча говорит с зонами. Око говорит с Нимчей. Чему так трудно поверить?
– Давай пока разберемся с практическими вопросами. Я заверил Гамбезона, что конвульсии Нимчи не повод для беспокойства. Но если послушать тебя, то с заверениями я поспешил. С другой стороны, я все равно не могу сказать ему правду.
– Правду никто не должен узнать, – строго проговорила Калис.
– Ты же загоняешь меня в угол! Гамбезон хочет помочь Нимче, но нельзя допустить, чтобы он осматривал ее слишком пристально.
– Ты должен защитить нас от него, – не унималась Калис.
– Долго морочить ему голову я не смогу. Будь Гамбезон плохим доктором, он не тревожился бы так о девочке.
– Заставь их вернуться на Клинок! – попросила Нимча. – Там сны прекратятся и у меня перестанет болеть голова.
– Они не вернутся, – проговорил Кильон. – Не вернутся, и точка. Мне очень жаль, что так получилось, но вы не представляете, насколько им ненавистен Клинок.
– Нимче станет еще хуже, – предрекла Калис.
Подробности она опустила, но Кильон сам догадался. Если конвульсии усилятся, девочка может погибнуть.
– Не знаю, что мне делать. Я не могу объяснить, почему нужно вернуться на Клинок, ведь тогда придется рассказать о Нимче. Чтобы убедить ройщиков, нужна веская причина.
– А если дать им причину? – спросила Калис.
– По-твоему, это просто? В противовес всему, во что они верят? Калис, я для них тот же пленник. Зачем им прислушиваться к моим словам, тем более возвращаться на Клинок по моей просьбе?
– Тогда нужно вырваться из Роя, – заявила Калис.
– И выживать здесь самостоятельно? При условии, что нас отпустят? Мы в тысячах лиг от места, где нас забрали. Пешком мы пройдем это расстояние за год, и то, если нас не убьют по дороге. А в самостоятельном путешествии у нас особых успехов нет. Мы из тени Клинка едва выбрались!
– Ты найдешь способ, – уверенно проговорила Калис, словно стоило приказать, и все получится.
– По-моему, ты не понимаешь, как это сложно.
– Ты найдешь способ, – повторила женщина. – В самое ближайшее время.
– Я могу закрыть Око Бога, – заявила Нимча. – Могу сделать все, как раньше.
– До шторма? – полушутя уточнил Кильон, не до конца веря словам девочки.
– Нет, не до шторма, – ответила Нимча. – До всего остального.

Как всегда перед вечерними встречами, Рикассо стоял в зале у окна, заложив одну руку за спину. В другой он держал бокал на тонкой ножке, полный светлого вина, которое он так любил. Наблюдал лидер Роя за видимой частью своего флота. На закате оболочки и яркое хвостовое оперение кораблей меркли, светились только гондолы. Когда Рой двигался плотной массой, риск столкновения присутствовал постоянно, а сейчас – тем более. Своим людям Рикассо доверял бесконечно, но, похоже, считал, что бдительность терять не стоит, будто, следя за раскачивающимися гондолами, он уберегал их от чрезмерного сближения.
– Ночь подобна обоюдоострому мечу, – тихо заметил он, когда Кильона провели в зал. – Она скрывает нас от черепов и других врагов, но ни один авиатор на свете не предпочтет ночные полеты дневным.
– Далеко нам лететь?
– Завтра доберемся до хранилища, к полудню, если не возникнет проблем. День или два будем наполнять резервуары. В зависимости от количества топлива – мы либо опустошим запасы, либо оставим пару кораблей сторожить их до нашего следующего прилета в эти края.
– А потом что?
– Мы думаем, где взять топливо в следующий раз. На одно хранилище полагаться нельзя. Да, доктор, проблема вечная. – Рикассо отвернулся от окна и задвинул жалюзи, скрыв темнеющий пейзаж. – Не жалей нас. По-другому мы жить не хотим.
Кроме рассказанного Куртаной, о Рикассо Кильон знал не много. Ни жену, ни партнера, ни родственников никто не упоминал. Прежде Рикассо был капитаном, подобно Куртане, ее отцу и деду. Кильон слышал, что он летал на «Киновари», завоевал уважение большинства сослуживцев, благодаря чему его – «избрали» тут неуместно – выдвинули в фактические лидеры Роя. Разумеется, как и говорила Куртана, демократией такое не назовешь, но существующий строй был ее подобием, для Роя максимально близким. Махание флагами Кильон уже видел: когда решали, отправляться ли на север, каждый корабль вывесил с гондолы яркие флажки. За проголосовали почти единогласно, но лишь потому, что альтернатива практически отсутствовала. Не будь вопрос однозначным, единодушием и не пахло бы.
Рикассо дружил с покойным отцом Куртаны и явно считал ее не просто капитаном. Впрочем, Кильон не верил, что карьеру Куртана сделала только благодаря покровительству лидера Роя. Несомненно, сработали отцовские гены, отличным, уважаемым капитаном она стала самостоятельно, и горе тому, кто считал иначе. У них с Рикассо имелись разногласия: Куртану откровенно раздражало, что он уделяет столько времени науке. Но она не оставила Кильону сомнений: Рой под управлением Рикассо – лучше многих других вариантов. Куртана командовала боевым кораблем, но своим долгом считала защищать мирное государство, а не быть винтиком агрессивно настроенной военной машины.
– Все эти странствования от одной топливной базы к другой… – начал Кильон. – Кому-то они покажутся бесцельными.
– Ты говоришь не от своего имени, так что сильно обижаться не буду. А намного ли жизнь в городе отличается от наших странствий? Да и не живет Клинок, а выживает. Город в двух шагах от анархии. Мы тоже. Разница лишь в том, что, пока ее дожидаемся, мы не сидим на месте, а путешествуем.
– Да, пожалуй.
– Слышу скепсис в твоих словах, доктор. – Рикассо коснулся пальцем лба, словно осененный откровением. – А ты наверняка думаешь о великом искусстве, о музыке, которую дарит миру Клинок, о его бесчисленных культурных достижениях! О том, что выше выживания. Ну, у нас тоже есть искусство. Может, тебе оно не по вкусу, но это все же искусство.
– Его центральный образ – воздушный корабль?
– Чувствуется, ты уже знаком с нашим искусством. Корабли его ценности не умаляют. Готов поспорить, что в вашей культуре немало внимания уделено улицам и домам.
– Да, пожалуй.
– Мы и музыку сочиняем. Возможно, тебе что-то понравится. Конечно, постоянный аккомпанемент тысяч поршневых двигателей притупляет чувство гармонии… Мне говорили, что поначалу наша музыка воспринимается механическим гулом, как если разом завести много моторов.
Кильон улыбнулся. Он еще не понял, дразнит ли его Рикассо.
– А как насчет нашей музыки?
– Ты о музыке своей зоны или о клиношной в целом? Хм, трудно сказать… Та, что я имел несчастье слышать, напоминала голоса множества устройств, втиснутых в замкнутое пространство. Безумная какофония: звуки рога, визг, скрежет ногтей по металлу.
– По-моему, я знаю ту мелодию.
– Доктор, ты любишь музыку? – Рикассо подошел к бару и начал готовить выпивку для Кильона, звеня цветными бутылочками, как мальчишка – пробирками на первом уроке химии.
– Не очень. Точнее, я вырос на музыке Небесных Этажей, и любая другая теперь кажется пустой и примитивной. – Кильон на мгновение замолчал. – Та музыка… прекрасна. Боюсь только, чтобы оценить ее по-настоящему, нужна полная голова механизмов. Когда их удалили, у меня практически отняли способность ценить музыку. Осталось лишь воспоминание о том, что я ее любил. Словно просыпаешься после чудесного сна и не можешь сообразить, что такого прекрасного тебе привиделось.
Рикассо показал Кильону на кресло – садись, мол, – и вручил ядовито-зеленый напиток, который только что смешал.
– Когда не слушают музыку неописуемой красоты, они задумываются, зачем существуют?
– На Небесных Этажах могут существовать только ангелы.
– Разумеется, но я спрашивал не об этом. – Рикассо передвинул черную шашку: на клетчатой доске еще продолжалась партия. – Подумай, доктор, вдруг ангелы появились в другой зоне, а потом заселили Небесные Этажи?
– Вряд ли, – осторожно ответил Кильон. – Механизмы внутри нас в других зонах не работают. Потому их извлекли, прежде чем я спустился на Неоновые Вершины. Сейчас физиологически я снова превращаюсь в ангела, но без механизмов прежним мне не стать.
– Так дело в механизмах! Кто их создает? И как?
– Механизмы создаются сами, безостановочно копируются и самовосстанавливаются. Ангелы рождаются так же, как недо… обычные люди, просто в крови младенца уже присутствуют механизмы, унаследованные от матери.
– Получается, вы понимаете сущность этих механизмов настолько, чтобы использовать и извлекать, не убивая носителя, но при необходимости воссоздавать не можете?
Кильону почудилось, что его заманивают в ловушку.
– Нет, не можем.
– Да и зачем вам? Механизмы у вас в крови уже тысячи лет. Они не подводили вас прежде и вряд ли подведут в будущем. Но ведь кто-то их создал.
– В Библии об этом не сказано?
– На этот раз нет. – Рикассо смущенно улыбнулся. – Либо слова облечены в метафору так, что даже я не разобрался. Но суть ясна: ангелы те же люди, но технически усовершенствованные. Они идеально приспособлены для жизни на Небесных Этажах, или так только кажется сейчас, через тысячи лет. Адаптация, разумеется, сыграла свою роль, но ведь не настолько, чтобы такие, как ты, выделились из общей массы. Кто-то, подобный ангелам, наверняка существовал изначально, еще до появления зон. До того как, согласно Писанию, врата рая закрылись и ангелов фактически заперли на Небесных Этажах.
– Еще в Писании сказано, что прежде люди были как дети и жили в два раза дольше, чем мы сейчас.
– Не утверждаю, что постиг все тайны, но у меня есть теория об ангелах. Когда-то они были везде – может, даже господствующей формой жизни. Существовало два вида людей: одни жили на земле, внешностью напоминали меня и биологически мало отличались от современных ройщиков; другие расширили свои возможности полетами и механизмами, которые открыли им ощущения, первому виду непостижимые. Может, каждый сам выбирал, стать ли ангелом или сохранить старую анатомию. А может, выбора и в помине не было. А упасть на землю и превратиться в простого человека считалось наказанием или карой. Ясно одно: даже если ангелы господствовали на небесах, даже если они имели смелость подниматься в безвоздушное пространство над атмосферой, большинство не уцелело на этапе формирования зон. В нашей зоне ангелам и сейчас не выжить, вот большинство и погибло, когда появились зоны. Лишь некоторым посчастливилось оказаться в зоне, годной для существ, которыми они стали. В общем, они благополучно выжили, по крайней мере уцелели, в то время как остальные камнями попадали с небес. Вот почему ангелы живут сейчас на Небесных Этажах – не из-за исключительного сочетания формы и функциональности, а по чистому везению.
– Очередная теория, – кивнул Кильон.
– Это больше чем теория. Во время странствий мы периодически контактируем с наземными торговцами, которые специализируются на древних артефактах. У меня особый интерес к старым костям – в качестве второго хобби я собираю скелеты упавших ангелов. Их обнаруживают во всех частях света. Кажется, они были везде, пока зоны не погубили бо́льшую их часть. – Рикассо остановился и хлебнул из бокала. – Извини, если тебе это слушать неприятно. Обидеть не хочу, я всего лишь интересуюсь прошлым нашего мира. Ангелы – часть загадки, поэтому я усердно изучаю их происхождение. Ничуть не меньше меня интересует происхождение Клинка, или Отдушины, или плотоборгов…
– Я знаю о вашем интересе к боргам, – проговорил Кильон.
– Неужели, доктор?
– Одного из них на моих глазах взяли в плен и посадили в клетку, потом в ящик специально для вас. Я видел, как его выгружали с «Репейницы».
– Тогда ты знаешь мои самые большие тайны. – Рикассо замялся и глянул на часы. Кильон подумал, что, враждебности вопреки, клиношников и ройщиков объединяют хотя бы часы. – Еще не поздно. Хочешь увидеть моих монстров?
– При условии, что они не высосут мне мозги.
– Это вряд ли, уверяю тебя. Сейчас они не опасны. Надеюсь даже, немного пользы принесут.
Они осушили бокалы и вышли из зала. Рикассо что-то шепнул охраннику, и их сопроводили в ту часть «Переливницы ивовой», которая Кильону была еще мало знакома. Пользуясь возможностью покрасоваться, Рикассо несся впереди. Они спустились на ярус ниже, к самому днищу гондолы, и зашагали по темным гулким складам, забитым колоннами ящиков, скрепленных найтовами. Если верить желтым наклейкам, в них хранились расходные материалы и запчасти. Отдельные ящики у дальних стен выглядели такими запыленными, словно их не открывали годами. Количество мертвого груза, который «Переливница» несла так легко, что о нем забыли, свидетельствовало о ее огромных размерах.
Наконец они подошли к помещению в самом хвосте гондолы, – по крайней мере, так показалось Кильону. Рикассо отпер массивным ключом бронированную дверь, за которой была еще одна.
– Осторожность не повредит, – заметил Рикассо, отперев вторую дверь. – Большого вреда они не наделают, даже если выберутся, но мне это выйдет боком.
– Я думал, вы тут главный.
– Так и есть, но у нас предостаточно недовольных, и они не упустят шанса меня свергнуть, – отозвался Рикассо и высоким голосом заканючил: – Он не выполняет свои обязанности. Тратит время на хобби. Не управляет Роем на совесть, а халтурит… И так далее. – Он фыркнул и продолжил нормальным голосом: – То, что я стараюсь ради Роя, им в голову не приходит.
Рикассо привел Кильона не то в воздушную тюрьму, не то в камеру пыток. Окон в помещении не было, висящие на цепи лампы испускали розоватый свет. Вдоль одной стены тянулись клетки, вдоль другой – скамьи, заваленные всевозможными инструментами, от чувствительных и точных до грубых и пугающих. Откуда-то доносился мерный рокот двигателя внутреннего сгорания. Над скамьями безостановочно вращались колеса, оси, провода. Резиновые приводные ремни несли энергию жаждущим ее устройствам и приборам.
– Моя лаборатория, – гордо объявил Рикассо, оглядевшись по сторонам. – Здесь я пытаюсь заниматься… тем, что называю наукой. – Он многозначительно замолчал, изучая реакцию Кильона. – Ты понимаешь смысл этого слова?
– Боюсь, нет.
– Если честно, я удивился бы, ответь ты иначе. В наши дни науку почти не упоминают.
Кильон скупо улыбнулся. Он успел украдкой взглянуть на клетки, и увиденное его обескуражило.
– Вам придется меня просветить.
– Доктор, мы занимаемся прикладной наукой. Все мы, доктор. Мы живем среди технологий, знаем, как они работают и, что не менее важно, как они не работают. Учим людей использовать технологии наилучшим образом. Мы применяем их в промышленных гильдиях и военных организациях, а некоторые – в больницах и моргах. И мы доверяем им целиком и полностью. По сути, мы способны восстановить и воссоздать любой предмет, от кремневого ружья до поршневого двигателя, электропоезда, телевизора, рентгеновского аппарата и энергопушки. Эти умения дают нам иллюзию компетентности. Только иллюзия – она и есть иллюзия. Отскреби слой поверхностных знаний – увидишь бездну невежества. Истинную суть технологий мы не понимаем. Так, балуемся ими, как игрушками.
– Вреда же они нам не приносят.
– Разумеется, иначе нас бы тут не было. Однако это лишь потому, что последние тысячелетия были стабильными и мы не подвергались испытаниям. Нам позволили расслабиться. Сейчас мир меняется, и мы понятия не имеем, почему это происходит и что с этим делать. Больше всего меня беспокоит, что времени маловато, наверстать упущенное будет сложно. Для того и нужна наука, – Рикассо обвел рукой лабораторию, – точнее, ничтожная, жалкая частичка науки, которую я способен продвигать в меру моих скромных сил.
– Боюсь, я так вас и не понял.
– Хочу разобраться в устройстве мира, доктор. Развинтить все винтики, снять элегантную оболочку, глянуть на мельтешение блестящих деталей, поковыряться в них и выяснить, есть поломка или нет. Потом хочу выяснить, сумеем ли мы наш мир наладить. Если не сумеем, удовольствуемся хотя бы тем, что поняли суть проблемы.
– Удовольствуемся собственным бессилием?
– Пока не попробуем, не поймем. – Рикассо провел рукой по разномастным стеклянным емкостям, по устройству из спиральных трубок, конических реторт и плотных фильтров. В сосуде-накопителе медленно, капля за каплей, собиралось что-то густое, прозрачное, смолистое. – Я никого не виню в слабом интересе к науке. На любопытстве далеко не уедешь, да еще зоны по рукам и ногам связывают. Каждое работающее устройство уже использовано в арсенале полезных приспособлений. Мы комбинируем их и так и эдак. Бесполезно рассуждать, что получилось бы, если бы зоны не мешали, ибо зоны есть, они ниспосланы свыше. По крайней мере, так кажется.
Обитатель одной из клеток зашевелился, явно настроенный агрессивно.
– Вы так не считаете.
– Зоны нестабильны, об этом нам известно. А вдруг они радикально, катастрофически нестабильны? Шторм уже принес на Клинок мрак и беды. Он уже поднял черепов в воздух и сделал наше существование куда опаснее, чем прежде. Все нынешние беды могут оказаться пустяком в сравнении с грядущими. Пока люди существуют практически на всей планете, только с чего так должно быть вечно? Вдруг Напасть расширится и поглотит территории, сегодня пригодные для жизни?
– Мы переселимся, – ответил Кильон.
– В один прекрасный день переселяться станет некуда. Что тогда? Сдаваться и погибать, как ангелы?
– Нет оснований полагать, что это случится в ближайшее время.
– Очень надеюсь, ты прав, доктор. Надеюсь каждым атомом своего существа, чем бы там ни были атомы. Только это не единственная опасность, грозящая нам. Даже если зоны останутся на месте, беды не миновать. Земля остывает, атмосфера разрежается, леса вымирают. И хоть зоны и штормы тут ни при чем, а шансы наши тают так же стремительно.
– Что вы предлагаете?
– Ничего. Пока ничего. – Рикассо двинулся к последней клетке слева. – Но работаю в этом направлении. Как ни крути, проблема сводится к зональной выносливости. Если зоны сдвинутся, нам нужно суметь вынести любые испытания. И если условия жизни на планете со временем ухудшатся, нужно научиться существовать без нее. – Рикассо что-то прочел у Кильона в глазах. – По-твоему, я шучу?
– Куда мы денемся, если откажемся от нашей планеты?
– Найдем другое место. Мы уже переселялись, переселимся снова. В Писании сказано, что однажды людей пустили за райские врата. За вратами теми несть числа садам, у каждого свое солнце и свой месяц. Это другие миры, доктор! Другие планеты вроде этой, наши соседки по космосу.
– Это лишь вольное толкование.
– По верованиям древнего наземного народа, Клинок был мостом или лестницей к звездам, пока не решили, что звезды не для нас. Легко смеяться над такими верованиями. Но что такое Клинок, если не высоченное строение, пронзающее атмосферу? Стоит он почти на экваторе, ты ведь в курсе?
– Ну да, в курсе, – ответил Кильон. – Но что с того?
– Вдруг это подсказка или полезный совет? Для того, чтобы построить космический туннель, сначала нужно…
– Что построить?! – Кильон едва не расхохотался.
– Доктор, ты же клиношник! Тебе известно, что Небесные Этажи – только начало. Клинок тянется и тянется, пронзая слои вакуума. Там никто не живет, следовательно, его назначение в другом. Кто сказал, что люди не влезали на самую вершину – или не поднимались туда на подъемнике, – чтобы попасть в портал между мирами?
– Как насчет здравого смысла?
Рикассо покачал головой, слегка разочарованный:
– Ты заложник своего времени, доктор, и не видишь будущего сквозь призму настоящего. Я тебя в этом не виню, сам когда-то был таким же. Нужно учиться видеть дальше. – Рикассо замолчал и улыбнулся. – Хватит рассуждать, я точно заболтался. Пора заняться чем-нибудь конкретным и практичным.
Он коснулся клетки, и ее обитатель вяло зашевелился, металл со звоном ударялся о металл, словно медленно разматывалась стальная цепь. Задних конечностей борга лишили, но он ловко передвигался и на передних, с синими когтями. Длинную конусообразную голову он повернул к Кильону. Борг следил за его движениями. Членистый металлический хвост мел по земле, виляя из стороны в сторону. От борга несло горелым маслом и гнилой плотью.
– Дать мозг мясо борг. Борг хотеть есть. Борг делать хорошие лекарства. Борг помогать.
– Не безопаснее убить его?
– Да, пожалуй. Но борги нужны мне и, вероятно, необходимы всем нам. Думаю, раньше, до появления зон, они были роботами, не исключено, что нашими рабами. Механическими работниками, служившими людям и ангелам. Очевидно, их наделили умом, чтобы не объяснять каждую мелочь. Самонастройке и самовосстановлению их тоже научили, чтобы они не ломались постоянно. Но вот появились зоны, часть роботов продолжила работать как прежде, часть сломалась, кто сразу, кто позднее, ибо угодила в зону, где сложные машины попросту не действуют. Еще какие-то оказались в пограничном состоянии. Они не сломались окончательно, хотя их схемы уже давали сбой. Вот они и приспособились. Они поняли, что их механизмы не отторгают органическую материю, и стали использовать ее взамен отказавших систем. Начали, думаю, с малого, но благодаря модификации борги выжили там, где другие машины не сумели, а людям пришлось солоно. Борги начали перестраиваться, пока не стали такими, какими мы видим их сегодня. Наполовину из механики, наполовину из плоти, которая вечно отмирает и гниет, поэтому им нужно ее восполнять. Так роботы стали плотоядными киборгами или плотоборгами.
– Только не говорите, что в этих мерзких существах сокрыто благо!
– Нельзя отрицать, что они стали мастерами химического синтеза, – отозвался Рикассо. – Если кормить их правильно, борги синтезируют любое вещество. Этим они и промышляют.
– Борги и черепам что-то готовили.
– Очевидно, какие-то антизональные, – заметил Рикассо. – Это им точно по силам. Однако сейчас нам нужно иное, нечто посильнее, с более продолжительным эффектом. Антизональные действуют недолго, да еще их нужно тщательно дозировать, ориентируясь на состояние пациента, зону и вектор смещения. Верно, доктор?
– Верно.
– Мы смирились с этим, потому что другого не знаем. Большинство из нас живет в определенной зоне. Границы мы порой пересекаем, но редко, чтобы осесть на новом месте. Антизональных хватает. Они позволили тебе покинуть Клинок, они позволяют Рою при необходимости странствовать по зонам, что случается нечасто, уверяю тебя. Зоны делят твой город, твой Клинок, на уровни. Экономика целиком зависит от того, что можно и что нельзя перенести из зоны в зону. Конечно, порой границы зон смещаются, но только представь невероятный, чудесный хаос, который воцарится, если люди освободятся от зон! Если люди смогут жить, где нравится, а не там, где угораздило родиться!
– Хотел бы я это увидеть, – протянул Кильон. – А вот попасть в гущу таких событий – не особенно.
– Хаос возникнет несомненно. Однако, по сути, я не об этом. Препарат, избавляющий от зональных ограничений, стал бы огромным подспорьем. Мир меняется и без смещения зон, а зоны мешают нам переселиться. Препарат этот нужен при любом раскладе.
– Не могу не согласиться. Однако, боюсь, такого препарата нет.
– Скоро появится. Над ним я здесь и работаю. Цель близка, доктор, завораживающе близка!
Кильон заметил, что в клетку тянется тонкая прозрачная трубка. Через металлическую грудную клетку борга она проникала в блестящую массу органов, поддерживающих жизнь полуорганического существа. Нечто бледное, водянистое поступало по трубке в стеклянную реторту и капало в фильтрующее устройство.
– Да вы их доите!
– Вроде того. Они выделяют секрет, я очищаю его и делаю анализы. Сейчас я на шестнадцатом тестовом образце под названием «сыворотка-шестнадцать». Получение полезного препарата – работа долгая, кропотливая. Боргам не хватает ума разработать молекулярную формулу состава, который нужно синтезировать, поэтому мы идем дорогой проб и ошибок, отсеивания и комбинирования. – Рикассо почесал седой затылок. – Тут нужно терпение и чтобы борги не кончались.
– И они… сотрудничают с вами?
– У них нет выбора. Если отказываются, я убиваю их, расчленяю и скармливаю другим боргам. Биомеханический каннибализм их не смущает.
– И все-таки…
– У боргов отлично развит инстинкт самосохранения. Им очень не хочется умирать. Я поддерживаю им жизнь, они вырабатывают мне препарат. Соглашение весьма разумное. Есть у них тайные мечты захватить корабль, надежды собрать полноценного борга из моих расчлененных пленников. Разумеется, мечтам этим сбыться не суждено.
Кильон поспешно отошел от клеток.
– А как вы тестируете препарат?
– В основном на крысах и на зебровых амадинах, хотя подойдет любой обладатель более-менее развитой нервной системы. Я о настоящих крысах, доктор, а не о жителях наземных поселений. Разумеется, подопытные должны быть из другой зоны, иначе они изначально слишком адаптированы и особой пользы не принесут. Одну контрольную группу я держу на обычных антизональных, второй вообще лекарств не даю, а на третьей испытываю сыворотку.
– И что?
– Результаты… Скажем так, вдохновляют. Да, есть еще над чем работать, но в успехе проекта я не сомневаюсь. Я надеюсь через двенадцать месяцев испытать сыворотку на людях, а через год – начать массовый выпуск и распространение готового продукта. Мне, конечно, понадобится больше боргов, но проблема вполне решаемая. Не зависящий от антизональных Рой сможет попасть куда угодно.
– Я готов вам помочь, – предложил Кильон. – Испытание образцов – дело наверняка хлопотное, и еще одна пара рук вам пригодится.
– Доктор, мы едва знакомы.
– Вы знакомы со мной достаточно, чтобы показывать лабораторию. Я хочу лишь немного облегчить ваше бремя. Медицине учить меня не придется.
– Да ты прямо рвешься!
– Конечно рвусь. Такие опыты помогут всей планете, а не только Рою.
– Согласен. В то же время для меня важна осторожность и строгий контроль. Такой препарат не только лекарство, но и оружие. Если до него доберутся черепа, их ничто не остановит.
– Может, они уже и черепами не будут, если получат доступ к препаратам, не превращающим их в полубезумных психов-убийц.
– Ты дал бы добро на такой эксперимент, а, доктор? – Судя по тону, ответа Рикассо не ждал. – Нет, сыворотку придется распространять с большой осторожностью. Это же степной пожар в химическом эквиваленте. Точнее, будет, когда я доберусь до производственной партии.
– Что случилось с предыдущими образцами?
– Просто не удались, – ответил Рикассо. – Не беспокойся о них.

Глава 16

Издали топливное хранилище напоминало унылое скопление ржавеющих стыковочных башен. На вид – настоящие небоскребы, с которых содрали стекло, хром и облицовку, оставив лишь железный скелет арматуры. Небоскребы возвышались над серой, истерзанной непогодой, усеянной валунами степью, практически лишенной растительности. Лишь несколько холмов поднималось из низин и прятало башни от далеких наблюдателей. Часть башен рухнула на невысокие здания и резервуары-накопители, часть кренилась так опасно, что подлетать к ним казалось полным безумием. Впрочем, капитанов-ройщиков это не остановило. Один за другим к хранилищу приближались тяжелые танкеры, двигатели гудели, сражаясь с ветром, пока корабли не состыковались с башнями. Для фиксации корабля в благоприятных условиях хватает проволочного троса. Здесь же башни страшно гнулись и качались под меняющимся весом, крепления отлетали, балки отскакивали, как ловко сброшенные карты. Техники сползли по стремянкам на землю к насосам и вентилям. Часть колонок проверили еще в прилет Аграфа, но большей частью не пользовались годами – они покрылись толстым слоем ржавчины и обледенели. Застучали молоты, завыли горелки – техники пытались реанимировать окаменевшие устройства. Топливо наконец потекло, но удручающе медленно, древние насосы едва поднимали его на танкеры. Корабли поменьше подлетели бы еще ближе, протиснувшись между башнями, но большим танкерам такое не под силу. Даже сейчас никто не знал ни сколько топлива осталось в накопителях, ни какая его часть безнадежно загрязнена. Не вызывало сомнений одно: в ближайшие несколько дней Рой никуда не летит. Эскорт все это время не дремал – корабли, годные к полету, патрулировали хранилище по периметру, высматривая на горизонте вражеский флот. Топливное хранилище – настоящий водопой, а водопои притягивают не только измученных жаждой, но и голодных.
Понятно, что в Рое царила нервозность. «Репейницу» еще не отремонтировали, и в патрулировании она не участвовала. Это и раздражало Куртану вместе с тем, что другим кораблем ей в этот период командовать не позволили. При каждой встрече Кильон чувствовал, что она устала ждать и злится. Аграф тоже временно оказался не у дел, то есть на борту «Переливницы ивовой»: в ремонте нуждался и его корабль. Куртане не терпелось вырваться из суеты Роя и снова взмыть в чистое небо, где ее слово – закон. Едва выдавалась свободная минута, она украдкой посматривала в ближайший иллюминатор, словно оценивая погодные условия.
Они оба нравились Кильону. Категоричный Аграф слепо верил в правоту ройских принципов, но ни крупицы враждебности по отношении к себе Кильон не чувствовал. Аграф недолюбливал клиношников, но, предрассудкам вопреки, исключения делал. В отсутствие Куртаны, Рикассо и Гамбезона он с удовольствием читал Кильону лекции на самые разные темы – от природы ночного свечения облаков на большой высоте до аэрокартографии и устройства навигационного гироскопа.
– Я хороший капитан, – однажды заявил он Кильону, – а Куртана еще лучше. Так есть, и так будет всегда. Я не расписываюсь в бесталанности. Просто она Куртана, а остальные – нет. На свете одна Богоматерь и только одна Куртана. Остальные – так, мелкие кочки. Не то чтобы я возносил ее на пьедестал, но… – Аграф улыбнулся.
– Дело в таланте или ее отец так хорошо научил?
– Поди разберись. Суть в том, что, когда за штурвалом Куртана, корабль слушается почти беспрекословно. Однажды ее вел я, в смысле «Репейницу», так она всю дорогу брыкалась. Нет, в итоге я ее приструнил, но больше грубой силой, чем умением. Потом Куртана сменила меня и успокоила корабль, словно норовистую лошадь. Тогда я понял: мне с ней в жизни не сравниться, – проговорил Аграф чуть ли не с облегчением, как человек, который не просто отказался от недостижимой цели, но осознал: ничего унизительного в этом нет.
– Я уверен: вздумай Куртана командовать вашим кораблем, ей тоже придется несладко, – сказал Кильон, желая утешить Аграфа.
– Об этом и речь. Я видел ее за штурвалом «Хохлатки ольховой», моего корабля. «Хохлатка» у меня не подарок, характер будь здоров. Куртана приструнила ее играючи, взяла и полетела. С управлением справилась хуже моего, но чуть-чуть. Она рождена летать, доктор. Рождена для небес, как ты сам. – Аграф покачал головой, удивленный и восхищенный. – Нам очень повезло с Куртаной. Очень повезло просто оказаться ее современниками.
– Не обидно проводить столько времени в разлуке?
– Мы потом наверстываем, – ответил Аграф и замялся.
Чувствовалось, капитан хочет что-то спросить, но не решается. Они стояли на балконе и наблюдали за выкачкой топлива с расстояния, которое казалось Кильону то достаточно безопасным, то рискованно близким. Задымленный воздух как будто ждал малейшей искры, ошибки, оплошности.
– А как насчет тебя, доктор? Был у тебя кто-нибудь на Клинке? – наконец спросил Аграф.
– Был когда-то.
– Не знал, что ангелы заводят любовников и что у вас вообще есть пол.
– Это непростой вопрос.
– Так я и думал.
– Пол у ангелов есть – мужской, женский и другие тоже. И органы размножения есть, выглядим мы по-разному – по крайней мере, для нас самих. Впрочем, различия столь невелики, что доктор из другой зоны способен их пропустить. Главное для нас… обтекаемость. Остальное додумайте сами.
Аграф неуверенно улыбнулся:
– Когда ты спустился на Неоновые Вершины…
– Я так мало отличался от людей, что прошел бы личный досмотр. Сейчас я в промежуточном состоянии. Вряд ли я снова стану полноценным ангелом, но однозначно буду выглядеть… странновато.
– А тот, другой ангел… Она была… То есть ангел был… женщиной?
– Ее звали Арувал. Я любил ее и в ангельской ипостаси, и когда нас обоих уподобили людям. Нас отправили к людям в составе одной разведгруппы. – Кильон сглотнул, почувствовав, что в горле внезапно пересохло. Внизу корабль расстыковывался с колонкой – так пчелы, собрав пыльцу, отлетают от цветка. – Арувал не знала всей правды о программе глубокого проникновения. Я тоже не знал. Мы думали: цель лишь доказать, что это возможно. Только наши хозяева хотели куда большего. Они собирались создать целую армию диверсантов, десантную группу, которая могла бы вторгнуться на Неоновые Вершины и на оставшуюся часть Клинка. Косметические модификации роли почти не играли. Главным была наша повышенная зональная выносливость.
– Арувал узнала об этом?
– Практически случайно. Двух других участников нашей группы в тайну посвятили. Арувал стала подозревать их, когда увидела, как они прячут медпрепараты и оружие, о которых мы ведать не ведали. Она поделилась опасениями со мной, но мы не могли действовать, не разобравшись в ситуации до конца. Тогда посвященные убили Арувал. Попытались выдать убийство за несчастный случай, и я, может, поверил бы им, если бы не подозрения Арувал. Но к тому времени я уже догадался, в чем дело.
– Как ее убили?
– Арувал и двое посвященных устроили вылазку. Один из наших препаратов испортился, понадобилось восполнить запасы. К счастью, препарат был простой, на Неоновых Вершинах продавали аналог. Они втроем проникли на фармацевтический склад Второго округа, а я ждал в безопасном месте. Видите ли, я, как медик, активно участвовал в разработке программы глубокого проникновения, сотрудничал с другими докторами, программистами, фармацевтами. Я знал, как именно нас модифицировали и как поддерживать жизнеспособность таких особей. И следил за состоянием членов группы – за собственным, конечно, тоже – и корректировал медикаментозный режим. – Кильон судорожно вдохнул холодный, отравленный дымом воздух. – В общем, Арувал столкнули в лифтовую шахту склада. Те двое соврали, что нарвались на охрану, – мол, пришлось разбегаться и Арувал спутала шахту со служебным выходом. Они планировали вернуться днем позже, забрать труп или поджечь склад – что угодно, только бы Арувал не попала к патологоанатому. Но я-то знал правду. Еще знал, что, если помогу уничтожить ее труп, стану следующим. Посвященные решили внедриться по-настоящему глубоко, а я превратился в обузу. Той ночью я объявил, что хочу скорректировать небольшой дисбаланс в их медикаментозном режиме. И они, как всегда, подчинились. О моих подозрениях они понятия не имели. Если вам это кажется странным, учтите то, что лица-то у нас чужие, родились-то мы с другими. Да, мимикой овладели, а вот читать ее не научились, так же как слышать фальшь в голосах друг друга. Лгать было проще, чем вы думаете.
Кильон уставился себе на руки: обтянутые перчатками пальцы впились в поручень. И, помолчав, закончил рассказ:
– Я убил своих спутников. Приготовил и ввел им смертельную дозу препарата. Смерть им выпала нелегкая.
– У тебя не было выбора.
– Когда препарат начал действовать, это значения не имело.
– А потом?
– Я решил замести следы преступлений – и своего, и посвященных. Получилось лишь отчасти. Меня выследил человек, хороший человек, полицейский. Он догадался, что произошло как минимум одно убийство. Что междусобойчик ангельский, он знать не мог и расследовал дело с упрямой решимостью. В итоге он вышел на меня. Полицейского звали Фрей.
– Видимо, тебя он не сдал.
– Мы с ним договорились. Я все гадал, предаст Фрей меня или нет, но он не предал. С Клинка я бежал не по его вине. Если бы не его помощь, я бы погиб уже при попытке побега. Так что ненависти ни ко всем людям в целом, ни к кому-либо конкретному у меня нет.
– Наверное, ты беспокоишься и за Фрея, и за других клиношников.
– Да, беспокоюсь.
– Они, скорее всего, провели специальные мероприятия чрезвычайной ситуации. Клинок не Рой, но и там наверняка есть органы власти, комитеты и аварийные планы.
– Непохоже, чтобы после моего побега на Клинке внедрялись аварийные планы. Скорее, похоже, что город при последнем издыхании.
– Тогда тебе повезло, ты вовремя выбрался. И Мероке тоже.
– Как ни странно, везучим я себя не чувствую. – Кильон придержал пилотку, которую грозил сорвать шальной ветер. День ото дня пилотка становилась все свободнее: у него сжимался череп. – Вряд ли я первый ссыльный, который чувствует себя предателем, и вряд ли стану последним.
– Летит, – тихо проговорил Аграф, словно в ответ на слова Кильона.
– Что, простите?
– Летит, – повторил Аграф, показывая Кильону почти невидимую точку на горизонте.
– Ройский корабль?
– Ну разумеется, – ответил Аграф обиженно. – Он же не подбит.

К топливному хранилищу приближалась «Крушинница». Она привезла новости. К предыдущему месту сбора она попала через день после отлета Роя и сейчас нагнала остальных. В кратере оставили аэростат с зашифрованным посланием, извещающим «Крушинницу» о планах Роя.
Как и другие возвращающиеся дозорные, «Крушинница» побывала в ближнем бою. Оболочка, гондола и поверхности органов управления были испещрены отверстиями от пуль и снарядов. Половину хвостового оперения оторвало с мясом. Одного двигателя «Крушинница» лишилась и, чтобы попасть к месту сбора, безжалостно эксплуатировала остальные. Ранения и болезни вымотали экипаж, унесли жизни капитана, старшего помощника и многих авиаторов. Лишь длительный ремонт вернет «Крушинницу» в рабочее состояние, если ее не спишут в утиль, не переработают, а имя не отдадут другому кораблю, получше или хотя бы поновее.
Впрочем, все это казалось неважным в сравнении с информацией, которую привезла «Крушинница».
Разведданные состояли из двух частей. Во-первых, они содержали уточненную информацию о новых границах зон. «Крушинница» осмотрела изменившиеся границы на протяжении нескольких тысяч лиг и отметила, что годные для жизни области расширились и заняли чуть ли не полностью территорию Напасти. Многое выяснить не удалось, карты мира потеряли актуальность, однако уже составлялись новые. Картографы Роя чертили новые границы: сплошной линией – если вопросов не возникало, пунктиром – если сомневались, и точками – если лишь строили догадки. Штриховка и цветовая градация отображали вероятное состояние каждой зоны, символы – что там работает, а что – нет.
Но самым важным было то, что «Крушинница» перехватила телеграфное сообщение. Далеко на восток от нынешнего места дислокации Роя сигнальная цепь возобновила работу или просто не прекращала передавать сообщения. Сигнальщики с Девятой Радиальной отбивались от черепов – по крайней мере, пока. Множество ретрансляционных станций бездействовали, но при благоприятных погодных условиях сообщения пролетают в два раза больше обычного расстояния. То есть станции хоть не в обычном режиме, но работали, и новости, пусть даже сбивчивые и разрозненные, по цепи передавали. После шторма направление передачи диаметрально изменилось – сейчас сообщения текли прочь от Клинка. Даже если бы сообщения не поддавались расшифровке, это означало, что на Клинке кто-то жив и очень хочет связаться с внешним миром.
Однако новости расшифровывались и совершенно не радовали. Как и подозревал Кильон, Клинок бился в агонии. Утешало лишь то, что он еще не умер.
Клиношные зоны резко сместились, сделав прежние районы и реалии пережитками. Говорить о различиях между Пароградом и Неоновыми Вершинами стало бессмысленно. Пароград раздвинулся как вверх, так и вниз и теперь занимал куда больше пространства на Клинке. Неоновые Вершины и Схемоград сжались. То, что называлось Небесными Этажами, растянулось до предела, истертые края уползли еще дальше. Конеград раскололся, то есть вокруг него не осталось пояса низкого технологического уровня, не осталось эффективного барьера для механизированного вторжения. Уже сообщалось о черепах, которые собирались у стилобата и устраивали рейды на нижние уровни – на первый и на второй витки спирали. По той же причине ангелы, или существа, очень похожие на ангелов, спускались ниже привычного уровня – ниже Небесных Этажей. Ангелы вторгались в зоны, прежде для себя неподходящие. Вторгались и не гибли.
Свет, энергоснабжение, бытовые условия, транспорт – ничего этого на Клинке не осталось. Все системы, приспособленные под конкретную зону, больше не работали. Вот почему ангелы спускались: Небесные Этажи погрузились во мрак – погасли и мерцающие символы бесконечных, захватывающих дух вычислений. На бывших Неоновых Вершинах бесшумно дымились электрогенераторы, трассовые машины и фуникулеры замерли, казалось, навсегда. Тепловые станции нижних уровней могли бы работать, но растопки не осталось, а персонал выкосило сильнейшее зональное недомогание. При таких обстоятельствах не верилось, что спецмероприятия проводятся полноценно. Даже если антизональные хранятся на засекреченных складах, четко провести их раздачу практически невозможно. Ответственные за антиаварийные действия сами пострадали от шторма. Из пунктов организованного распространения медикаментов больницы и клиники превратились в промозглые, полные страха приюты, полные умирающих, безумных, паникующих. Персонал и пациенты там не слишком отличались друг от друга. Неудивительно, что драгоценные запасы активно разворовывались. Ни в одной из бывших зон не работали ни органы управления, ни полиция, не действовали законы военного времени. В этом вакууме власти преступные элементы растаскивали все, что можно, и рвались к лидерству, пусть даже к местному, непрочному и недолгому. Они захватывали топливо и антизональные. Никто не представлял, когда кончатся лекарства и зональное недомогание одержит неминуемую победу. В зависимости от ряда малоизвестных факторов Клинок мог протянуть от нескольких недель до нескольких месяцев. Следующую зиму ему не увидеть почти наверняка.
Рано или поздно Девятая Радиальная падет. И передавать сигналы клиношных станций станет некому. До наступления этого момента оставался единственный рациональный выход, хотя, может, и бессмысленный. Крик в равнодушную тишину, отречение от многовековой независимости, – как ни назови этот шаг, сделать его стоило.
Итак, впервые за время своего существования Клинок звал на помощь.

В тот же день, когда откачка топлива еще не закончилась, Кильона вызвали в зал к Рикассо. Кильон уже справлялся о Мероке и обрадовался, услышав, что ей лучше, но огорчился, когда сказали, что она по-прежнему не желает его видеть. Обычно они с Рикассо встречались позднее, и он гадал, что хочет обсудить лидер Роя. Вариантов было много, Кильон с волнением обдумывал вопросы, которые ожидал от Рикассо. Атмосфера, царившая в зале, восстановлению спокойствия явно не благоприятствовала. Лидер Роя стоял у своего любимого окна, но его дородная фигура выглядела непривычно напряженной. Видимо, «Крушинница» привезла и другие новости, настолько удручающие и беспросветные, что делиться ими можно лишь на таком уровне – с людьми, одним секретом уже связанными. Потом Кильон увидел в зале Куртану, Аграфа, доктора Гамбезона, коммандера Спату и Мероку, которой явно не улыбалось сидеть ближе чем в десяти пядях от него, и подумал, что «Крушинница» тут ни при чем.
– Садись, доктор, – не обернувшись, велел Рикассо.
За окном сгущались сумерки, корабли все собирались у «кормушек», только теперь это стало опаснее, чем днем. К тому же с северо-запада наползал густой туман, протягивая к окрестным холмам молочно-белые щупальцы. Скоро плотное марево накроет хранилище. Впрочем, если настроение Рикассо и объяснялось этим, то лишь отчасти.
– В чем дело? – спросил Кильон, устраиваясь в привычном кресле.
Оно показалось ему неудобнее прежнего, хотя мебель не переставили.
– Нам известно про девочку, – объявил доктор Гамбезон. – Про отметину у нее на затылке. А также про то, что эта отметина означает.
– Девочка – тектомант, – медленно, по слогам произнес Рикассо.
– Следует ли понимать так, что именно эту тайну вы стремились сохранить? – продолжал Гамбезон. – Так старались, что рискнули жизнью – вызвали огонь на себя, раскрыв нам свою сущность?
– Про девочку я ничего не знаю, – ответил Кильон.
Спата встал и подошел к Кильону так близко, что тот почувствовал тепло его дыхания.
– Опустим эту часть, ладно? Давай закончим игру в наивное незнание, пока жареным не запахло. Ты осматривал мать и дочь, Кильон. И не мог не увидеть отметину или не понять ее значение.
– Видел он отметину, – вмешалась Мерока, заговорив впервые с тех пор, как вошел Кильон. – Он просто не всполошился из-за нее, в отличие от вас, тупые идиоты.
На лице Спаты мелькнуло подобие улыбки.
– Зачем же он скрыл ее от нас?
– Потому что знал, как вы отреагируете. – Невзирая на повязки, Мерока сжала кулаки и заняла боевую стойку, будто собралась драться и одолеть любого, кому хватит глупости заглянуть ей в глаза. – Из-за вас, уроды, я на пулю нарвалась. Ваш поганый аэростатик защищала. Но я по-прежнему считаю вас суеверными, двуличными тупицами. И пушки у вас, и умные гироскопы, а вы при виде родимого пятнышка готовы со страху обделаться. Я с Мясником сейчас почти не разговариваю, считаю лживым предателем, но хочу отдать ему должное: вас он знает лучше, чем вы сами себя знаете. Девчонку он защищал, потому что не верит в колдовскую белиберду. Он чувствовал, что вы не сдержитесь, и ужаснулся, представив, что вы с ней сотворите.
– Ну, не такие уж мы невежды, – отозвалась Куртана. – И, на секундочку, у нас не аэростаты, а дирижабли.
– Как угодно, мисс Небесная Принцесса. Но я вижу только уйму перепуганных суетливых ройщиков.
С царственной неспешностью Рикассо наконец отвернулся от окна.
– Так ты, Мерока, в тектомантов не веришь?
– А ты?
– Я не верю. – Рикассо выдержал эффектную паузу. – Ни во что не верю. Я задаю вопросы. И сомневаюсь. Сомневаюсь периодически и постоянно. Это называется научным мышлением.
– Надеюсь, сам-то ты понимаешь, что за чушь несешь, – потому что я не понимаю.
– Я и не жду понимания, дорогуша. Мир не благоприятствует научному мышлению. Однако он меняется, значит нужно и нам меняться. По крайней мере, тем, кто в состоянии.
– Это не ответ на мой вопрос о тектомантах, – заявила Мерока.
– Тектомант девочка или нет, в Рое она остаться не может, – заявил Спата. – Она станет дестабилизирующим элементом.
– Разве не я дестабилизирующий элемент? – удивился Кильон. – Или теперь вы нас троих планируете за борт выбросить?
– Скажи им, Мясник, – потребовала Мерока. – Объясни, что девчонка безобидна и бояться им нечего.
– Дело не в том, безобидна она или нет, – проговорил Спата.
Кильон посмотрел на Рикассо, пытаясь связать воедино все, что успел о нем узнать. В голове крутились обрывки бесед, впечатления о его подлинной сути, проглядывающей из-под бахвальства и политической бравады. Рикассо опасался влияния Нимчи на Рой, но ведь человек он любопытный, не склонный отказываться от интересной загадки. По крайней мере, Кильон надеялся на это. В руки Рикассо он отдавал не только свою судьбу.
– Нимча не безобидна, – проговорил Кильон. – Отнюдь не безобидна.
– Мясник! – прошипела Мерока. – Подумай хорошенько, чем это чревато.
– Это правда. Извини, Мерока, но иначе нельзя. Они должны понимать, в чем тут дело. Нимча – источник перемен. Из этого не следует, что она зло или даже разрушительная сила. Но она и не обычное дитя, каким кажется. Она нечто больше, чем любой из нас, больше, чем Рой или Клинок. По-моему, сейчас в мире нет никого важнее Нимчи, и они должны это узнать.
Рикассо набрал в грудь побольше воздуха:
– Ну, доктор, по-моему, ты в кои веки ничего не скрываешь.
– Нет, не скрываю.
– Вопрос в том, почему ты не выложил все это, прежде чем подняться на борт?
Кильон оглядел всех присутствующих. Во взгляде Куртаны читалась то ли враждебность, то ли восхищение. Аграфа происходящее забавляло: казалось, он с трудом сдерживает смех. Неумолимый Спата застыл с непроницаемым лицом. В глазах Мероки по-прежнему горела ненависть. Кильон чувствовал, что, останься они наедине, она постаралась бы вцепиться ему в глотку.
– Вам лучше было не знать, кто такая Нимча. На это я и уповал. Вместе с Мерокой и Калис я надеялся скрыть от вас ее сущность, но шансов у нас не было. Калис очень отважная… Мы просто не могли ее подвести. Не могли, пока существовала альтернатива. Теперь ее, увы, больше нет. Если внушить вам, что Нимча – просто девочка с интересной отметиной, что она похожа на тектоманта, а на самом деле им не является, у вас появится веская причина от нее избавиться.
– Не понимаю, почему бы Нимче не остаться на «Переливнице»? – сказала Куртана. – Кто она такая, за пределами этого зала никто не знает. И не узнает в будущем.
– Получится так же, как со мной, – проговорил Кильон. – Мою сущность в секрете сохранить не удалось. Вопреки вашим стараниям слухи разнеслись по «Репейнице» сразу после стыковки. Сейчас, наверное, тысячи ройщиков знают, кто я такой. Если не удалось сохранить этот секрет, есть ли шансы у Нимчи?
Куртана покачала головой:
– Мы бы что-нибудь придумали. Тем более – разве ты не уговариваешь нас оставить Нимчу в Рое?
– Да, но на других условиях. Не как пленницу, а как объект защиты. Пленных бросают на съедение волкам, когда провизия кончается, или на самосуд толпы, чтобы ее умиротворить.
– Мы действуем немного иначе, – ухмыльнулась Куртана.
– У каждого свои рамки. Но если я сумею убедить вас, что Нимча важнее любых предрассудков, может, удастся ее защитить. – Кильон посмотрел на Рикассо, гадая, верно ли его оценил. – Мы защитим ее?
– Признаюсь, доктор, ты меня заинтриговал. Но не хватает одной мелочи.
– Какой же? – спросил Кильон.
– Объективного доказательства. Веского подтверждения того, что это впрямь не родимое пятно. Пусть девочка сдвинет зоны, тогда я ею заинтересуюсь. – Рикассо устало пожал плечами, словно тектоманты встречались ему на каждом шагу. – Без доказательств она для меня лишь пассажирка, так что извини.
Кильон повернулся к Мероке:
– Ты была там. И знаешь, что случилось.
Мерока зло посмотрела на него. Ее взгляд обжигал ненавистью – и не за то, что он сделал, а за то, кого он олицетворял.
– Кильон прав, – ядовито процедила она. – В девчонке что-то есть.
– Они были сообщниками, когда попались нам, – напомнил Спата. – То, что Мерока с ним сейчас согласна, ничего не доказывает.
– Я представлю вам доказательства, – пообещал Кильон лидеру Роя. – Позвольте мне поговорить с Калис и Нимчей. Не уверен, что девочка в силах вызвать полноценный зональный сдвиг, но, если всколыхнет зоны, как в момент, когда нас едва не убили борги, вы это почувствуете. Мы все почувствуем.
Рикассо снова повернулся к окну. Туман уже обволакивал внешнюю часть Роя, превращая корабли в серые пятна. Скоро они станут неотличимы от облаков и друг от друга.
– Думаю, стоит попробовать, – проговорил он.

Глава 17

Свободы – в нынешнем ее проявлении – Кильона не лишили, что вызвало у него удивление, благодарность и подозрение в равных пропорциях. Не брать его под стражу решили с подачи Спаты, что у Кильона в голове не укладывалось. Ему по-прежнему позволяли находиться в определенной части «Переливницы ивовой», помогать Гамбезону, навещать Калис и Нимчу. Разумеется, мать и дочь знали о случившемся, правда только в общих чертах. Гамбезон осматривал Нимчу и, обнаружив отметину, не сдержал удивления. Калис не сказала ничего лишнего, хотя в глубине души сознавала: молчание сейчас ничего не изменит. Стараясь ее успокоить, Кильон заверил, что они с Нимчей в безопасности, но сам чувствовал, как неискренне звучат его слова. В безопасности он уверен не был и сомневался даже в том, не зря ли открыл правду Рикассо.
– Ты поступил, как счел нужным, – утешала Калис. Кильон понимал, что это он должен ее утешать, и еще сильнее мучился чувством вины. – Не кори себя. Рано или поздно они узнали бы правду. Люди всегда узнают. Поэтому мы нигде не задерживаемся.
– Я тебя подвел.
Калис сжала руку Кильона, тонкую и, как ни странно, более женственную, чем у нее самой. Ему казалось, что, если дернется, она кости ему переломает.
– Ты не виноват.
– По-моему, Рикассо нам друг. И Куртана, и Аграф, и Гамбезон, хотя они менее влиятельны, чем Рикассо.
– Я Рикассо еще не видела.
– Обязательно увидишь. Рикассо – человек любопытный; надеюсь, это нам поможет. Нимча уже его заинтересовала. Осталось лишь окончательно склонить чашу весов в нашу сторону, убедив Рикассо, что мы не ошибаемся насчет Нимчи. Тогда он защитит ее от всех и от всего на свете.
– Ты доверяешь ему?
– Я мало с ним знаком. Человек, которому я совершенно не доверяю, в Рое тоже есть, и это не Рикассо. Пожалуй, Рикассо стоит довериться. Думаю, намерения у него благие и Нимчу он не обидит. – Тут Кильон почувствовал, что Нимча смотрит на него во все глаза, выжидающе и испуганно, как на сверток, в котором не то подарок, не то бомба. – Рикассо знает, кто я такой, и не сделал мне ничего плохого. Конечно, гарантии не ахти какие, но ничего лучше у меня нет.
– А тот, кому ты не доверяешь, что он за человек?
– Его я тоже плохо знаю. Было бы очень здорово, если бы он интересовался не вами, а только мной. Ему что-то нужно, но что именно, я пока не понял.
– Будь осторожен, – велела Калис.

За порогом каюты Кильон увидел Мероку: та появилась в конце узкого, обшитого деревом коридора. Оба замерли как вкопанные. Кильон поднял руки – не трогай, мол.
– Я просто навещал их.
– Мясник, ты не должен передо мной отчитываться.
Девушка была в наброшенной на плечи тяжелой куртке, которую авиаторы носят вне гондолы. В руках она держала стопку книг.
– Тебе не понравилось то, что я наговорил в зале.
– С чего ты решил, что читаешь мои мысли?
– Казалось, тебе не терпится меня придушить. Я не виню тебя: представляю, как шокировали мои откровения. Но у меня не осталось выбора. Ты это, надеюсь, понимаешь?
Мерока переложила несколько книг из одной руки в другую. Кильон увидел яркие обложки, как и у тех, которые он уже листал.
– Мне следовало дать Рикассо повод защищать Нимчу. Он единственный отделяет нас от самосуда толпы. Видела ведь, что творит Спата! По-твоему, пусть лучше он решает судьбу девочки?
– Однако авантюра получилась еще та.
– Я очень хотел заранее обсудить все с тобой, но… – Кильон саркастически улыбнулся. – Сейчас мы хоть разговариваем. Это шаг вперед, да?
– По-прежнему у нас с тобой уже не будет. На случай, если ты надеешься.
Мерока приблизилась к нему настолько, что могла коснуться. Кильон не шелохнулся.
– Ненависть ко мне наверняка отнимает много сил. Может, разумнее направить ее в другое русло?
– Меня и это русло устраивает.
– Следовало бы ненавидеть тебя в ответ, но я не испытываю ненависти. Я по-прежнему благодарен тебе за то, что ты помогла мне сбежать. Разве это не вносит дисбаланс в наши отношения?
– Я много кого ненавижу и плевать хотела на то, ненавидят ли меня в ответ. – Мерока протиснулась было мимо него, но уронила несколько книг на пол. – Черт, Мясник! – выругалась она.
Кильон опустился на колени, собирая рассыпавшиеся книги. Некоторые из них раскрылись. Они мало отличались от тех, что он видел: красочные, посвященные самолетам иллюстрации плюс несколько строк примитивного текста – сказки о чудесах и приключениях в воздушных королевствах.
– Куда ты их несешь? – спросил Кильон.
Девушка вырвала у него книги и пристроила их сверху на стопку, которую несла.
– Матери с дочерью.
– Смысла нет. Калис, похоже, неграмотная, а Нимча еще не научилась читать. Ройский для них не родной язык.
– Знаю.
– Тогда зачем…
– Кто-то же должен. От тебя помощи не дождешься.
Мерока протиснулась мимо него, открыла дверь и исчезла в каюте, захлопнув дверь перед носом Кильона.

За ночь туман окончательно окутал Рой, словно ватной оболочкой. Ветер стих, что немного упростило зависание, но теперь корабли могли столкнуться с колонками или между собой. Небольшое возгорание уже возникло из-за фрикционной искры, когда выносной кронштейн корабля чиркнул по опоре колонки. Пожар быстро потушили, но как снять напряжение, возникшее между взвинченными капитанами и авиаторами? Хотелось и секретное хранилище защитить, и не попасться мародерам; положение-то уязвимое – вот ройщики и стремились заправиться поскорее. Единственным плюсом Кильон считал относительную чистоту топлива и воистину огромные его запасы.
Корабли охраны несли постоянную вахту, что из-за плохой видимости стало куда сложнее. Они двигались практически вслепую, направление и скорость регулировали, ориентируясь на гироскопы и мелькающие наземные ориентиры. Пару раз из туманной дали доносились артиллерийские залпы. Кильон не знал, учения это или обстрел едва различимого врага. Однажды «Киноварь» пала жертвой неведомой ошибки в управлении – и на крейсерской скорости влетела из клубящегося белого марева в самое сердце Роя. Лишь благодаря молниеносному изменению курса и реверсированию тяги она не протаранила два зависших танкера. Кильон понимал, что от неминуемого пожара пострадали бы десятки кораблей-соседей, включая «Переливницу ивовую». После ЧП напряжение еще усилилось. Кильон гадал, последуют ли дисциплинарное расследование, трибунал, порка, хождение по балке и еще более изощренные формы казни с использованием пропеллеров, крюков или проводки системы управления.
Стоя на балконе, он наслаждался или делал вид, что наслаждается, сигаретой – она была ройская, с привкусом машинного масла, но, подобно сестрам-клиношницам, успокаивала, – когда рядом появился Спата.
– В такой чудесный день только туманом любоваться, да, доктор? Или у тебя что-то другое на уме?
Кильон потушил пальцами окурок и спрятал в карман. Бог знает, что в такой ситуации может натворить одна-единственная искра.
– Спата, я вас ждал. Полагаю, хотите взять меня под стражу?
– Тебе разве свобода не по душе?
– По душе, но я гадаю, в чем подвох. Я лгал о Нимче. Скрывал информацию, стратегически важную для Роя. Разве за это меня не следует снова взять под стражу?
– Ты доходчиво разъяснил свою позицию. Девчонку следовало защитить, на твоем месте я поступил бы именно так. Когда прижали к стенке, ты поступил правильно, то есть признался.
– Это было не признание.
– Хоть как называй. – Спата вдохнул свежий прохладный воздух. – Главное, ты, доктор, человек здравомыслящий. Правильно делаешь, что девочку защищаешь.
– Теперь Нимча в руках Роя, а не моих.
– Почти. – Спата замолчал, глядя на силуэты соседних кораблей, то выступающие из тумана, то снова погружающиеся в него, как скалы – в море.
Даже гул двигателей казался Кильону тише и глуше обычного.
– Знаешь, Рикассо к тебе привязался, – добавил Спата. – Считает тебя интересным и как знакомого, и просто как диковинку. Ты идеальный гость к обеду: и на нас не похож, и загадочный.
– Что ж, рад, что пригодился.
– Рикассо – человек неплохой. В прошлом он верно служил Рою, с этим не поспоришь. Но времена изменились, а он не поведет нас на черепов. Предпочитает валять дурака в лаборатории, выжимает из боргов ту драгоценную сыворотку. Но сейчас, доктор, нам нужно другое. – В углу рта у Спаты вдруг прорезалась морщинка, нарушившая его безмятежный вид. – Сейчас нужны решительные действия. Прислушайся к кораблям, доктор. Слышишь звуки единства?
– Я слышу корабли.
– Это почти две дюжины капитанов, готовых действовать в интересах Роя. «Революция» – слово чересчур сильное. Я не назвал бы это даже переворотом или бунтом. Не будет ни крови, ни казней. Скорее уж, естественный переход власти, но лучше рано, чем поздно. На чьей стороне окажешься ты, вот в чем вопрос.
– Если за вас двадцать с лишним капитанов, то решение я уже принял.
– Лавину вызвать несложно. Ты прав: двадцать несогласных во главе с капитаном «Тонкопряда» – это мало. Но куда больше капитанов поддерживают Рикассо, испытывая ностальгию по старым временам. Как почуют, куда дует ветер, вмиг взгляды изменят. Их примеру последуют другие. Потом мы отправимся бить черепов. Наконец-то сведем с ними счеты, пока есть снаряды и огнесок.
– Иначе говоря, вы хотите крови, в то время как Рикассо старается помочь людям. Что же вы не убили его, и гора с плеч?.. – Кильон осекся, внезапно сообразив, в чем дело. – Погодите, кажется, понял. Вы хотите, чтобы я его убил, верно?
– Нет, доктор, ты неверно понимаешь наши методы. Устранение Рикассо не даст нам почти ничего. Он в курсе, поэтому так легкомысленно относится к собственной безопасности. Во-первых, устранение нужно планировать предельно аккуратно, чтобы не было похоже на нападение или расправу. Во-вторых, мы рискуем вызвать лишнюю симпатию к нему. Если убьем его или раним, то усугубим собственное положение. Поэтому нет, я не хочу, чтобы ты его убивал. – Спата выдержал эффектную паузу и добавил: – Но кое-что ты для нас сделать можешь.
– С чего вы решили, что я стану вам помогать?
Начальник охраны придвинулся ближе, словно закадычный друг, решивший пооткровенничать:
– Буду максимально прямолинеен. Я знаю правду о тебе и девчонке, которая пока известна немногим. Но ситуация может измениться. Слово здесь, слово там – и новость о том, кто такая девчонка, облетит Рой быстрее сигнала гелиографа. Если тебе невдомек – гостям редко такое рассказывают, – история Роя не только игры котят в лунном свете. Случались и волнения. Перевороты. Страшные, кровавые мятежи. Корабли – единственное, что у нас постоянно. Во времена кризисов – а спровоцировать их проще, чем тебе кажется, – власть может быстро очутиться в руках толпы. Сам видел, как получилось на твоем драгоценном Клинке. Головорезы тут же из всех щелей выползают.
– А вы, значит, еще не выползли.
– Оцени реально свое положение, доктор. Да, Куртана и Рикассо хорошо с тобой обращаются. Но фактически ты до сих пор пленный, хоть и с огромными привилегиями. Сомневаешься во мне – попроси разрешения покинуть Рой. Посмотрим, далеко ли убежишь.
– У меня нет желания покинуть Рой.
– Я лишь о том, что этим людям ты ничем не обязан. Спас тебя Рой, а не лично Куртана. Она только выполняла свою работу.
– Вот и мне хотелось бы продолжить свою.
– Ты продолжишь. Продолжишь и после изменения структуры власти, если сейчас сыграешь правильно. Если нет, придется считать тебя идеологически ангажированным… Ну и я, конечно, не смогу тебе гарантировать безопасность после того, как твоя сущность и сущность девчонки станут общеизвестны.
– Интересно, кто это устроит? – вздохнул Кильон, понимая, что выбора нет и нужно смириться. – Объясните, что я должен делать.
– Ничего ужасного. У Рикассо есть один документ, очень нас интересующий. Это синий блокнот с кожаным корешком. Рикассо хранит его на полке под столиком, где сам с собой играет в шашки. Мы думаем, что в нем записи, касающиеся опытов, которые он лично ставит над боргами, записи куда правдивее и точнее тех, что представлены на суд общественности.
– Вы надеетесь, что эти записи его дискредитируют?
– Они покажут, по его собственному выражению, продолжительную неэффективность его опытов. Дальше пусть граждане решают сами.
– Раз знаете про блокнот, почему просто не возьмете его?
– Потому что в присутствии Рикассо к нему не подберешься, а в отсутствии Рикассо доступа в зал у нас нет.
– Замки взламывать умеете?
– Слишком много мер предосторожности, доктор. Рикассо – слюнтяй, но не дурак. А ты его новый друг. Вы уединяетесь в зале, беседуете. Наверняка он спиной к тебе поворачивается.
Кильону вспомнились долгие речи, которые Рикассо произносил, глядя в окно или готовя напитки.
– Я не стану губить его исследования. Если записи в блокноте настоящие, им нет цены.
– У Рикассо наверняка есть копия. К тому же мы не собираемся рвать или жечь документ, который его изобличает. Блокнот перейдет в собственность Роя. Когда новый режим установится окончательно, его получишь ты – почему бы и нет? – чтобы при желании продолжить опыты Рикассо.
– Я так не поступлю, – отрезал Кильон. – Не смогу. Даже если бы захотел и получил возможность, незаметно для Рикассо мне блокнот из зала не вынести.
– Ну, тут ты не прав. Мы с тобой непременно найдем варианты. – Спата похлопал Кильона по спине, по ложбинке между крылопочками. – Чудесно поболтали, доктор. Разумеется, о нашей беседе никому ни слова. Проговоришься – я непременно узнаю.
Кильон посмотрел Спате вслед, потом снова уставился на туман – на древние силуэты, которые едва в нем просматривались.

Рикассо наклонился над столом и долил Кильону напиток из графина, украшенного резьбой – воздушными кораблями и гигантскими вздымающимися облаками. Дело было вечером, они только что поужинали вместе с Куртаной, Аграфом и Гамбезоном. Мерока либо не получила приглашения на ужин, либо не приняла его. Второй вариант казался Кильону вероятнее.
Беседы за столом получились краткими и пустыми, словно важных тем предпочитали не касаться. Тому немало способствовали адъютанты, которые непрестанно являлись в зал и шепотом сообщали Рикассо свежие разведданные. Разговору мешало и минутное замешательство, заметное лишь по колыханию напитка в его бокале, с которым лидер Роя, затаив дыхание, внимал очередной порции новостей о погоде, топливе и легковоспламеняющихся летучих гигантах. Когда адъютанты удалялись, Рикассо старательно нащупывал нить беседы.
Поводов для тревоги хватало. На закате корабль охраны вернулся с сообщением о чужом корабле, таившимся в тридцати пяти лигах от топливного хранилища. Корабль появился в поле зрения всего лишь на несколько секунд, когда рассеялся туман, но чужака заметили сразу несколько наблюдателей, и сомнений о его принадлежности не осталось: летающий объект соответствовал всем характеристикам рейдера черепов. Под устрашающе вычурными украшениями еще узнавался «Сатир семеле», ройский корабль, захваченный черепами пятьдесят лет назад вместе с экипажем. «Сатира» наверняка переименовали в «Потрошителя» или в «Хищника» – у черепов все названия на один манер.
В ответ Рикассо приказал усилить разведпатрули и охрану по флангам, то есть оторвать дополнительные корабли от самого Роя. Как он объяснил Кильону, решение было тактически рискованным. Где гарантии, что рейдер заметил корабли охраны? Вдруг он полетел дальше, не подозревая, что приближался к Рою? Даже если рейдеров несколько, может, они просто пережидают туман? Послав в патруль дополнительные корабли, Рикассо мог выдать месторасположение Роя.
– Я вынужден отдать такой приказ. Если черепа и впрямь таятся в тумане и натолкнутся на Рой, наполовину состыкованный с колонками, нас перережут, как свиней на бойне.
– По крайне мере, вас не обвинят в том, что вы игнорируете проблему черепов, – мягко сказал Кильон, радуясь, что услышал метафору Рикассо после ужина.
– Многие обвинят меня именно в этом. – Рикассо заткнул графин пробкой. – Они уверены, что несколько атак на позиции черепов, и проблема исчезнет, словно по волшебству. Им невдомек, насколько те рассредоточены. Пока существуют землеройки и наркотики, которые их дурманят, будут существовать черепа или кто-то подобный. – Рикассо уставился на Кильона, склонив голову набок, как пес, услышавший подозрительные шаги. – Удивительно, что тебя это интересует.
– Нет, это так, походя. – Кильон натянуто улыбнулся.
– Каждый, кто недоволен политикой Рикассо в отношении черепов, пусть сперва со мной потолкует, – предложила Куртана.
– Они не отважатся, дорогая моя.
– С телеграфных башен новостей больше нет? – поинтересовался Кильон.
– Шансы нулевые, доктор, – с сожалением ответил Рикассо. – Мы слишком далеко от сигнальных цепей, даже если они опять функционируют. Боюсь, мы ничего не узнаем, помимо того, что привезла «Крушинница».
– Не хотите снова послать дозорного туда, где «Крушинница» перехватила последнее сообщение?
Рикассо коротко и горестно покачал головой:
– Совершенно бесполезно. Жаль, с Клинка нет добрых вестей, но ты же видел: положение там отчаянное. Понимаю, советовать легче, чем сделать, но тебе, доктор, придется понемногу забывать свою прежнюю жизнь. Конец Клинка, безусловно, трагедия, только ты ничего изменить не в силах. На тех, кто остался в живых, теперь ложится огромная ответственность: нужно готовиться к будущему.
– Клинок не умер, – возразил Кильон. – Он умирает, но ведь доктора не бросают умирающих пациентов. Вот и мы не должны бросать Клинок.
– Рой клиношники бросили без сожаления, – напомнил Аграф и ослабил ворот туники.
Лицо у него покраснело от вечерних возлияний.
– Значит, моральное превосходство у вас. – Кильон посмотрел молодому капитану в глаза. – Почему бы не использовать его, вместо того чтобы усиливать вражду?
– Звучит благородно и жизнеутверждающе, – отметил Рикассо, смахнув салфеткой крошки с губ, – но, боюсь, неприемлемо. Мы не в состоянии помочь Клинку, даже если бы захотели. Рой всего лишь горстка кораблей.
– Не назвал бы горсткой сто пятьдесят кораблей, или сколько их там у вас, – возразил Кильон.
– Все равно ерунда по сравнению с Клинком, – гнул свое Рикассо. – Да, прежде Рой был больше. Он был силой, с которой считались. Но считались с нами до того, как вероломное предательство и неумолимое время ослабили нас.
– Я не предлагаю напасть на Клинок, – проговорил Кильон. – Я предлагаю оказать материальную помощь. Все мы слышали новости, которые привезла «Крушинница». Уверен, хоть что-то Рой сделать в состоянии.
– Доктор, ну зачем тебе туда? – искренне удивился Рикассо. – С тебя там мигом шкуру сдерут!
– Кое-кто постарается это сделать. Но почему должны страдать остальные?
– Повторяю еще раз. – Из-под привычной невозмутимости Рикассо уже пробивалось раздражение. – Мы изменили бы позицию, если бы могли что-то сделать. Хоть самую малость! Но мы не можем. Ничего не можем. Даже если бы… шторм начался в Метке, в сердце Клинка. – Он многозначительно постучал по столу. – Некоторых это убеждает в том, что Клинок сам вызвал свою погибель.
– Такого мнения придерживаются не все, – ехидно заметил Гамбезон. – Это к вашему сведению, доктор.
Кильон кивнул, выражая доктору благодарность за здравомыслие.
– Сомневаюсь, что и Рикассо его придерживается. Если только фирменный научный скептицизм не личина, скрывающая предрассудки и суеверие.
– По-моему, вы слишком далеко зашли, – посетовала Куртана и взглянула на Аграфа, рассчитывая на его поддержку.
Тот пожал плечами и согласно хмыкнул:
– Спать идем?
– Звучит соблазнительно, – проговорила Куртана, но вместо того, чтобы подняться, со вздохом обвела зал взглядом. – Клиношников я не люблю – это вполне очевидно; только если есть шанс помочь им, я его не упустила бы. Хотя бы для того, чтобы уязвить их, пристыдить, заставить пожалеть о мерзком отношении к нам.
– Такой расклад мне нравится, – заявил Аграф.
– Но шансов нет, – продолжала Куртана. – В этом суть. Ты, доктор, уже убедился, что у нас всего в обрез. Топливо для двигателей мы добываем чуть ли не по каплям. У нас не хватает боеприпасов и самого необходимого. Пока еще незаметно, но мы не можем делиться с каждым нуждающимся.
– Символический жест лучше, чем ничего, – заметил Кильон.
– Символический жест заставит нас потратить драгоценное топливо, рискнуть кораблями и облететь территорию вокруг Клинка, которую сейчас занимают черепа, – сказал Рикассо.
– Летать мы не боимся! – возразила Куртана, словно оскорбили ее достоинство.
– Да, – кивнул Рикассо, – не боимся и никогда не боялись. При этом мы никогда не позволяли себе риск ради риска. Сейчас пустой риск особенно непозволителен: мы должны защищать то, что имеем. Клинок обходился без нас со времен Разрыва. Обойдется и сейчас.
– Клинок просит помощи, – напомнил Кильон. – Не значит ли это, что расклад изменился?
– Конкретно нас он не просит, – уточнил Рикассо.
– Неужели есть разница? Если человек тонет, вы будете ждать, чтобы он позвал вас по имени, прежде чем бросить ему веревку?
Рикассо терпеливо улыбнулся:
– Доктор, разговор ни о чем. Я ценю твои чувства. Ты остался верен Клинку, и это правильно. Но хочу напомнить: ты гость Роя, а не часть нашей правящей верхушки. Можешь высказывать свое мнение, но не рассчитывай, что сможешь повлиять на решение. Ты едва знал о нашем существовании, до того как мы тебя спасли. – Конец фразы прозвучал с особой язвительностью: Рикассо без обиняков напоминал Кильону, что тот до сих пор в долгу перед Роем. – Может, хватит об этом? Что сделано, то сделано. У нас своих проблем хватает.
Доктор Гамбезон, молчавший почти весь вечер, негромко откашлялся.
– Скажите им, – проговорил он, обращаясь к Рикассо.
– Про что, доктор?
– Расскажите про сыворотку-пятнадцать.
– Я думал, препарат называется сыворотка-шестнадцать, – вмешался Кильон.
– Над шестнадцатой он работает сейчас, – ответил Гамбезон. – Ну а пятнадцатой была предыдущая партия, одна из неудачных. Расскажите им, Рикассо. Думаю, сейчас они имеют право знать.
– Доктор, вы пренеприятнейшим образом злоупотребляете моим доверием, – предостерег Рикассо.
– Так времена сейчас пренеприятнейшие. Расскажите им про ту партию, не то я сам это сделаю.
Завладев вниманием присутствующих, лидер Роя без зазрения совести его эксплуатировал. Он снова налил себе выпить и устроил целый спектакль – покружил жидкость в стакане, осторожно пригубил напиток.
– Сыворотка-пятнадцать не выполнила поставленных мною задач, – медленно объявил Рикассо. – Поэтому я перешел к сыворотке-шестнадцать.
– Речь не о провале, как, несомненно, подумали присутствующие здесь, – уточнил Гамбезон. – Верно, Рикассо? Сыворотка не выполнила ваших задач, но в другом плане… Ту партию можно назвать… успешной.
– О чем это он? – спросила Куртана, прищурившись.
– Я искал способ покончить с зависимостью от антизональных, – ответил Рикассо. – Искал препарат или процедуру, которые с первого применения обеспечили бы длительную защиту от зонального недомогания. Не постоянную выносливость, но что-то очень близкое к ней. Я искал препарат, который не нужно дозировать индивидуально, действие которого не зависит от вектора смещения. Препарат, который защищал бы нас, когда другие не помогают. Сыворотка-шестнадцать – еще один шаг в этом направлении.
– А сыворотка-пятнадцать? – не унималась Куртана.
– Тот вариант имел некоторые плюсы, но не такие, как я ожидал. Я занялся…
– Рикассо! – одернул его Гамбезон.
Лидер Роя опустил бокал. Глаза у него покраснели, веки набрякли.
– У сыворотки-пятнадцать был небольшой побочный эффект, для жизни не опасный. В остальных отношениях пятнадцатый вариант получился, по крайней мере, не хуже морфакса пятьдесят пять фармацевтической степени чистоты и его ройского аналога. Проведенные мной опыты показали, что он так же успешно защищает от зонального недомогания, а еще облегчает тяжелейшие последствия острой адаптивной недостаточности. В общем, тот вариант получился лучше наших лучших препаратов от зонального недомогания. – В покрасневших глазах Рикассо мелькнула мольба. – Однако это уход от главной цели. Нам не нужен усовершенствованный морфакс, которого и так хватает.
– Нам, пожалуй, хватает, – произнес Гамбезон.
– Можешь сделать большую партию того варианта? – спросила Куртана.
Рикассо покачал головой:
– Это нелегко. Трудно убедить боргов сделать именно то, что нужно. Крохотное различие – и все, начинай работу сначала.
– Вы сохранили образцы того варианта, – проговорил Гамбезон. – Вы не уничтожаете старые партии.
– Немного сохранил.
– Сколько? – уточнил Кильон.
Рикассо безразлично пожал плечами.
– Бутылей пятьдесят.
– Раньше Пограничный комитет раздавал морфакс пятьдесят пять баками, а не бутылями, – проговорил Кильон. – Но даже тогда каждая капля учитывалась и регистрировалась.
Кильон чувствовал и грусть, и облегчение: препарат Рикассо станет лишь символическим жестом. С одной стороны, он хотел вернуться на Клинок, с другой – от страха цеплялся за малейший повод не возвращаться.
– Расскажите им остальное, – потребовал Гамбезон.
Усталой безысходностью Рикассо напоминал обвиняемого, который вот-вот расколется под тяжестью перекрестного допроса.
– В бутылях у меня препарат максимальной концентрации, – признался он. – Таким его дают борги, чересчур сильным. Приходится разбавлять.
– Сколько препарата? – спросил Кильон.
– Много.
– Как много?
– Ну… порядка десяти тысяч бутылей. На этом этапе препарат можно считать жидкой формой морфакса.
– То есть вы утверждаете… – начал Кильон. – Вы утверждаете, что на этом корабле аналог… полумиллиона бутылей морфакса фармацевтической степени чистоты?
– Где-то так.
– И вы не сочли нужным нам об этом сообщить, потому что…
– Морфакса у нас предостаточно. И я ведь упомянул побочные эффекты.
– Небольшие, – уточнила Куртана.
– Если единственная альтернатива – медленная мучительная смерть, любой побочный эффект небольшим покажется, – заметил Гамбезон.
– А бутыль ваша… Какого она размера?
Рикассо поднял графин:
– Примерно такая.
– Такое количество морфакса – пятьдесят пять обеспечило бы защиту от зонального недомогания сотням пациентов на сотни дней, – проговорил Кильон.
– Он прав, – кивнул Гамбезон. – Мы сидим на том, что может спасти жителей Клинка от неминуемой смерти.
– Город это не спасет, – заявил Рикассо. – Лишь отсрочит предсмертную агонию. Разве мы к этому стремимся?
– Вы приготовите больше препарата, – сказал Кильон.
– Объяснял ведь – с боргами к предыдущему варианту так просто не вернешься.
– Получилось однажды – получится снова. – Кильон подался вперед, чтобы подчеркнуть значимость своих слов. – Вдруг на этот раз получится что-то еще эффективнее? Забудьте свое чудо-лекарство, Рикассо. Цель благородная, но, даже если осуществимая, уйдет слишком много времени, прежде чем оно станет полезным. А вот препарат, который вы сочли промахом, поможет уже сейчас. Он жизни спасет.
– Клиношники выплюнут его мне в лицо, – предрек Рикассо.
– После того как попросили помощи? – усомнилась Куртана. – Может, пусть сами решают?
– Дорогуша, ты клиношников никогда не жаловала, – напомнил Рикассо. – Что изменилось?
– Ничего, – категорично ответила Куртана. – Клиношники по-прежнему в ответе за то, что нас предали. Но это не значит, что им не нужна помощь. Они ведь люди! Сейчас я и об ангелах говорю. Дело не в доброте душевной, просто мы – Рой. Мы лучше клиношников и имеем возможность это доказать, а не просто упиваться своим превосходством.
– Каков ответ! – Аграф улыбнулся с таким видом, словно ему не терпелось завести двигатель своего корабля.
– Так мы… возвращаемся на Клинок? – спросил Рикассо. Казалось, он упустил или не понимает чего-то важного. – Явимся как ни в чем не бывало? «Привет, это Рой! Вы помните нас? Мы привезли нужное вам лекарство».
– Если что, именно так и скажем, – отозвалась Куртана.
– Вы же сами твердили, что нужно приспосабливаться к переменам, – напомнил Гамбезон. – Так вот он, наш шанс. Мы не перестанем быть Роем и не отречемся от нашей истории. Просто поступим иначе, потому что можем. Шагнем в неизвестность и посмотрим, что случится.
– Я полечу на Клинок, – заявила Куртана. – Даже в одиночку. Как только подлатают «Репейницу», загружу те пятьдесят бутылей концентрированной сыворотки-пятнадцать и полечу. Привезу лекарство, а разбавляют пусть сами.
– Без мандата Роя? – Рикассо вытаращил глаза.
– Да, если понадобится. Рикассо, мой отец всегда действовал по мандату? А сам ты, если на то пошло? – Ответа Куртана не ждала: вопрос был явно риторический. – Нет! Так я и думала. Хотя, конечно, в ваше время все было иначе.
– Раз один корабль полетит, значит всем можно. – Аграф сжал кулаки. – Клиношники и так обосрутся, когда увидят наш флот. Да я почти не прочь стать клиношником, чтобы это прочувствовать!
– Рикассо, в глубине души вы понимаете, что нужно действовать, – с нажимом проговорил Гамбезон. – Причем в ближайшее время, если рассчитываем на результат. Запасы морфакса у них на исходе. Если проканителимся здесь пару месяцев, затею можно бросить: когда долетим до Клинка, живых там не останется.
– Послушайте, – начал Рикассо, – даже если я соглашусь на такое, без махания флагами не обойтись.
Куртану такие доводы явно не впечатлили.
– Ты других капитанов спрашивал?
– Конечно нет. Еще пять минут назад этого и в далекой перспективе не было. А как насчет оппозиционеров? Они Клинок жалуют еще меньше нас, а это кое о чем говорит.
– Подумай лучше не о недовольных, а о сомневающихся, – посоветовала Куртана. – Их нужно перетянуть на свою сторону, а такой шаг – отличный шанс. Слишком долго им приходилось тебя оправдывать за то, что ты отлыниваешь от своих обязанностей перед Роем и проводишь больше времени с боргами, чем в штабе. Я с такими упреками не согласна, но это потому, что хорошо тебя знаю. Для невхожих в этот зал все менее очевидно. Неудивительно, что капитаны прислушались к Спате и другим идиотам. Те хоть дело делать предлагают, а не ходить вокруг да около, уклоняясь от битвы.
– Куртана права, – сказал Гамбезон. – Если предложите это капитанам, никто вас не обвинит в отсутствии дальновидности.
– Меня обвинят в отсутствии здравомыслия, – удрученно проговорил Рикассо.
– Не обвинят, – заверила Куртана, – если разработать план и заручиться поддержкой влиятельных капитанов. Два у тебя уже есть; думаю, за нами с Аграфом потянутся еще двадцать.
– Флагами пока махать не надо, – проговорил Аграф и улыбнулся, поймав себя на нарушении субординации. – То есть мы с Куртаной сперва переговорим с другими капитанами, которые заслуживают доверия. Мы соберемся здесь и вместе набросаем план, что-нибудь супернадежное. Потом можно и флагами махать. Это на случай… ну, если вам интересно мое мнение.
– Приму к сведению, – ехидно отозвался Рикассо.

В своей каюте Кильон разделся, проверил крылопочки, глядя в зеркало над раковиной, осмотрел свое тощее, как у бродяги, тело – кости торчали, как возвышенности на рельефной карте, – и попробовал заснуть. Сон не шел. Поздним вечером сообщили о корабле черепов: на этот раз он подлетел ближе, пытался сориентироваться в тумане и методично обыскивал поверхность земли. Топливо еще не откачали, но дополнительные корабли отправили отпугивать и перехватывать врагов. Капитаны не привыкли к таким вылазкам вслепую, почти на ощупь. Если завяжется ближний бой, следовало ждать потерь, поломок, ранений. Кильон предложил свою помощь в лазарете «Переливницы ивовой», но Гамбезон велел отдохнуть, пока есть шанс. Мол, если Кильон понадобится, его тут же вызовут.
По-настоящему заснуть не удалось. Двигатели устройств-стабилизаторов и кораблей эскорта гасили часть шума, но уши Кильона уже приспособились к монотонному гулу. Теперь он слышал сквозь гул воздушное пространство за внутренней границей Роя. Он слышал звуки битвы, то далекие, как гром на горизонте, то близкие, как салют в соседней каюте. Бой длился несколько часов, и его отзвуки тревожили Кильона в его зыбком полудремотном состоянии – максимальном подобии сна, доступном ангелу. Он видел выплывающие из тумана черепа размером с гондолу. Крепились они к сдутым серым баллонетам, сморщенным, бороздчатым, как человеческий мозг. С накренившихся бортов свисали люди в костяных шлемах и смеялись, в сером полумраке угрожающе сверкало оружие. Кильон видел борга, который выбрался из клетки и волочил безногое туловище по темному нутру «Переливницы ивовой». Никем не замеченный, он скользил по коридорам, оставляя слизистый шлейф бесполезных внутренностей. Борг прокрался к Кильону в каюту и склонился над ним. Лицевые механизмы крутились и жужжали, как безумные часы, которые вот-вот начнут бить.
«Борг хотеть есть. Дать мозг боргу. Борг делать хороший лекарства».
Чуть позже за Кильоном пришел Гамбезон. Он смущался, чуть ли не робел.
– Мне нужна ваша помощь.
Выше перчаток запястья доктора были в крови.
Кильон потянулся за докторской сумкой, которую везде носил с собой. Едва подняв ее с тумбочки, он понял: что-то не так. Сумка заметно потяжелела. На глазах у Гамбезона он, нахмурившись, открыл ее и увидел синий кожаный корешок записной книжки, втиснутой в среднее отделение между отсеками и карманами с препаратами и инструментами.
– Справочник? – спросил Гамбезон.
В полном замешательстве Кильон уставился на синюю книжку. Возможно ли, что он украл ее у Рикассо и забыл? Нет, логика сомнительная. Вряд ли эту книжку Спата просил вынести из зала. Даже если коммандер сам ее раздобыл, зачем прятать в сумке Кильона? Только если книжку выкрали, а Кильону следовало ее вернуть…
– Доктор! – окликнул Гамбезон.
– Все в порядке, – отозвался Кильон, надеясь, что со стороны незаметно, как он взволнован. – Я… запрашивал эту книгу из главной библиотеки, только и всего.
– По-моему, вы удивились, обнаружив ее в сумке.
– Я забыл, что клал ее туда. Теперь припомнил. – Кильон вытаскивал книжку медленно, словно опасаясь, что к ней прикреплена бомба. Но, взяв в руки, убедился: никаких наполнителей нет, это просто книжка.
– Можно посмотреть? – спросил Гамбезон.
– Тут ничего интересного.
– И все-таки потешьте мое любопытство. Не представляю, чем главная библиотека богаче моей. – Разрешения Гамбезон не дождался – взял и открыл книжку.
Страницы оказались чистыми, а книжка – вахтенным журналом. Гамбезон пролистал его и убедился: ни одной записи в нем нет.
– Я решил завести дневник, – на ходу сочинял Кильон. – Начну писать о том, как живу в Рое, о событиях, которые сочту нужным упомянуть. Так легче адаптироваться.
– Что же у меня не попросили? Я дал бы вам, сколько угодно.
– Беспокоить не хотел.
Гамбезон закрыл книжку и положил на тумбочку рядом с сумкой Кильона.
– Что-то здесь не так, доктор, но сейчас некогда разбираться. Сейчас меня ждут раненые. Берите сумку и пойдемте со мной. У нас дел по горло.
Когда пересчитали погибших и пострадавших, стало ясно: список мог оказаться длиннее. Первый корабль вернулся в Рой под утро с поврежденными двигателем и системой управления, зато экипаж почти не пострадал. Второй корабль вернулся тридцатью минутами позже. Двигатели работали, но в передней четверти гондолы появилась пробоина размером с дверь. Погибли два бойца и три члена экипажа, девятеро уцелевших получили раны, серьезные, но поддающиеся лечению. Вскоре вернулись еще два корабля, оба подбитые, но с одним-единственным погибшим. Кильон и Гамбезон работали не покладая рук, порой вместе, порой с разными пациентами. Гамбезон молчал, но, когда не запускал руки в алые глубины очередной раны, Кильон чувствовал на себе его внимательный взгляд. Сам Кильон, как ни старался, не мог выбросить случившееся из головы, записная книжка так и стояла у него перед глазами. Теперь он прекрасно понимал, что от него требуется. Чистую записную книжку надлежало пронести в сумке в зал и положить на место исписанной. Подмена заняла бы секунды, Рикассо заметил бы ее лишь при внесении следующей записи, а если план коммандера Спаты осуществится, то никогда.
Из лазарета Кильон вернулся к себе. Записная книжка лежала там, где ее оставил Гамбезон. Взяв ее, Кильон почувствовал угрозу и зловещую силу, будто сама книжка хотела его извести. Окажись окно незапертым, он вышвырнул бы ее. Хотя что в книжке опасного? Пустой вахтенный журнал, и только.
Вдруг из книжки что-то выпало. Кильон нагнулся и поднял с пола плоскую картонную фигурку. Фигурка оказалась ангелом с отрезанной головой. Вряд ли она лежала в книжке, когда ее листал Гамбезон.
Кильон стиснул ангела в кулаке и мял до тех пор, пока тот не превратил в комок картона. Записную книжку он спрятал обратно в сумку.
Незадолго до полудня Кильона вызвали к Куртане. Гамбезону он солгал чисто машинально: ложь не вредила, зато давала немного времени оценить угрозу Спаты. Только ведь вечно лгать не будешь, тем более Гамбезон вполне мог поделиться подозрениями с Куртаной.
Но Куртану его секреты, похоже, не интересовали.
– Я дала тебе отоспаться, потому что знаю, как упорно ты работал минувшей ночью, – начала она. – От имени экипажа «Репейницы» я уже благодарила тебя за помощь. Теперь ты заслужил благодарность всего Роя.
Говорила капитан резко, словно похвала ее служила прелюдией к некоему дисциплинарному взысканию.
– У вас есть новости?
– Да, и немало. Мы с Аграфом встречались с капитанами, которым доверили наметки наших планов. На «Переливнице» они вели себя предельно осторожно, дабы не возбуждать подозрений. Насколько я понимаю – Аграф держит меня в курсе дела, – план уже осуществляется. У нас есть ориентировочный маршрут пути обратно на Клинок, такой, чтобы поменьше встречаться с черепами, а для экономии топлива использовать силу и направление преобладающих ветров. Тем временем Гамбезон тестирует сыворотку-пятнадцать: нужно же убедиться, что у нас ее вдоволь. Параллельно он проверяет образцы тринадцатой и четырнадцатой партий. Вдруг Рикассо что-то упустил? Чувствую, проверки – дело непростое.
– Если Гамбезон не спал, то и мне вы напрасно позволили, – проговорил Кильон.
– Разница в том, что Гамбезон не похож на ходячего мертвеца. Извини за прямоту, доктор. – Куртана посмотрела себе на пальцы. – После всего, что ты наговорил, удивительно, что ты так ратуешь за возвращение. Разве Клинок не последнее место, куда тебе хочется?
– Место, где я должен быть, не обязательно там, куда мне хочется.
– Вот он, доктор до мозга костей!
– Капитан, вы точно такая же. Говорите что угодно, сколько угодно притворяйтесь, что хотите вернуться на Клинок в пику остальным, но я не поверю в это ни на минуту.
– Ну да, я отношусь к жизни не так просто, как Аграф. – Губы Куртаны тронула нежная улыбка. – Если честно, Аграф тоже не прост, скорее, ему хватает ума подать наш план капитанам под нужным соусом. Мол, мы не предлагаем дружбу, а доказываем клиношникам, что мы лучше их. Отчасти я согласна с такой тактикой. Разве не здорово было бы привезти лекарства, развернуться и молча улететь? Дескать, мы настолько лучше вас, что в вашей благодарности не нуждаемся.
– Рано или поздно Клинок и Рой свыкнутся с тем, что существуют на одной планете.
– Не факт, что я до этого доживу. Давай отвезем лекарства, а что потом… оставим на потом.
– Решать вам, а не мне.
Куртана постучала ногтем по столу.
– Что касается девочки, не думай, что новая стратегия отодвинула ее на второй план. Ты не зря обратил на нее внимание Рикассо, но он не сможет защищать ее бесконечно. Наступит день, когда он потребует доказательств или убедит себя, что ему запудрили мозги.
– По словам Рикассо, сейчас не время думать о девочке.
– Так и есть. Но когда наступит подходящее время, я определить не берусь. Скажу только, что тебе нужно быть гибким и, главное, держать девочку подальше от Спаты.
– Я знаю, что Спата опасен.
– Он говорил с тобой лично?
– Да, и не оставил сомнений: с ним шутки плохи. Не зря вы предупредили меня еще тогда, на «Репейнице». Теперь я настороже.
– Вот и правильно! Он змей. Будь моя воля, пропеллером бы его перемолола! Что он тебе сказал? – Куртана испытующе глянула на Кильона.
Что выбрать, если важно и то и другое? Кильон замялся. С одной стороны, хотелось довериться Куртане, с другой – защитить Нимчу, не допустить публичного разоблачения ее сущности.
– Мне дали понять, что лучше никому об этом не говорить.
– Не говорить о чем?
– Объяснить – то же самое, что рассказать.
– Черт побери, доктор, кому из ройщиков довериться, если не мне?!
– Это точно.
– Однако ты боишься… Ладно, тогда, может, с Рикассо поговоришь? – В мимике Кильона Куртана разбиралась лучше других и, мгновенно уловив изменение, догадалась: – Или это именно его и касается?
– Разве тут что-то его не касается?
– Ты прав. Но дело в нем, да? Спата тебя о чем-то попросил? Убить Рикассо? – Куртана покачала головой. – Не вижу смысла. Шансов у оппозиционеров было предостаточно. Подорвать его здоровье или репутацию как командующего? А этим что они выигрывают? Непонятно…
Кильон почувствовал, что пространства для маневров не осталось.
– Я поговорю с Рикассо. Учтите: все, что вы услышали, я рассказал добровольно!
– Добровольно-принудительно. Впрочем, если Спата взялся за старое, неудивительно, что ты не желаешь откровенничать. – Куртана невозмутимо посмотрела на Кильона. – У меня без политики дел хватает. Есть такое, что я должна узнать прямо сейчас?
– Не думаю.
Куртана глянула на свои дорогие флотские часы.
– Поговори с Рикассо. Я уверена, он защитит тебя и твоих друзей. Одну-единственную возможность Спата и его подпевалы не учли: ты доверишься ройщику – и тебя не предадут. Спата считает, что мир зиждется на обмане и страхе.
– Может, он и прав.
– У нас в Рое не так. Если оппозиционеры хотят жить иначе – скатертью дорога; посмотрим, надолго ли хватит их самостоятельности. Думаю, дольше года не протянут, потом их кости растащат черепа. Если бы не корабли, я многих сейчас же прогнала бы.
– Как думаете, большинство поддержит Рикассо на голосовании по доставке препаратов?
– Думаю, да, хотя бы потому, что речь о конкретном действии. Согласятся даже враги Рикассо, особенно если решат, что у него есть шанс провалиться. Здесь мы в любом случае не задержимся: становится чересчур опасно.
Куртана вкратце рассказала о недавнем бое.
Черепов отогнали. По уточненным данным, диверсионная группа оказалась небольшой, из пяти кораблей. Два уничтожили в ближнем бою – огнем пушек и пулеметов раскрошили прямо в воздухе. У третьего сбили двигатель, оставив корабль на милость ветров. В последний раз его видели дрейфующим к границе зоны, лигах в восьмидесяти к северу. Четвертый корабль получил незначительные повреждения и скрылся. Пятый захватила ударная разведгруппа «Белого адмирала». Черепов живыми взять в плен не удалось: они надели крылья и прыгнули за борт. Зато взорвать брошенный корабль не сумели. «Белый адмирал» подцепил корабль когтевыми захватами и поволок домой, сбавив скорость вдвое. Загаженный кровью и вонью черепов, корабль ройщикам не нужен. Но с него снимут все ценное, изучат карты и вахтенные журналы, а ободранный корпус используют для учебной стрельбы.
Параллельно ройщики старались догнать улетевший номер четыре. Тот ускользнул под покровом тумана, и куда он направился, не знал ни один из преследователей. В итоге зона поисков безнадежно расширилась, и ройские корабли повернули восвояси.
О намерениях ускользнувшего врага оставалось только гадать. Корабль мог входить в группу побольше либо действовать самостоятельно. Не вызывало сомнений одно: информация, которую он собрал, в итоге попадет к другим. Черепа, как любил повторять Рикассо, – сила самоорганизующаяся. То расползаясь, то концентрируясь, они появляются в самых разных местах, как ржавчина на доспехах. Они не имеют ни малейшего подобия централизованного командования. Впрочем, оно им не нужно, ведь черепа не имеют целей помимо хаоса, анархии, перекраивания мира на свой манер. Часть пленных они превращают в себе подобных, остальных насилуют и убивают. Все просто, особой фантазией они не отличаются.
Зато у черепов имеется подобие разведки. Рано или поздно сбежавший корабль встретится с другими и выдаст нынешнее местоположение Роя. Едва черепа услышат, что Рой перебрался так далеко на север, топливное хранилище они разыщут без труда. Ройщики еще не откачали всего топлива и наполнили еще не все танкеры.
– Но это не причина задерживаться и ждать, когда черепа подойдут вплотную, – завершила рассказ Куртана.
– Рой им не истребить при всем желании, верно?
– Да, но сильно навредить нам черепа способны, если застигнут в тот момент, когда половина кораблей еще не закончит дозаправляться. Рисковать не стоит, тем более сейчас есть стимул двигаться, есть цель, помимо просто выживания. Отчасти это твоя заслуга, доктор.
– То телеграфное сообщение вы и без меня перехватили бы.
– Разумеется, и лекарство приготовили бы. Но мы не услышали бы твоей речи в защиту Клинка. Если бы не вы с Мерокой, кто воззвал бы к нашему коллективному сознанию? – Куртана смутилась. – Не факт, что к нему стоило взывать, но… Кто докажет, что не ваш призыв и сдвинул нас с места?
– Мы с Мерокой, увы, не подаем хороший пример того, как искать пути к примирению.
– Я постараюсь вас помирить, а пока… Мы полны веры, доктор. Не исключено, что ты дал Рикассо шанс спастись как политику. И если это получится, моей благодарности не будет предела. Еще я искренне надеюсь и молюсь, чтобы, послушав тебя, мы не совершили величайшей ошибки в жизни.
– В таком случае это станет и моей величайшей ошибкой. – Кильон собрался уходить, но Куртана окликнула его:
– Доктор! Я тут говорила… В общем, сравнила тебя с ходячим мертвецом…
– Сравнение точное, хотя мне не слишком нравится.
– Нет, я обидела тебя, причем незаслуженно. Прости. Забудем это, ладно?
– Я уже забыл, – сказал Кильон, увидев в глазах Куртаны искреннее раскаяние.
– Рикассо, наверное, говорил тебе про ангельские кости, которые собирает…
– Да. – Кильон не мог понять, к чему ведет Куртана.
– Я не обращаю внимания на его интересы, за исключением случаев, когда они пересекаются с моими обязанностями как капитана. Но его ангела я однажды видела. Давно, еще в детстве. Отец привел меня в гости к Рикассо, в его сокровищницу на борту «Императора». Мне показали древний скелет, найденный у Райских Равнин. Рикассо восстановил целостность скелета, восполнил недостающие кости и привел в порядок сломанные. Собранный скелет он покрыл глиной. Даже не глиной, а изоляционным герметиком. Мы таким промазываем швы двигателей, чтобы не замерзали и не трескались. Я отвлеклась, прости. Так вот, над ангелом Рикассо работал очень тщательно – собрал крылья из стекла и металла, воссоздал лицо, глаза… Получилось самое необычное и прекрасное существо из тех, что я видела. И знаешь что?
– Вы возненавидели его, – догадался Кильон, прочитав подсказку на ее лице.
– Из-за крыльев, – кивнула Куртана. – Эта мерзкая тварь словно издевалась над всем, что мне дорого! Мерока права: у нас есть лишь поганые аэростатики. А у вас, ангелов, целое небо. Вы, мать вашу, владеете им, словно по праву рождения! Извини, что ругаюсь… Я вот здорово управляю рулем, разбираюсь в реактивных потоках, в статической и динамической подъемных силах. «Репейницу» в мгновение ока разверну, но ведь это не сравнится с настоящим полетом, доступным тебе! Так разве удивительно, что мы вас… недолюбливаем?
– Если это вас утешит, скажу, что ощущения полета почти не помню. Мне стерли воспоминания, когда отправили на Неоновые Вершины. Случилось это девять лет назад.
– Но ведь тебе доводилось летать?
– Да, и не раз, – признал Кильон.
– Ты ошибся, доктор. Ничуть ты меня не утешил.

Глава 18

К Рикассо Кильон отправился в полдень, перед маханием флагами. Туман потихоньку рассеивался, в прорехах виднелось бледно-голубое небо и пустынный горизонт. Черепов в поле зрения не было.
– Хороший день для голосования, – объявил Рикассо, отворачиваясь от окна, когда в зал вошел Кильон. – Формальность утомительная – разумеется, меня поддержат, – но соблюсти ее нужно. Ты же ненавидишь традиции?
Они были одни в комнате. Кильон поставил докторскую сумку у стола, на котором шла игра в шашки.
– У нас на Клинке почти все традиция. Если пять тысяч лет ходишь кругами, волей-неволей начнешь копировать прошлое. Представьте, что ведете дневник и однажды понимаете, что новая заметка не отличается от написанной ранее. Зачем тратить время, если ничего не меняется? В Рое у вас, по-моему, иначе. Вы еще молоды, не испробовали всех вариантов и пока не тяготитесь историей.
– Тебя послушать, традиции – каприз молодости, с которым мы покончим, когда повзрослеем.
– Покончите, если получится. – Кильон сел за стол. – Мы можем поговорить? Вы должны кое-что услышать.
– Медицинская проблема?
– Не совсем. – Кильон вытащил из сумки синюю записную книжку. – Вот что мне дал коммандер Спата. Книжка чистая. – Он быстро перелистал пустые страницы. – Незаметно для вас мне следовало заменить ею записную книжку, которая лежит под столом. Вашу книжку следовало вынести из зала в сумке и отдать Спате.
– Зачем все это? – Рикассо изумленно вытаращился на Кильона.
– А вы не в курсе? По словам Спаты, в настоящей книжке лабораторные отчеты о работе над боргской сывороткой. Он решил, что, обнародовав вашу несостоятельность как ученого, докажет вашу несостоятельность как лидера.
– Спата прав, – кивнул Рикассо, нагнулся и вытащил из-под стола свою записную книжку. – В ней лабораторные отчеты.
Страницы пестрели цифрами, формулами, загадочными комментариями, написанными разными чернилами с разной степенью аккуратности: часть – спокойно и методично, часть – безумными каракулями, какие царапают среди ночи на грани изнеможения. На доброй сотне страниц почти не осталось свободного места. Мелькало даже что-то вроде брошенных головоломок, решеток с точками в окошках. Кильон гадал, не связано ли это с шашками, не отвлекался ли Рикассо от основной работы на аналитические задачки.
– Но ими меня не скомпрометируешь, – заявил Рикассо. – Для начала взгляни на даты. Эти записи о работе двухлетней давности. Свежие заметки хранятся у меня в лаборатории. Но даже будь эти записи свежими, думаешь, кто-то в них разберется? Обнародовать их я не собирался и в порядок не приводил. Они важны лишь для меня, в половине случаев я сам не могу в них разобраться!
– Спата не дурак. Он наверняка надеялся что-то из них выжать.
– Может, Спата и выжмет. Только даже если он разберется в моих каракулях, какой толк? Он увидит лишь, что два с лишним года назад работа шла медленно. Ну и что? Я все равно узнал немало нового.
– В подробности Спата не вдавался, – сказал Кильон. – Он велел мне выкрасть записную книжку, не то нам с Нимчей придется солоно.
– Спата велел об этом помалкивать?
– Конечно.
– Тогда я в полном недоумении. Почему ты не выкрал книжку? Шансы у тебя были, а если бы я тебя поймал, понял бы, что ты действуешь по принуждению. За борт я тебя, конечно, вышвырнул бы, но мы расстались бы друзьями.
– Я об этом думал, – признался Кильон. – Но потом решил, что записная книжка – своеобразная проверка. Спата хотел выяснить, насколько он меня контролирует. И судя по вашим словам, я не ошибся. Вынеси я записную книжку тайком от вас, Спата дал бы мне новое задание, серьезнее и опаснее.
– Почти наверняка.
– Так что я мог либо вечно ему пособничать, либо сразу рискнуть и переговорить с вами. Я выбрал второй вариант.
– Даже с риском для себя и Нимчи?
– Кто защитит нас, если не лидер Роя?
Рикассо невесело улыбнулся:
– Жаль, но все не так просто. Я не могу взять и арестовать Спату: шантажом он наверняка занимался без свидетелей, а твое слово, увы, имеет меньше веса, чем слово ройщика. Коммандер в курсе, поэтому и не стеснялся в угрозах. Сам подумай, доктор: таись Спата, он не обратился бы к тебе напрямую, а легко нашел бы другой способ.
– Раз не можете арестовать, нельзя ли как-то лишить его власти?
– Только не в такое сложное время. На стороне Спаты как минимум двадцать капитанов. Еще столько же примкнут к нему, едва мой авторитет ослабеет. В нынешней ситуации я не имею права лишать голоса критиков и выводить из игры врагов. Это покажется жестом отчаяния. – Рикассо раздраженно закатил глаза. – Имена мерзавцев мне, разумеется, известны – кто с какого корабля и кому верен экипаж, мне или капитану. Впрочем, это особого значения не имеет, раз против Спаты у меня только твое свидетельство.
У Кильона закружилась голова, словно, спускаясь по лестнице, он неправильно сосчитал ступеньки и шагнул не на твердую землю, а в пустоту. Он надеялся довериться Рикассо и сбросить груз проблем. Чтобы никакой больше лжи, никаких уверток… Не получилось ничего.
– Раз вы не можете защитить Нимчу, то я напрасно завел этот разговор.
– Ну, ты же ничего не потерял. – Рикассо протянул Кильону свою записную книжку, забрав взамен пустую. – Спате о нашей беседе знать необязательно. Отдай ему мой журнал, как и следовало по плану. Спата решит, что убедил тебя пособничать, а Нимча выиграет немного времени.
– А как же вы?
– Я ведь сказал, что журнал бесполезен. Пусть Спата ищет в нем компромат, удачи ему.
– Вы можете больше не увидеть свою записную книжку.
– Тем лучше. Записи в журнале старые, с тех пор я ушел далеко вперед.
Кильон положил записную книжку Рикассо в сумку. От пустой она слегка отличалась – и бирюзовым оттенком, и застежкой позатейливее, и страницами пообтрепаннее, – но уместилась без проблем.
– Ну если вы уверены… – Он застегнул сумку.
– Спата хочет в игры поиграть? Он пришел по адресу.
– Я заметил. – Кильон кивнул на клетчатую доску.
Сейчас, приглядевшись к ней внимательнее, Кильон понял, что она странная. На деле досок было две – их скрепили, но совместили плохо. На одной доске клетки казались больше, ряды получились неровные. Раздел заставили фишками, причем черные выстроились на обеих досках сложным, как паутина, узором. Будто черные птицы рассеялись по краям большой стаи.
– Это не игра, доктор, – возразил Рикассо. – Это вопрос жизни и смерти.
– Регулярная сетка, – внезапно вспомнил Кильон слова Гамбезона. – Доктор Гамбезон говорил о зонах и сказал, что регулярной сетке просто не хватает разрешения. Тут ведь есть какая-то связь?
– Нам с тобой много нужно обсудить, – отозвался Рикассо. – Увы, часы показывают, что пора голосовать.

Зимнее солнце озаряло трепещущие полотна цветных эмблем – махание флагами было в разгаре, флот выражал коллективное мнение об инициативе Рикассо.
Вместе с Рикассо, Куртаной, Аграфом и Гамбезоном Кильон с балкона наблюдал за происходящим. Из-за холода все оделись теплее – ройщики по случаю облачились в лучшие форменные куртки. Рикассо водил биноклем от корабля к кораблю, разглядывая вывешенные с каждой гондолы флаги. Жесткая проволока, на которую нанизали флаги, раскачивалась на ветру, сами флаги вытягивались к хвостам кораблей. Рикассо был в белоснежных перчатках и не без труда крутил колесико фокуса, разглядывая в бинокль то дальний корабль, то ближний. Периодически на смотровых палубах и балконах других кораблей мелькали вспышки. Понимая, что бинокли вполне могут быть нацелены на него, Кильон не снимал очки и пилотку. Руки он засунул поглубже в отороченные мехом карманы. Сейчас слухи о нем наверняка облетели Рой. Несомненно, хватало и обоснованных предположений о его сущности. Пока не сделали официального заявления по этому вопросу, ангельские черты лучше прятать. Кильон мечтал о сигарете, но закурить сейчас, прилюдно, было бы дурным тоном.
– Обычно все не так серьезно, – пробормотал Рикассо. – Я выхожу посмотреть на флаги, но особо не переживаю. Кивну с умным видом, и все. Проблем никогда не возникало.
Цветные знамена вызывали у Кильона замешательство: разнобой полный. Впрочем, ройщики обескураженными не казались. Столько церемониала, столько непостижимых традиций! Вообще-то, для связи ройщики использовали гелиограф, но от каждого бойца требовалось знание не только самих флагов, но и различных систем флаговой сигнализации. Каждый корабль подчинялся собственному протоколу, сумятицы не было.
– Согласие от «Желтушки шафрановой», – прошептал Аграф, словно среди мерного гула двигателей устройств-стабилизаторов его могли подслушать. – Согласие от «Серебряного вереска» и «Привратника».
Куртана, наблюдающая за другой частью флота, отрапортовала:
– Предварительное согласие от «Аргуса». «Медведица бурая» воздерживается.
Рикассо застонал, словно получил пинок по яйцам.
– Они же не против тебя голосуют, – заметила Куртана. – До сих пор «Медведица» тебя поддерживала. Они просто хотят побольше узнать о том, где мы возьмем топливо после того, как доставим препараты. Если честно, и мне бы такая информация не помешала.
– Мы решим эту проблему, – пообещал Рикассо.
– В смысле у клиношников топливом разживемся? – уточнил Гамбезон. – Так у них самих дела не лучше нашего.
– Согласие от «Тонкопряда хмелевого», – объявил Аграф.
– От «Тонкопряда»? Ты небось флаги перепутал.
– Вряд ли. Хотя есть же поговорка: «Дай ему волю – он сам себя погубит».
Куртана не собиралась останавливаться на полпути.
– Если истратим все топливо по дороге к Клинку, станем легкой добычей для черепов. Уже известно, что они собрались у основания Клинка. Оттуда они не уйдут.
– Мы справимся, – снова пообещал Рикассо.
– Я сверялся с картами, – проговорил Аграф. – Даже при попутном ветре затея опасная. – Он глянул в сторону. – Кстати, «Кистехвостка» согласна.
– Хорошо, – кивнул Рикассо. – Корабль-то влиятельный.
Так и двигалось дело: флаг за флагом, корабль за кораблем. К началу подведения итогов около трех дюжин кораблей поддержали предложение Рикассо, с дюжину – воздержались. Часть известных оппозиционеров высказались против, но ожидаемого раскола не случилось. Некоторые из самых верных союзников Рикассо посчитали помощь Клинку неприемлемой. Кое-кто из вечно недовольных его политикой поддержали новую идею потому, что она сулила битвы с черепами и укрепление морального превосходства Роя над презренными горожанами. Другие, вроде экипажа «Тонкопряда хмелевого», цинично поддержали план как заведомо обреченный на провал, а, следовательно, как вернейший способ дискредитировать Рикассо. В ход шли любые уловки и хитрости.
Однако значительное большинство поддерживало Рикассо, искренне веря, что его предложение дельное. Конкретные этапы плана у многих вызывали серьезные вопросы и опасения. Впрочем, внушительный блок согласных выразил желание и готовность доставить препараты. Кильон чувствовал, что прежде любой результат, помимо единодушного согласия, Рикассо счел бы сокрушительным ударом по своему авторитету. А сейчас он радовался, что еще не утратил лидерских полномочий. Сорвать доставку препаратов оппозиция не смогла: не хватило численности.
Помощники потянулись в гондолу. Кильон задержался на балконе выкурить сигарету. Сборы уже начались: знамена свертывали, двигатели запускали на полную мощность, готовясь к долгому перелету до Клинка. Топлива в обрез, но у хранилища охрану не выставят, его взорвут, чтобы ценный ресурс не достался врагу. Орудия наводили на колонки – бойцам учебная стрельба не помешает. На накопители сбрасывали зажигательные бомбы: сюда Рой не вернется.
За спиной открылась дверь. Кильон почувствовал, что кто-то вышел на балкон, и застыл в ожидании очередной встречи с коммандером Спатой. Может, он явился за синей записной книжкой, решив, что Кильон уже выполнил его приказ? Но, повернув голову, он увидел Мероку. Та переоделась в высотное обмундирование ройщиков, почти утонув в нем: над поднятым меховым воротником торчала лишь макушка.
– Мясник, говорят, мы с места снимаемся.
– Да, похоже.
– Еще говорят, к этому и ты руку приложил.
– Я… скажем так, обнародовал свои взгляды, – осторожно сказал Кильон. – Уверен, рано или поздно ройщики сами приняли бы такое решение. Доктор Гамбезон согласен со мной с самого начала. Куртану тоже убеждать не пришлось.
– Представляешь, что ждет тебя на Клинке?
– Ничего хорошего.
– Я тоже так думаю. – Мерока замолчала, вглядываясь в полыхающий внизу пожар. Столбы дыма поднимались над пламенем, сворачиваясь, словно извилины мозга. – Мне до сих пор не по себе от твоей сущности, – добавила девушка.
– Неудивительно.
– Ты так рвешься на Клинок, хотя знаешь, как тебя встретят… Круто… По-настоящему круто.
– Могу предположить, что ты одобряешь это решение.
– Целиком и полностью, черт подери!
– Хорошо. – Кильон хмыкнул. – Уверен, на моем месте ты была бы не менее убедительна. Надеюсь только, что старания не напрасны. Препараты лишь временная мера. Они лучше, чем ничего, но радикально проблемы города не решат.
– Тут ты надеешься подключить Нимчу.
– «Надеюсь» – сильно сказано. Только что нам останется, если Нимча не исправит положения?
– Что известно остальным?
– По-моему, большинство ройщиков не подозревает о ее существовании. Рикассо известно, что девочка – тектомант или выглядит как тектомант, но это ты и так знала. О том, что девочке нужно вернуться на Клинок, я не упоминал и не собираюсь.
– Они усомнятся в твоих мотивах.
– Вот именно.
– Думаешь, получится сохранить это в секрете?
– Не знаю. К девочке возник интерес с нежелательной стороны. Меня, можно сказать, загнали в тупик. – Кильон улыбнулся. – Зато я более-менее в курсе дела.
– Что же ты мне не сказал?
– Пока это моя проблема. Думаю, сейчас лучше так и оставить.
Мерока пожала плечами. Под толстой курткой это было едва заметно.
– Дело твое.
– Спасибо.
– И еще одно, Мясник. Помнишь, Библию у меня отнимали?
– Да.
– Куртана сказала, это ты убедил ее вернуть книгу мне.
– Я…
– Хочу тебя поблагодарить, только и всего. Ты не прощен. Вряд ли я смогу простить, что ты лгал мне и то, что сделали ангелы. Но это… шаг вперед. – Мерока замялась. – Та книга для меня… Она не только тайник для ножа, ясно?
– По-другому я никогда и не считал.
– Ты молодец, Мясник. Мне нелегко так говорить, но это правда. Теперь извини, я пойду в гондолу, пока задницу себе не отморозила.

В итоге встреча с коммандером Спатой не понадобилась. Наутро, когда Кильон проснулся, докторская сумка стояла там, где всегда, и выглядела как обычно. Однако, открыв ее, он обнаружил, что синяя записная книжка исчезла. На ее месте появился бумажный ангел, на сей раз с головой.
Кильон расценил это как похвалу. А еще как указание на то, что коммандер Спата с ним не закончил.

Часть третья

Глава 19

Рой летел на юг уже два дня, когда Кильона срочно вызвали в лазарет. За ним явился не сам Гамбезон, а один из его ассистентов. Кильон решил, что доктору нужна помощь в операции или какой-нибудь процедуре. Однако, прибыв в лазарет, он увидел, что занемог сам доктор. Гамбезон потерял сознание прямо на посту и упал на раненого авиатора. Напряжение последних дней, даже недель, наконец сказалось.
– Он не спал больше суток, – оправдывался помощник Гамбезона, пряча глаза. Он, видимо, решил, что Кильон считает его лично ответственным за состояние доктора. – Все из-за раненых и сверхурочной работы на толстяка. Мы уговаривали доктора отдохнуть, но он не слушал.
– Куртана знала о его состоянии?
Из-за спины Кильона раздался негромкий голос:
– Знала, доктор, прекрасно знала. Еще я подумала, что Гамбезон лучшие других оценит собственные силы и работоспособность. Он заявил, что свою миссию выполнит, что сил хватит, и – как мы убедились – оказался совершенно прав. Я поверила ему на слово, доктор.
– А вот это, похоже, зря.
– У меня не было выбора. Отказаться от услуг специалиста вроде Гамбезона я не могла. Если бы не наш доктор, после шторма «Репейница» не завершила бы операцию, а список потерь стал бы длиннее.
– Вы могли бы с кем-нибудь посоветоваться.
– Могла бы. В итоге я не взяла бы Гамбезона с собой, а оставила бы в Рое. Думаешь, он работал бы меньше? Обязанности доктора на «Переливнице ивовой» не менее утомительны. К тому же он старался помочь Рикассо в опытах с боргской сывороткой.
Кильон, достаточно знакомый с отношением Гамбезона к своим обязанностям, понимал, что Куртана права. Он кивнул и заговорил мягче:
– Разумеется, вы правы. Если не привязать Гамбезона к кровати…
– Как он сейчас? – спросила Куртана помощника доктора.
– Временами приходит в сознание, – ответил тот. – Он очень слаб и нуждается в полном покое.
– Мы не станем его утомлять, – пообещал Кильон.
Гамбезона переложили на кровать в отгороженном углу лазарета. Беднягу клонило в сон, он с трудом повернул голову, когда за ширму к нему протиснулись посетители. Губы зашевелились, с них слетели слова, едва различимые среди гуда двигателей:
– Доктор Кильон… Куртана…
– Мы пришли, как только узнали. – Куртана опустилась на колени и коснулась руки Гамбезона, лежащей под простыней. – Извини, доктор. Ты отдал Рою все. Зря я не приказала тебе беречься.
– Не… вините… себя… – Гамбезон буквально выжимал из себя каждое слово. – Я бы… все равно… не послушался.
– Ничуть не сомневаюсь.
– По крайней мере, сейчас вы в хороших руках, – заметил Кильон.
– Что мне дают? – Гамбезон тяжело вздохнул и на миг закрыл глаза. – Мне не говорят, а ведь я здесь доктор, черт подери!
Этот вопрос Кильон уже задавал ассистенту Гамбезона.
– Агулакс-шестнадцать в качестве антикоагулянта и хонокс-шесть для нормализации сердечного ритма.
– Вы одобряете?
– Да, я лечил бы вас именно так. Эти препараты плюс отдых позволят вам поправить здоровье, – подтвердил Кильон.
– Поправить здоровье, но не выздороветь окончательно. Коллега, вы тщательно подбираете слова.
– Теперь придется беречься, – заявила Куртана. – Если потребуется, поменьше работать… Или вообще на время уйти со службы… Смирись с этим.
– Как дела у Мераи? – спросил Гамбезон. Профессиональный интерес придал ему сил. – Повязку на культе нужно менять каждые три часа, как бы раненая ни жаловалась!
– С Мераи все в порядке, – заверил Кильон. – Теперь вам нужно думать не о ней. Не о других пациентах и не об испытаниях сыворотки.
– Доктор прав, – строго проговорила Куртана. – Отдых есть отдых. Хватит контролировать своих ассистентов, хватит проверять, как они выполняют работу, которой ты их обучал. Если не отнесешься к собственному восстановлению серьезно, закрою тебя в герметизированную каюту.
– Не надо, Куртана. – Гамбезон устало улыбнулся. – Мне нравится суета. Вмешиваться я не стану, обещаю. Да и не понадобится. Мои ассистенты более чем компетентны. Что касается медицинского заключения… – Он на мгновение замолк, чтобы восстановить дыхание. – Вы всегда можете обратиться к Кильону.
– Я готов помогать по мере сил, – заверил Кильон.
– Отлично, – кивнула Куртана. – Только я, конечно, о плохом не думаю. – Она замолчала и снова посмотрела на Гамбезона. – Доктор, я хочу, чтобы ты поправился. Не потому, что ты наш доктор, а потому, что ты мой друг. Даже если ты больше не возьмешься за скальпель, Рой в неоплатном долгу перед тобой. Наших разговоров мне будет не хватать больше, чем твоих медицинских знаний.

У Рикассо в лаборатории борги ерзали от возбуждения – они никогда не находились в состоянии покоя. Они услышали, как открывается дверь, и среагировали на свет – это Кильон с Рикассо вошли в помещение, лишенное иллюминаторов. Борги изменили позы, головомодули следили за посетителями, линзы жужжали и щелкали. При этом раздавался скрежет, – казалось, по свалке волокут металлолом.
– Борг нужно мозг. Дать борг мозг. Сделать борг довольный. Довольный борг делать хороший лекарство, – проскрипел один.
– Перво-наперво я проверяю линии отвода секрета: работают ли, на месте ли трубки, – начал Рикассо. – Осторожность соблюдай максимальную. Слишком близко к клеткам не подходи и не выпускай из рук вот это. – Он взял прислоненный к стене топор с красным топорищем. – Будешь постоянно носить с собой револьвер, я специально для тебя выпишу. Не забывай про топор: вдруг одному из них вздумается затащить тебя в клетку?
Кильон с сомнением глянул на топор:
– Он пробьет боргский металл?
– Нет, зато легко пробьет кость. Не надейся, что они не попытаются. Мышечную ткань, нейроматерию и кости борги не упускают. Появится возможность – оторвут от тебя кусок, потом всего в клетку затащат. Силы им хватит.
– Я не пролезу, прутья слишком частые.
– Так кажется, пока не увидишь, на что способен борг, задавшийся целью. Если попадешься им, лучше пожертвовать кистью, целой рукой, чем жизнью, – объявил Рикассо с убежденностью фаталиста, словно делясь личным опытом.
– Я запомню: револьвер и топор, – отозвался Кильон. – Что-нибудь еще?
– Возникнет проблема – самостоятельно решить не пытайся. Вызывай меня – я сразу приду. Серьезно, доктор. Я с этими тварями знаком не понаслышке и то раза три в месяц от страха обделываюсь. Ты не должен решать проблемы, тебе с анализом сыворотки забот хватит.
Место, где Кильону предстояло заниматься опытами, находилось на безопасном отдалении от боргов. Разумеется, они будут в одной лаборатории, только постоянно контролировать их незачем. Борги станут наблюдать за ним – внимательно, неусыпно.
– Почему бы не отсечь им все конечности? – предложил Кильон.
– Я пробовал, но тогда они хуже выделяют секрет. Дело здесь в общей массе тела. Ну или во вредности, если борги способны вредничать. – Рикассо ободряюще похлопал Кильона по спине. – Ты только не слишком беспокойся. На крайностях я заостряю внимание, чтобы ты четко уяснил, сколь опасны борги. Если не подходить к клеткам близко и надолго, бояться нечего.
– С учетом предосторожностей вы даете мне зеленый свет на очищение сыворотки-пятнадцать и опыты с ней?
– Делай, что нужно: я доверяю твоей компетенции. Большинство реагентов и препаратов тебе наверняка знакомы, вот только концентрация может оказаться не такой, как ты привык. Отличаться могут и названия, но к заметкам Гамбезона я приложил список самых распространенных вариаций. Надеюсь, для начала достаточно. Боюсь, сыворотку-пятнадцать в ее базовом виде синтезировать больше не удастся, так что оставь побольше для медицинских целей.
– Оставлю. Вы уверены, что мне стоит продолжать работу Гамбезона?
– Гамбезон не в состоянии проводить опыты. Он занимался ими, лишь когда мне не хватало времени. Его не хватает и сейчас, тем более скоро наверняка возникнут сложности с навигацией. – Рикассо остановился у зеленого вертикального пульта с индикаторами в верхней части. Он отрегулировал рычажок – аппарат негромко щелкнул и зажужжал.
Кильон подумал о работе, которую проделал здесь Рикассо, о долгих неблагодарных часах бесчисленных экспериментов. Обо всех обескураживающих провалах, об окрыляющих улыбках удачи, многие из которых оказались миражами. Как будто изнуряющий труд пропитал воздух этой комнаты, въелся в стены и мебель. Если провести каждого ройщика через эту лабораторию и заставить почувствовать железную дисциплину и самоотдачу, которую проявляет здесь Рикассо, никто больше не усомнится в его преданности Рою.
– Вы оказываете мне доверие, – негромко проговорил Кильон. – Я очень это ценю.
– Нам нужна сыворотка-пятнадцать; ты, доктор, можешь над ней работать. Если честно, у нас просто нет выбора.
Кильон горестно улыбнулся:
– Я сам не раз бывал в таком положении. Почти привык.
– Тогда ты знаешь, каково это. – Проверив клетки, Рикассо повесил тяжелый топор на стену. Зеленый пульт снова щелкнул и зажужжал. – Ладно, признаюсь, я в тебе сомневался. Долго сомневался. Ты обманывал нас, и я гадал, маска передо мной или твое истинное лицо. Сомнения отпали, едва ты рассказал мне об угрозах Спаты.
– С записной книжкой пока ничего нового. Не понимаю, чего именно добивается Спата.
– Просто выжидает. Как змея, копит свой яд. Думаю, нам с тобой нужно остерегаться. Атака последует непременно. Вопрос только – когда и где. – Рикассо огляделся и вздохнул. – Впрочем, сейчас у нас обоих есть дела. Я оставлю тебя здесь и займусь своими, ладно? Позабочусь, чтобы тебе поскорее выдали револьвер. Линии отвода секрета проверять пока не надо, я их уже проверил.
– Нет проблем, я справлюсь, – отозвался Кильон.
За Рикассо захлопнулась дверь, и Кильон почувствовал, что борги наблюдают за ним, следя за его движениями с невозмутимой внимательностью котов.

Рой летел медленно: экономил топливо, осторожно огибал западный край Напасти. Граница необитаемой зоны – кратчайший путь к Клинку, но авиаторов одолевало дурное предчувствие. Граница Напасти скрывалась за горизонтом, но они боялись ее, как в древности моряки боялись отдельных участков океана, якобы кишевших водоворотами, сиренами и морскими чудищами. Инструменты проверялись с двойным усердием: вдруг границы Напасти сдвинулись? Двигатели обслуживали с особой заботой: ходкость кораблей – единственный ответ Роя капризам ветров, которые без зазрения совести дули на Напасть.
Кильон держался незаметно. Забот ему хватало на целый день, сон не требовался, поэтому он работал и по ночам. Он помогал лечить больных и раненых, попавших на борт «Переливницы ивовой». Из-за недомогания Гамбезона дел прибавилось. Кильон часами трудился в лаборатории, зачастую один, хотя Рикассо спускался к нему, улучив свободную минутку, изучал записи, перепроверял концентраты и реагенты, задействованные в испытании и очищении сыворотки-15. Кильону выдали собственный ключ – еще один знак доверия Рикассо. Доктор спрятал ключ в сумку, с которой не расставался ни на минуту.
Когда выдавалась свободная минута, Кильон читал. Он и прежде заглядывал в личную библиотеку Гамбезона, пользовался справочниками, а сейчас мог просиживать там бесконечно. Библиотека, слишком большая, чтобы брать на «Репейницу», казалась сокровищницей, полной шедевров в кожаных переплетах. Помимо кратких отчетов докторов, служивших на корабле у Куртаны, в ней хранились бесчисленные трактаты о болезнях, патологиях и искусстве врачевания. Многие книги и свитки были написаны на непереводимых или мертвых языках, но даже сопроводительные иллюстрации представляли огромный научный интерес. В одном древнем томе, едва не разлетевшемся, стоило его открыть, обнаружились пугающе красивые голограммы. Кильон осторожно листал книгу – перед глазами мелькали нейросрезы с надписями курсивом. Старинная книга оказалась редким, драгоценным артефактом, не потерявшим актуальности при зональных сдвигах, сущность которых в ней объяснялась скорее органическими процессами, чем механикой. На пыльных страницах Кильон ощущал дыхание веков, а когда добрался до фронтисписа, увидел год издания – тысячелетие назад от нынешнего года, – набранный узнаваемыми, пусть и странноватыми, цифрами. Книга явилась из прошлого – из эры, когда использовали другой календарь, когда часы еще не переставили на ноль.
Кильон чувствовал себя немного виноватым перед Гамбезоном, ведь неограниченный доступ к его библиотеке он получил благодаря болезни доктора, но очень радовался собственной занятости. Она позволяла не думать о Спате и не пересекаться с коммандером. После памятного разговора они не встречались, и Кильон уже подумывал, что после инцидента с записной книжкой тот потерял к нему интерес.
Подумывать он так подумывал, но холодный рассудок подсказывал, что это самообман.
Утром третьего дня Кильона вызвали в зал. Там уже сидела в низком кресле у журнального столика Мерока и лениво чесала забинтованное плечо. Кроме нее, в зале был только Рикассо. При виде Кильона он отвернулся от окна.
– Мясник, без тебя мне ни слова не говорят, – подняла голову Мерока.
– Что-то случилось? – спросил Кильон.
– Еще не факт, – отозвался Рикассо. – Хочу попросить вас обоих о помощи, поэтому ждал, когда ты подойдешь. Дело касается Клинка. Мы получили новые разведданные.
– Я не рассчитывал на новости, пока мы ближе не подлетим, – сказал Кильон.
– И я не рассчитывал. Но я не принимал в расчет черепов. Помните корабль, который мы захватили в ночь перед отлетом с топливного хранилища?
– Не знал, что вы взяли пленных, – проговорил Кильон.
– Их мы и не взяли. Зато взяли все документы в целости и сохранности. Часть оказалась очень… информативной. Для неисправимых варваров черепа поразительно аккуратные стенографисты. Пока не прибился к группе, которая нам встретилась, «Громила» действовал самостоятельно. Его экипаж прослушивал Девятую Радиальную, ту самую телеграфную линию, которая, по сообщению «Крушинницы», до сих пор функционирует.
– Я думала, черепа разрушают семафорные линии, а не прослушивают, – проговорила Мерока.
– Одному кораблю телеграфную станцию не отбить, – заметил Рикассо. – Так или иначе, черепа интересуются городом не меньше нашего. Телеграфные сообщения они перехватывали намного дольше, чем удалось «Крушиннице». – Рикассо кивнул на журнальный столик. На нем лежали коричневые папки с расшифровками. – Вот что у нас получилось. Мы до сегодняшнего дня занимались расшифровкой, часть записей черепов так и не разобрали; впрочем, имеющегося пока хватит. Если все правильно, теперь мы куда лучше представляем, что творится в городе. Серьезных противоречий сведениям, добытым «Крушинницей», нет, хотя ситуация предстает в ином свете. – Рикассо махнул рукой в знак приглашения. – Откройте папку, прочтите расшифровку. Вам предоставляется неограниченный доступ. Условие одно: как клиношники, предупредите, если что-то покажется откровенной ерундой. По-другому проверить достоверность информации мы не можем.
Кильон подошел к столику, у которого сидела Мерока, открыл папку и стал изучать тонкие бледно-розовые листочки с расшифровкой.
– Вы в чем-то сомневаетесь?
– Черепа есть черепа, – пожал плечами Рикассо. – Обрати внимание на имя одного фигуранта: оно появляется снова и снова. Даже если этот тип не сам отправляет сообщения, он определенно играет важную роль на послештормовом Клинке.
– Этот тип Тальвар, – проговорила Мерока, сильно нахмурившись, словно не верила своим глазам. – Его имя здесь. Потом здесь. – Мерока зашуршала тонкими листками. – И здесь тоже. Тальвар всюду, как сыпь.
– Знаешь его?
– Вроде того.
– Тальвар помог нам выбраться с Клинка, – ответил Кильон, заметив это имя на одном из листов с расшифровкой.
Сначала говорилось: «Тальвар призывает граждан разумнее использовать существующие запасы антизональных». Ниже: «Тальвар сообщает, что запасов достаточно и паниковать не надо». Еще ниже: «Тальвар указывает, что самосуд и произвол недопустимы и будут пресекаться. При этом мародерство, воровство нормированных товаров, нарушение комендантского часа не останутся безнаказанными, виновные понесут наказание по всей строгости чрезвычайного положения».
– Какая ерунда! – покачала головой Мерока. – В смысле – почему Тальвар?
– В смысле, почему не Фрей? – уточнил Кильон.
– Может, это просто тезка? – с сомнением предположил Рикассо.
– Нет, это наш Тальвар, – сказала Мерока. – Я почти уверена.
– В разведданных «Крушинницы» говорилось, что вакуум власти заполняют преступные элементы, – напомнил Кильон. – Тальвар, наверное, с любой точки зрения преступник, впрочем, как и мы с тобой.
– Тальвар – пешка Фрея, – возразила Мерока.
– Если пешка, то весьма амбициозная. Связи у него уже были: помнишь, как легко он отправил нас в Конеград с замороженными трупами? Когда законная власть рухнула, он наверняка оказался в выигрышной ситуации.
– Так же как и Фрей.
Кильон просмотрел листочки в поисках имени Фрея, но оно не попалось.
– Похоже, Фрей здесь вообще не упоминается.
– Этот Фрей – тоже ваш партнер? – уточнил Рикассо.
– Не просто партнер, он наш общий друг. С Клинка вывез меня Тальвар, но организовал все Фрей. Я знаю его много лет. Он не образец добродетели, но и плохим его не назовешь… – Кильон взглянул на Мероку, надеясь, что она продолжит его мысль.
– Думаешь, он не выжил?
– Мы оба видели, как шторм обрушился на Клинок, а благодаря «Крушиннице» знаем о зональных изменениях. Неоновые Вершины пострадали больше, чем Пароград. Тальвар от зонального сдвига даже выиграл.
– Настолько, что из фигуры довольно значительной по пароградским меркам превратился в самую влиятельную личность на Клинке?
– Самую влиятельную на Клинке из способных общаться с внешним миром, – уточнил Кильон. – Вероятно, Фрей еще жив, но не может послать весточку. Отсюда мы видим лишь малую часть картины.
– Но, в принципе, она кажется правдоподобной? – спросил Рикассо.
– Если исходить из того, что влияние Тальвара расширилось, то да, кажется, – ответил Кильон.
– Соглашусь с Мясником, – поддержала его Мерока.
Рикассо кивнул, в его взгляде появился холодный блеск удовлетворения.
– Я на это и надеялся. На ваше знакомство с этим типом я не рассчитывал, так что, можно сказать, получил бонус. В первую очередь меня волновало то, что по неведомым причинам черепа все это придумали. Я и сейчас такое не исключаю, хотя раз ваш Тальвар упомянут столько раз…
– Да, конечно, – перебил Кильон. – Меня волнует лишь то, что осталось между строками. Хотя ничего ведь не меняется, верно? – Он ткнул пальцем в листок. – Мародерство. Беспорядки. Нехватка продовольствия. Все подтверждает, что ситуация не лучше, чем мы предполагали, а то и хуже. Сыворотка-пятнадцать нужна Клинку как воздух.
– Мы доставим ее, – пообещал Рикассо. – Доставим, как только сможем. А то и быстрее.

Смысл последней фразы Кильон понял вечером того же дня, когда его снова вызвали в зал. На сей раз там присутствовала как минимум дюжина капитанов, а еще Куртана, Аграф, Мерока и, конечно, сам Рикассо. Лидер Роя подбоченился и прижал выдающийся живот к огромному штурманскому столу, за которым сидели собравшиеся. Рикассо с вызовом переводил взгляд с одного капитана на другого, высматривая малейшие признаки несогласия.
– Это наш нынешний курс, – проговорил он, ведя толстым ногтем большого пальца по карте. – Облет Напасти, три лишних дня в пути, постепенное отдаление от Клинка. Потом мы обогнем южную оконечность пустоши, поймаем преобладающий ветер и двинемся на восток.
У Куртаны, очевидно, мелькнуло какое-то предчувствие, и она сказала:
– К чему ты клонишь? Тактику мы обсуждали много раз. Мы с ней определились, а сейчас менять ее явно не время.
– Ты права, дорогуша. Вернее, была бы права, не появись новая информация. Свежие разведданные вынуждают нас изменить первоначальное решение.
Вскочив, Куртана уперла руки в бока:
– Какие еще разведданные?
– Мы конфисковали с «Громилы» обновленные карты. Черепа подлетели к границам пустоши достаточно близко, чтобы распознать изменения. Они не обнаружили ничего, ни малейших признаков градиента на сотни лиг. Напрашивается единственный возможный вывод: пустошь сместилась или сжалась. Отсутствия изменений ждать не следовало: границы остальных зон сместились. Стоит ли ждать другого от пустоши?
– Вы верите этим картам? – спросил Аграф. – Они могут оказаться фальшивкой, состряпанной, чтобы погубить нас.
– Сомнения разумные. Но другая информация с того же корабля получила независимое подтверждение.
Кильон и Мерока переглянулись. Похоже, они подумали об одном и том же. Отсутствие вопиющих несоответствий и неправдоподобностей в телеграфных сообщениях не равнозначно независимому подтверждению.
– То есть… – начал Кильон.
– Что, доктор? – заинтересованно спросил Рикассо. – Твое мнение, пожалуйста! Очень хочу его услышать.
– Мы ведь и в подлинности сообщений не уверены. Но даже будь мы уверены, это не доказывает, что карты не поддельные.
– Доктор, изменения, которые нанесли на карту черепа, совпадают с теми, что зафиксировали «Крушинница», «Репейница», «Киноварь» и «Хохлатка ольховая», поэтому не могут быть чистым вымыслом.
– Мы не знаем, насколько сместилась граница, – заметил Кильон. – Допустим, Напасть сжалась, изменила форму, но это не значит, что можно спокойно лететь над ее территорией. Не исключено, что на границу мы натолкнемся просто чуть дальше, чем рассчитывали.
– Поэтому мы будем ежесекундно контролировать часы, – пообещал Рикассо. – Мы не дураки, и горький урок Клина выучили. Но даже если граница Напасти чуть отодвинулась, мы все равно сэкономим время и топливо, пролетев над бывшей территорией пустоши. Ты ведь не отрицаешь, что Клинок от этого выиграет?
– Конечно не отрицаю.
– Так я и думал. Мы вышлем корабли для разметки градиентов на широкой полосе и создания безопасного коридора. Пока же мы сэкономим несколько дней полета до Клинка и избежим стычки с несколькими известными нам бандами черепов. – Рикассо подался вперед, коснувшись животом края стола, взял указку и очертил полосу в обход пугающе пустой территории. – Учитывая важность и дальность перелета, спорить тут просто не о чем. Мы должны пересечь пустошь. Так мы скорее доберемся до Клинка. Очень сомневаюсь, что черепа бросятся за нами: техника у них не такая чувствительная, как наша. Заодно составим первые современные карты Напасти: рано или поздно все равно придется.
– Первые карты, и точка, – подытожила Куртана. – Если только ты не одумаешься.
Рикассо молча забарабанил указкой по карте.
– Сколько мы будем лететь над Напастью? – спросил Кильон.
– Тебя медицинский аспект интересует?
– Просто гадаю, сколько мы продержимся, если ситуация изменится и придется воспользоваться антизональными.
– Два дня, не больше, – заверил Рикассо. – Два дня, если не выжимать из моторов максимум, что, разумеется, не исключено. Это допустимо с учетом того, что тебе известно о наших запасах лекарств?
– Пожалуй, да, – с опаской ответил Кильон. – Сразу уточню: это не значит транжирить лекарства направо и налево. – Ему почудилось, что рядом витает тень доктора Гамбезона. Сам доктор из-за болезни не мог выразить свое мнение, и Кильон понимал: теперь ответственность лежит на нем.
– Я не утверждаю, что за этот план нужно хвататься, – примирительно заметил Рикассо. – Но и разумной альтернативы не вижу. Отступление Напасти позволяет нам быстрее достичь цели. Какой капитан не уцепится за такую возможность?
– Я, например, – буркнула Куртана.
– Что ж, дорогуша, разъясни свои опасения. Признайся, ты же расстроишься, если мы сейчас повернем назад. – Рикассо сжал кулаки. – Только представь! Мы можем стать первыми живыми существами, которые попадут на пустошь за пять с лишним тысяч лет.
– Вы буквально пропихиваете этот вариант, – заявил Аграф под восторженный ропот некоторых капитанов. – Поймите правильно, я двумя руками за доставку препаратов, но это, по крайней мере, оправданный риск.
– Выгода перекрывает риски, – проговорил Рикассо. – К примеру, можно почти не сомневаться, что на пустоши мы не встретим черепов. Ну или кого-то вообще. Без крайней необходимости мы не остановимся. На все время перелета основная часть Роя сохранит крейсерскую скорость. Если нужно, корабли-разведчики полетят быстрее, но перегружать двигатели мы не будем.
– Если мы впрямь решимся, – со вздохом начала Куртана, – «Репейница» должна лететь первой.
– А она готова?
– Полностью.
– Чудесно, – отозвался Рикассо. – В авангарде Роя наконечником стрелы полетят шесть кораблей: первой – «Репейница», за ней еще два, за ними еще три. Если корабли удержатся лигах в пяти друг от друга, мы снимем показания приборов по ширине коридора в десять лиг – для безопасности Роя этого предостаточно. Еще два корабля охраны полетят по флангам и последний – в хвосте, он продолжит снимать показания, а заодно удостоверится, не преследуют ли нас.
– Не станут нас преследовать, уж поверь мне на слово. – Куртана покачала головой.
– Тогда у замыкающего корабля будет больше времени на сбор сведений, – живо подхватил Рикассо, обладающий, как уже понял Кильон, поразительной способностью оборачивать любой недостаток себе на пользу.
– Не ждите поддержки большинства при голосовании по этому вопросу, – предупредил Аграф. – Колеблющиеся были и в прошлый раз. Теперь их число увеличится.
– Сынок, на сей раз обойдемся без махания флагами, – заверил Рикассо, стараясь не выпячивать собственную сообразительность. – Этот вариант предусмотрен предыдущим моим предложением, для которого я получил мандат на сто кораблей.
– На девяносто восемь, если уж быть точными, но кто будет придираться?
– Тут не конституционные придирки, дело в том, что я специально запросил полномочия менять курс по своему усмотрению, сообразно изменениям разведданных по зональным сдвигам, погодным условиям и расположению противника. Сейчас у меня впрямь имеются уточненные разведданные.
– Тебе это с рук не сойдет, – предупредила Куртана.
– Конечно не сойдет, – согласился Аграф. – Особая статья закона запрещает пересекать границы зон без отдельного голосования.
Рикассо изумленно воззрился на него:
– Кто сказал, что я собрался пересекать границы зон? Разве что старые границы на старых картах, но с каких пор они нас волнуют?
– Хитрый лис, – сквозь зубы процедила Куртана, и в ее голосе не было ни тени одобрения или нежности.
– Может, он прав, – сказал один из капитанов. – Разумеется, с точки зрения конституции.
– Послушайте, – примирительно начал Рикассо, – едва люди поймут, что полетят просто над пустошью, на которую еще не вернулись живые существа, то разом забудут свои тревоги.
– Ага, примерно так же, как я забываю свои тревоги прямо в процессе разговора, – съязвила Куртана.

– Ты, наверное, удивлен, что я сдалась так легко, – вздохнула капитан «Репейницы», оставшись наедине с Кильоном.
– Думаю, вам хватило мудрости увидеть преимущества полета над Напастью, хотя то, как Рикассо выжимал согласие, не понравилось.
– Ты очень тактичен.
– Надеюсь, мой голос не стал решающим.
– Я вообще не припомню голосования. Или я что-то пропустила?
– Думаю, вы меня поняли. В нормальной ситуации по медицинским вопросам Рикассо консультировался бы с Гамбезоном, а сегодня в зале был только я. Рикассо знает, что я соглашусь на что угодно, только бы скорее доставить сыворотку-пятнадцать на Клинок.
– Чувствуешь себя пешкой?
– Скорее, чувствую, что происходит что-то мне совершенно непонятное.
– Я такое чувствую с тех пор, как научилась считать, – посетовала Куртана.
– Без веской причины ни один здравомыслящий человек не пересечет границы Напасти, верно?
– Верно, – согласилась Куртана, – но, по-моему, ключевое слово здесь «здравомыслящий».
– Рикассо не сумасшедший. Ни в коей мере.
– Мне уже слышится «но».
– Количество времени, в течение которого Рикассо возится с лабораторными боргами, пытаясь сотворить свою волшебную сыворотку, свидетельствует… по крайней мере, о мономании. То есть о готовности достигать цели, переступая черту, перед которой разумный человек повернул бы обратно. Я только гадаю, имеет ли эта одержимость отношение к Напасти.
– Думаю, мы скоро узнаем. Я бунтовать не намерена. По крайней мере, пока.
– Зато вы снова вырываетесь из Роя. Перспектива полета над пустошью вам, может, не понравилась, но, если первым полетит кто-то другой, будет просто невыносимо.
– Так поступил бы мой отец. Чтобы ты понимал, это не значит, что я живу в его тени или стараюсь держать его марку. То есть стараюсь, но не больше, чем он старался держать марку деда, а дед – прадеда. Суть в корабле, Кильон. «Репейница» должна быть на высоте положения. В буквальном смысле. Если смалодушничаю сейчас, то, в первую очередь, подведу «Репейницу».
– Я хотел бы полететь с вами, если это не проблема.
– Вообще-то, я собиралась на этом настаивать. Ты разбираешься и в зональных изменениях, и в их воздействии на психологию людей и животных. Помощники Гамбезона справятся с обычными больными и ранеными, а с тобой, если понадобишься, всегда смогут связаться по гелиографу. Рикассо будет недоставать тебя в лаборатории?
– Почти наверняка, но, думаю, на «Репейнице» я нужнее. Если Гамбезону полегчает, он сможет вернуться к опытам.
– Отлично. Мелкие вопросы утрясешь с Рикассо. Боюсь, на «Репейнице» ты будешь единственным доктором. Ну как, справишься?
– Очень постараюсь.
– Прекрасно. Корабль мой набит битком, экипаж сокращаю до минимума. Ни одного лишнего человека не останется.
– А как насчет коммандера Спаты?
– Он насладится перелетом, выбрав другой пункт наблюдения, уверяю тебя.
– В таком случае Калис и Нимча должны лететь с нами, на «Репейнице».
Куртана слегка нахмурилась:
– Разве на «Переливнице ивовой» не безопаснее? Здесь их заблаговременно оповестят, если мы натолкнемся на границу зоны, что вряд ли будет возможно на «Репейнице».
– Меня тревожат не зоны, – ответил Кильон.

Глава 20

Напасть, вытертая полоска на горизонте, напоминала бледную пену на океанских бурунах. Солнце садилось, его тускнеющее зарево окрасило корпуса кораблей в огненные оттенки бронзы и меди, очертило продольные выступы, направляющие лопасти и стабилизаторы. Начали включать свет – в некоторых гондолах, на мостиках, украшенных флажками, на лестницах и веревочных трапах, соединяющих корабли. Кильон смотрел, как авиаторы движутся за светящимися окнами, перебираются с корабля на корабль, и не замечал ничего необычного, ни малейших признаков кризиса или разлада. Он видел непрерывный упорядоченный процесс, от которого веяло бесстрастным постоянством, – эта общественная формация существовала уже много веков и просуществует еще больше. Тем не менее, наблюдая с балкона, Кильон с новой силой чувствовал эфемерность и уязвимость воздушной флотилии. Сейчас в темнеющем небе врагов не просматривалось, но это не гарантировало, что Рой спокойно долетит до сомнительного убежища Клинка. Каждый корабль был опасно слаб, а вся флотилия не сильнее ее составляющих.
О новых планах Рикассо уже прослышали все ройщики. Ранним утром он собирался свернуть к Напасти и к рассвету пересечь бывшую границу зоны. Так авиаторы получали несколько часов, чтобы определить физические особенности местности и оценить ее тектоморфную стабильность. Решили, что, если зона нестабильна, Рой все равно пересечет пустошь: крюк получится небольшой. Махание флагами не проводили, но открытого недовольства новым решением пока не наблюдалось. Отсутствие откровенных протестов тревожило Кильона сильнее, чем он ждал.
Ничего, скоро он вырвется из основной массы Роя.
Хорошо, что его определили на «Репейницу». Корабль Куртаны возьмет на борт больше инструментов, топлива и оружия, чем обычно, значит урежет количество продовольствия, а следовательно, и численность экипажа. Поэтому Куртане позволили отобрать людей, среди которых не будет ни одной не угодной ей личности.
Работу в лаборатории Рикассо Кильон еще не закончил. Он провел достаточно опытов с концентрированной сывороткой-15 и выяснил, что ее можно подготовить к использованию как антизональное широкого спектра, не имеющее серьезных побочных эффектов. Но подготовить значило не только развести, набрать в шприцы и ввести пациенту. Секрет следовало очистить, смешать с другими реагентами в определенной пропорции, причем на каждом этапе необходима предельная точность дозировки. В ближайшие недели и месяцы, намного позже вероятного прибытия Роя на Клинок, Кильон рассчитывал найти способ массово выпускать сыворотку фармацевтической степени чистоты. Этого этапа он еще не достиг и пока трудился над подготовкой сыворотки – делал шаг за шагом, на каждом из которых малейшая ошибка могла испортить целую партию. Не раз и не два он клял Рикассо, не остановившегося на сыворотке-15, притом что сыворотка-16 была только плацдармом для дальнейших исследований. Конечно, Рикассо надеялся создать нечто значительнее обычных антизональных, но общественная полезность сыворотки-15, дешевой, в перспективе массово производимой альтернативы морфаксу-55, была просто неоценима. Возможно, со временем удастся выжать из боргов больше сыворотки-15, пока же Рою придется довольствоваться тем, что есть.
Хорошо понимая это, Рикассо с Кильоном договорились, что необработанная сыворотка-15 слишком драгоценна, чтобы хранить ее в одном месте, пусть даже на борту суперзащищенного корабля вроде «Переливницы ивовой». Поэтому Кильон разделил содержимое бутылей на порции, которые можно упаковать и спрятать на других кораблях Роя, поручив заботам капитанов, сторонников Рикассо. Во главе угла тут стояло не доверие. Куртана постаралась бы защитить препарат, но, раз Пустошь опасна, велик риск потерять не только дирижабль, но и драгоценный груз. Риску противостоял тот фактор, что «Репейница» наверняка достигнет Клинка одной из первых – другого варианта Куртана не допустит, – значит, имеет наилучшие шансы скорее организовать доставку препарата. Распределить сыворотку можно было и позднее, но кто знает, какие сложности возникнут после перелета Напасти. Куртана твердила, что стоит сразу погрузить на «Репейницу» хоть часть сыворотки-15. Мол, вдруг Рой рассредоточится или погодные условия не позволят распределить сыворотку меж кораблями. Кильон заверил, что без труда продолжит опыты на борту меньшего корабля, если до отправления на пустошь запасется нужными препаратами и лабораторной посудой.
В итоге решили, что «Репейница» повезет и обработанную сыворотку, которую после одноступенчатого разбавления можно давать людям, и неочищенный секрет. Кильон продолжит работу, поэтому имелись все предпосылки того, что к прибытию на Клинок неочищенный продукт будет готов к использованию. Рискованно, конечно, хотя не рискованнее других вариантов.
Главное – не забыть реагенты и лабораторную посуду, ведь после того, как Кильон поднимется на борт «Репейницы» и она оторвется от Роя, исправить положение не получится. Поэтому крайне важно не упустить ничего. Кильон закрылся в лаборатории Рикассо, под наблюдением плотомеханических тварей вытряхнул на стол содержимое докторской сумки и принялся укладывать все обратно, методично, как хирург – органы в тело оперируемого. Рядом с сумкой стоял деревянный ящик с соломой, а в нем – стеклянная и керамическая посуда и контейнеры с препаратами, слишком хрупкие и громоздкие для сумки. Куртана заранее снабдила его списком членов экипажа. Он провел личный осмотр каждого из них, изучил анамнез, определил зональную выносливость всех членов экипажа и подготовил препараты, которые пригодятся, а не станут мертвым грузом.
Сумку и ящик Кильон наполнил за час и примерно столько же времени обдумывал, не ошибся ли с выбором. Ящик громоздкий, вместе с сумкой носить тяжело, поэтому сумку Кильон запер в лаборатории, а ящик отнес к квартирмейстеру, руководившему загрузкой корабля Куртаны.
– Аккуратнее с ящиком, – предупредил Кильон, рискуя оскорбить опытного авиатора. – В нем не посуда и препараты, а человеческие жизни.
– Клиношные жизни, – уточнил квартирмейстер, словно это что-то меняло.
– Я вскрыл достаточно ройщиков и знаю: кровь у нас всех одинаковая, – заверил Кильон.
Во чрево «Переливницы ивовой» Кильон вернулся уже ночью. В лабораторию его вообще не тянуло, а по ночам – особенно. Борги никогда не спят. Они смотрят, ждут, воняют зараженным личинками и засиженным мухами мясом, которое давным-давно следовало выбросить. По ночам Кильону казалось, что расстояние между его рабочим местом и клетками сокращалось, приближая кошмары.
Он вставил ключ в замочную скважину и попытался повернуть. Но ключ не поворачивался, словно замок уже открыли.
Трепеща от ужаса, Кильон толкнул дверь. Массивная и тяжелая – ее поставили, чтобы сдержать пожар и боргов, а любопытных и злонамеренных отпугнуть, – она вызывающе легко распахнулась.
Он не закрыл лабораторию! На миг эта мысль вытеснила остальные. Нет, Кильон отчетливо помнил, как доставал ключ, когда выносил ящик. Он ведь запер дверь, да? Или только хотел, а тяжелая ноша отвлекла его?
Свет по-прежнему горел. Кильон переступил порог и, как положено, запер дверь. Отсюда казалось, что все нормально: борги в клетках, линии отвода секрета исправны. Но пульс у Кильона зашкаливал. Он не всегда следовал советам Рикассо насчет топора и не потрудился забрать обещанный револьвер. Сейчас Кильон подошел к стене и снял топор с подставки. Тяжелый, как дубина, такой в руках не удержишь, не то что махать… Физическая сила Кильона убывала с каждым днем: на Небесных Этажах она не требуется.
Тише, чем сейчас, в лаборатории не бывает. Слышен гул двигателей «Переливницы ивовой», капанье фильтровальной установки, лязг боргов в клетках и жужжание вертикального пульта, выполняющего свою тайную задачу. За время отсутствия Кильона ничего не изменилось. Он зашагал вдоль клеток, приблизился, насколько хватало храбрости. Поворачивая хрящеватые головомодули, обитатели клеток следили за каждым его движением. Глаза-камеры жужжали и щелкали, острые клыки выпускались и втягивались обратно, блистая липким мускусом. К вящему облегчению Кильона, все было в порядке. Он так и не понял, почему не запер дверь в лабораторию, однако серьезных последствий оплошность не возымела. С учетом спешной подготовки «Репейницы» ошибка, конечно, непростительная, но хотя бы объяснимая.
Повесив топор на стену, Кильон двинулся к своему месту, чтобы взять сумку.
И тут он почувствовал чье-то присутствие. За спиной у него кто-то притаился. Кильон услышал щелчок и ощутил прикосновение металла к затылку. Мелькнула абсурдная мысль: борг выбрался на свободу и сейчас вонзит в него клыки. Нет, все клетки были заняты. Секунду спустя Кильон понял, что щелкал предохранитель, а в затылок ему дышал человек.
– Что же ты, доктор, дверь не запер? – прошипели сзади. – Какая халатность!
– Я запирал, Спата. – Оборачиваться не было нужды: Кильон знал, с кем разговаривает.
– Так она сама открылась?
– Должно быть, раз вы сюда проникли. – Кильон сглотнул, стараясь привести в порядок дыхание. – Только, наверное, удивляться не стоит. Вы подложили мне записную книжку, потом забрали ее, забавлялись с бумажными ангелами. Сделать дубликат ключа Рикассо, думаю, несложно, хотя я со своего глаз не спускал.
– Для умника ты туповат, – отметил Спата. – Ключ – ерунда. Считаешь, это остановило бы нас? Да мы без особых сложностей проникли бы сюда в любое время.
– Чего же вы ждали?
– Сам подумай. – Спата ткнул Кильона стволом. – Подсказку дам. Чтобы сорвать работу Рикассо, требовался козел отпущения. Долгое время достойных кандидатов не было. Потом нарисовался ты… Теперь яснее, да?
– Зачем мне срывать ему работу? Это же я торопил с доставкой лекарств на Клинок.
– А еще ты ненормальный изгнанник с миллионом причин ненавидеть Клинок. И уличенный лжец.
– Что бы вы ни имели против Рикассо, так поступать нельзя. Его препараты нужны всем. Он занимается полезным делом.
– Чувствуется, ты провел с ним слишком много времени. – Спата толкнул Кильона к двери. – Отопри дверь и оставь открытой. Потом возвращайся сюда.
Кильон послушался, понимая: бежать бессмысленно. Держи он топор в руках, может, и смог бы что-нибудь сделать, хотя… Нет, это самообман. Спата прострелит ему голову, прежде чем удастся замахнуться.
Кильон повернул ключ в замке и открыл дверь. Пустой коридор, прямая дорога на основную часть корабля, манил его.
– Отлично, доктор. Теперь открой клетку с боргом.
– Что?!
– Открой любую из клеток. Можно ту, что ближе к тебе.
В ближней к Кильону клетке сидел борг, которого Рикассо показывал ему в первый раз, когда привел в лабораторию. Ключи от клетки хранились у дальней стены, рядом с топором.
– Не знаю, чего вы добиваетесь…
– Больше повторять не буду. Открой клетку.
Кильон подошел к месту, где хранились ключи, и выбрал нужный. Топор на расстоянии вытянутой руки, но он бесполезен, если противник стоит в дюжине шагов и держит тебя под прицелом. Кильон уже рассмотрел оружие: у Спаты не табельный револьвер, а тяжелый автомат с длинным стволом и магазином снизу.
– Если хотите убить его, клетку открывать необязательно.
– Успею убить. Сперва пусть побуйствует, посеет панику – пусть все поймут, что держать этих тварей на корабле – чудовищная ошибка.
– Борг убьет меня, едва я открою клетку. Потом убьет вас.
– Не убьет. По крайней мере, пока я целюсь в вас обоих и пока у него есть шанс сбежать. Борги умом не блещут, но и глупыми их не назовешь. Пожалуйста, доктор, открой клетку!
Кильон глянул на автомат Спаты и мысленно сравнил его с мощными пулеметами, из которых строчили по боргам на земле. Пулеметы разрывали тех на части, но Кильон сомневался, что несколько пуль возымеют такой же эффект. Оставалось надеяться, что борг сбежит, устроит хаос, на который надеется Спата, а потом его убьют.
Кильон отпер железную дверцу клетки и широко ее распахнул. Раньше, когда сбежать было невозможно, борг частенько ерзал в клетке, а сейчас словно окаменел. Он лежал, подогнув передние конечности, задних у него не было, зато остался членистый хвост. Линия отвода секрета тянулась от борга к фильтровальному устройству на рабочем месте Кильона.
– Отсоедини трубку, – велел Спата. – Давай разбуди его.
– Борг не спит, – возразил Кильон. – Он решает, что делать дальше.
Разумеется, это была догадка, но не безосновательная.
– Сказал же, повторять не буду.
Кильон взялся за трубку и вырвал ее из борга. Кончик выскочил из металлической грудной клетки вместе с кусочком плоти. На это борг отреагировал – весь содрогнулся, от хвоста до напичканной механизмами морды прокатились конвульсии. Передние конечности с синими когтями напряглись. Борг заскреб ими по полу клетки, двинулся вперед, достиг горизонтального прута под открытой дверью и принялся переползать порог. Металл заскрежетал о металл – живот, задняя часть туловища и хвост постепенно оказались вне клетки. Там борг застыл, обессиленный, сбитый с толку или не верящий своей удаче.
Расслабиться Кильон не решался, не исключая, что его вот-вот застрелят, но борга особо опасным уже не считал. Тот ползал на животе слишком медленно, чтобы причинить вред, если, конечно, держаться подальше от его лап и морды. Панику он тоже вряд ли посеет. Может, сам факт его побега подорвет авторитет Рикассо, а Кильона выставит диверсантом, которому лидер Роя по глупости доверял.
Однако насчет борга Кильон ошибся.
Не то откачка секрета притупляла способности борга, не то внезапная смена обстоятельств заставила его думать впервые с тех пор, как он был взят в плен. В любом случае кратковременный ступор объяснялся не слабостью и не анатомическими ограничениями. Боргу не требовалось набирать скорость, он буквально взвился и полетел, как на тугой, только что разжавшейся пружине. Отсутствие задних конечностей его почти не замедляло – Кильон не мог представить тварь, способную двигаться быстрее. Передние конечности замельтешили, отталкиваясь от пола, биомеханическая мускулатура потянула тело вперед, хвост сжимался и разжимался, добавляя тяги. Краем глаза Кильон увидел реакцию Спаты – озарение, запоздалое понимание, что он разбудил силу, которую не сумеет контролировать. Борг ринулся к ним, громя рабочие места и оборудование. Преграды он разметал хвостом с демонстративной небрежностью. Собираясь напасть, борг изготовился к прыжку. Спата и Кильон стояли спиной к стене, причем коммандер целился в борга, но стрелять не решался, не уверенный, поможет ли. Какое-то время тот сидел перед ними, сгруппировавшись перед броском, устройства в головомодуле жужжали и щелкали в предвкушении кормежки. За металлическими ребрами гудели и пульсировали красный и пурпурные включения. Борга уже настигли мухи и с жужжанием залетали в бреши на его корпусе.
Мгновение – и борг исчез. Лишь мелькнул членистый хвост, рассекая воздух, словно хлыст, но ни Кильона, ни Спату не задел. Секунду спустя остались только пустая клетка, раскрытая дверь и двое мужчин среди хаоса, который недавно был лабораторией.
Оцепенение коммандера продлилось еще пару секунд, потом он пришел в себя.
– Хотели паники? Кажется, вы ее получили, – проговорил Кильон.
– Повернись, доктор.
– Собираетесь убить меня?
Вместо ответа Спата перехватил автомат за ствол и прикладом ударил Кильона по голове. Боль вспыхнула где-то между глазами, и врач без сознания рухнул на пол.
Разумеется, Спата не мог в него выстрелить. Кильон понял это, едва в голове прояснилось, а мучительная боль стихла. Если он потерял сознание, то буквально на миг, у него даже мысли не спутались. Нет, выстрелить коммандер не мог, иначе выдал бы свое присутствие в лаборатории, а ему хотелось подставить Кильона: мол, это доктор выпустил борга. Оглушить Кильона мог и борг при побеге, если бы, кроме доктора, людей в лаборатории не было.
Превозмогая головокружение и тошноту, Кильон заставил себя подняться. Он коснулся виска, на который пришелся удар, вздрогнул от боли, но крови на пальцах не увидел. Ссадины не было. Кильон задышал медленно, чтобы успокоиться и привести в порядок мысли.
Возможно от боли, мышление стало поразительно ясным. Кильон понял, зачем его просили выкрасть синюю записную книжку. Причина была не в записях, которые даже Рикассо считал бесполезными для врагов, а в дальнейших действиях Кильона. Он сообщил Рикассо о требованиях Спаты и еще больше втерся ему в доверие. Не исключено, что лидер Роя и так пустил бы Кильона в лабораторию, но тот откровенный разговор сыграл роль катализатора. В итоге Спате удалось сорвать работу Рикассо и свалить вину на него, Кильона. Вот так мошенник – как манипулировал им, как ловко подставил! На миг горечь заслонила все остальные мысли.
«Змея копит свой яд», – вспомнил он слова Рикассо.
В голове Кильона постепенно воцарялся порядок. Паниковать он себе запретил: нужно осмотреть лабораторию и не упустить ни одной мелочи. Оставшиеся борги ерзали, но клетки их были закрыты, линии подачи питания работали. Пистолета у Кильона не было, зато на стене висел топор. Кильон взял его в руки и от избытка адреналина даже не почувствовал тяжести. Поможет топор или нет, но с ним как-то увереннее.
В одной руке топор, в другой сумка – Кильон вышел из лаборатории, запер дверь и дважды ее проверил. Куда боргу бежать – только к складам, соединяющим лабораторию с основной частью многоярусной гондолы «Переливницы ивовой». На первом складе Кильон не заметил ничего, указывающего, что борг избрал путь наименьшего сопротивления. А вот на втором слышались громкие, взволнованные голоса. Во мраке Кильон разглядел Спату. Прислонившись к стене, коммандер говорил в переговорную трубку: «…один из них сбежал. Сейчас он на нижних ярусах. Прорвался сквозь стену в служебные помещения. Пришлите сюда людей, пока он не проник в основную часть гондолы. Оружие им выдайте, автоматы… Повторяю, сбежал борг!»
Кильон посмотрел на брешь, которую борг пробил в стене, чтобы выбраться со склада. Хлипкая доска – преграда никудышная, ее при желании и кулаком пробьешь. Проделанное отверстие вело в пыльное темное подполье, забитое трубами водоснабжения и проводкой.
– Что, план дает сбой?
В ответ Спата лишь прищурился и повесил переговорную трубку на стену.
– Надо пристрелить тебя, доктор. Самый простой выход для нас обоих.
– Тогда объяснять придется еще больше. – Кильон осмотрел брешь, гадая, далеко ли убежал борг. – Спата, на что вы надеялись? Что борг выскочит на самое видное место и ваши люди уничтожат его без особых проблем? Пожертвовали бы парой жизней для пущей убедительности? Ваши люди уже стояли наизготове и ждали сигнала?
– Конечно нет. Откуда им было знать, что ты такое выкинешь?
– Хорошо! Просто отлично! На ходу вживаетесь в свою легенду.
– Стой здесь! – велел Спата. – Или стой здесь, или возвращайся туда, где я тебя оставлял.
Для пущего эффекта коммандер прицелился в Кильона. Тот попятился и в знак капитуляции поднял руки, в которых до сих пор держал сумку и топор. Кильон снова напомнил себе, что Спата не убивает его лишь потому, что потом не сможет увязать это со своей байкой. На нижнем ярусе коммандеру делать нечего, ему и без этого непросто будет объяснить, откуда он так быстро узнал о побеге борга. Кильон предполагал, что невозможно отследить, откуда говорят в переговорную трубку, если человек сам не назовет место.
Развернувшись, Спата ушел со склада тем же коридором, по которому они оба сюда попали. Кильон, выждав пару минут, решил, что можно без опаски подняться на жилые ярусы гондолы. Обычно из лаборатории он попадал на палубу, залитую дневным светом, но сейчас все было иначе. Верхние палубы «Переливницы» озаряла лампа, людей было меньше, чем в служебные часы, но больше, чем обычно в это время. Объявление Спаты передалось по всей «Переливнице», и экипаж начал реагировать. Механическая сирена, которой на корабле оповещают о тревоге, выла в решетках переговорных устройств. Распахивались двери, простые ройщики и административные служащие выскакивали в коридоры. Охранники держали наготове ружья и арбалеты или спешили к ближайшему арсеналу за оружием. Кильон направился к каюте Рикассо, но буквально на полпути встретил его самого вместе с Мерокой и Аграфом.
– Какого черта тут стряслось? – раздраженно спросил Рикассо у Кильона.
– Спата, – ответил Кильон. – Это он выпустил борга. Пробрался в лабораторию и под прицелом автомата заставил меня открыть клетку.
– Вот сволочь! – сплюнула Мерока, но невольное восхищение сдержать не смогла. – Мясник, ты как, ничего? Тебе, похоже, по голове двинули.
– Спата хотел оглушить меня и обставить все так, словно я действовал один. По-моему, он надеялся, что борг поднимется в эту часть корабля, покуролесит и его пристрелят. Только у борга были другие планы.
– Ты видел, куда он побежал? – спросил Аграф.
– Да. – Кильон встревоженно огляделся по сторонам. – Где Куртана и остальные? Они в безопасности?
– Куртана на борту «Репейницы», готовится к перелету, – ответил Аграф. – Калис и Нимчу к ней еще не переправили.
– Нельзя, чтобы борг к ним приближался. Особенно после того, что едва не случилось на земле, – заявил Кильон.
– Борг тот же самый? – спросил Рикассо.
– Вопрос, скорее, к вам. Это борг из крайней клетки слева. Без задних конечностей.
– Тогда это один из моих старожилов. Проблем с ним хватает. Спата сказал, что борг пробрался в служебное помещение. Это правда?
– К сожалению, да. Думаете, он там останется?
– Я привык не гадать насчет боргов. Они мыслят и рассуждают не так, как мы. Борг может даже не понимать, что он на воздушном корабле.
– Вас за это растерзают, – предрек Кильон.
– Посмотрим. Начнем с главного, о последствиях подумаем потом. Как лаборатория?
– Пострадала, конечно. Кое-что я успел оправить на «Репейницу», но не знаю, выручит ли это.
– Доктор, ты сделал все, что мог, большего никто требовать не вправе. Ты это… запер лабораторию?
Новости ужасные, а Рикассо не ропщет – Кильон искренне изумился.
– Запер, – отозвался он. – Но у двери нужно выставить охрану. Спата уже заходит туда, как к себе домой.
Рикассо повернулся к молодому человеку:
– Аграф, займешься этим? Собери верных людей, позаботься о самой лаборатории и обо всех прилегающих к ней помещениях. Поторопись! Борги не мешкают, шансов не упускают.
– Я все сделаю, – пообещал Аграф. – Доктор, я заберу топор, если не возражаешь.
Едва Кильон отдал топор, с кормы гондолы донеслись выстрелы. До кормы сто с лишним пядей. Выстрелы звучали часто – стреляли не из одного ружья, хотя точно не из автомата. Послышались крики, резкие приказы. Вооруженные авиаторы, дожидавшиеся распоряжений, двинулись к корме, готовые действовать.
– Может, ничего серьезного, – проговорил Рикассо. – На корабле столько крыс, что от любой тени шарахаться начнешь. Хотя, может, это наш борг. Думаю, мне стоит пойти туда и посмотреть.
– Мы с Мясником позаботимся о Калис и Нимче, – сказала Мерока, словно они заранее так решили.
– Я и один справлюсь, – пообещал Кильон. – Нужно ведь только переправить их на «Репейницу».
– Если им понадобится защита, ты не лучший кандидат. Без обид, Мясник, но так оно и есть.

К Калис и Нимче они попали без приключений, двигаясь навстречу авиаторам и вооруженным ройщикам, которые спешили к носу гондолы. С момента ЧП в лаборатории прошло не больше десяти минут, но Калис уже барабанила в дверь, намереваясь выяснить, в чем дело. Кильон слышал ее через переговорное устройство. Он не знал, передавалось ли сообщение Спаты в лазарет, но Калис наверняка слышала шум: с места сорвалась половина ройщиков.
– Нельзя, они на карантине, – заявил Кильону дежурный охранник, когда тот попросил открыть дверь.
Охранник попался молодой, с порезом на шее – следом неаккуратного бритья – и словно приклеенной ухмылкой.
– У нас особое распоряжение Рикассо, – отозвался Кильон. – Карантин приостанавливается. Женщину и девочку нужно перевезти на «Репейницу» до отлета корабля.
– На это необходимо письменное разрешение.
– Из лаборатории сбежал борг, – пояснила Мерока. – Если кто не в курсе, Рикассо выполняет свой долг, пытается уничтожить борга, пока тот не высосал кому-нибудь мозг. Может, он и выкроит время в своем плотном графике, чтобы оформить нужные тебе бумажки, только, боюсь, с этим напряг. И монстр на свободу выбрался, и на корабле чрезвычайная ситуация, и вообще. – Мерока мило улыбнулась. – Так как мы поступим? Выпустишь маму с дочкой или… заставишь меня работать локтями?
– Мы только что говорили с Рикассо, – начал Кильон, надеясь убедительно изложить свою позицию. – Я работал в лаборатории, когда борг сбежал.
– Так это ты натворил?!
– Дело сложнее, чем кажется. Но главное – борг на свободе, а мать с дочерью и без того навидались этих тварей. Калис и Нимчу перевели бы завтра утром, а мы просто хотим немного ускорить события.
– Надеюсь, ты не врешь, клиношник.
– Даже если вру, вы от этого не пострадаете. Впрочем, существует элементарное решение. Сопроводите нас на «Репейницу» и сдайте капитану Куртане. Она либо подтвердит, что карантину конец, либо наденет на нас наручники.
– Он прав, – заключила Мерока. – А этот карантин – изначально полное дерьмо.
– По слухам, дело не в том, что они землеройки, – парировал охранник. – Болтают, дело в знаке, который под волосами не то у матери, не то у девчонки.
– Будь одна из них тектомантом, мы уже узнали бы, – прощебетала Мерока.
Стражник открыл дверь:
– Выводите их. Я переправлю вас на «Репейницу». Одно слово, одна шуточка – и вам конец. Застрелю всех четверых. Чрезвычайная ситуация, ни у кого рука не дрогнет.
– В чем дело? – спросила Калис.
– Особое распоряжение Рикассо, – ответил Кильон. – Вас переводят на «Репейницу», на тот корабль, на котором мы сюда прилетели.
– Что-то здесь не так, – заявила Калис. – Кто стреляет? Неужели черепа вернулись?
– Нет, не черепа, – ответил охранник. – У нас борг сбежал.
Калис восприняла новость спокойно, как нечто вполне ожидаемое.
– Где он?
– Далеко отсюда, – ответил Кильон. – На «Репейнице» вам будет еще безопаснее.
– А Мерока пойдет с нами? – спросила Нимча.
– Конечно, детка. Ни один борг нас не тронет!
– Оденьтесь потеплее, – посоветовал Кильон. – Какое-то время мы проведем на открытом воздухе.
– Мерока, почитаешь мне сказки? – спросила девочка.
Девушка посмотрела на лежащие на столе раскрытые книжки с картинками.
– Ну, если ты хочешь.
– Эти книжки мне нравятся. Очень глупые, – заявила Нимча с категоричностью, которая звучит естественно только у детей. – В них про разные пустяки. Но мне нравится, когда Мерока читает их и объясняет по картинкам значение слов. Мне нравится Мерока.
– Ну вот, хоть на что-то гожусь, – отозвалась девушка.
– Это вас обеих радует, – отметила Калис. – Но моя дочь права. Сказки глупые.

Глядя, как мать с дочкой ведут по «Переливнице», сторонний наблюдатель не понял бы, пленницы они или охраняемые гости. Кильону казалось, что сейчас особого значения это не имеет. А вот он личной свободы скоро лишится. Когда его призовут к ответу за побег борга, его слово будет против слова Спаты. Кто поверит чужаку, клиношнику в очках и с секретами под курткой, отъявленному лжецу с длинным послужным списком? Он лишь надеялся, что Калис с Нимчей удастся переправить в безопасное место, пока первые лица Роя заняты боргом.
На «Репейницу» можно было попасть двумя способами – на шаттле или по мосткам, соединяющим корабли. В любом случае идти следовало к погрузочному доку, к которому привезли Кильона в самый первый день. Хотелось, чтобы охранник вел их быстрее, но молодой ройщик тянул время. Он нарочно выбрал окольный путь, вероятно надеясь услышать подтверждение приказа Рикассо. Пальба стихла, еще когда они разговаривали, а с тех пор, как отправились к доку, Кильон не услышал ни одного выстрела.
До дока остался один коридор, и тут из-за поворота появились два авиатора с оружием наготове.
– Куда ты их ведешь? – без особых церемоний спросил старший из них.
– Переправляю на другой корабль. Так Рикассо приказал.
– Все приказы Рикассо отменены. И сам он отстранен от должности.
– Я разговаривал с ним минут десять назад, – пролепетал Кильон. – Он собирался помочь вам в поисках борга.
– Мы нашли борга и обезвредили. Причем без помощи Рикассо.
– Он не виноват, что борг сбежал, – заявил Кильон. – Это случилось в моем присутствии, хотя и моей вины здесь нет.
– Объяснишь все коммандеру Спате. Начальник охраны приказал взять вас под стражу и привести к нему. – Авиатор улыбнулся своему молодому спутнику. – Вовремя мы подоспели, да?
Кильон знал, что сопротивляться бесполезно: авиаторов распалила перспектива стремительной смены власти, тем более что, если дойдет до кровопролития, их к ответу не призовут. Молодого ройщика лишили полномочий охранника, авиаторы Спаты повели Кильона и его спутниц обратно в главную часть гондолы, потом к корме. Там было по-прежнему тихо, всполошенные ройщики возвращались кто в каюты, кто на место службы, успокоенные тем, что ЧП, не говоря о политических волнениях, которые оно вызывало, закончилось.
Кильона со спутницами привели в обзорную комнату у кормы. Оконные панели были выбиты или изрешечены шальными пулями. Не хватало панели и в задней стене – там борг выбрался из подполья. Какой-то авиатор испуганно целился в темную брешь, хотя борга уже поймали и обезвредили. Он лежал на устланном ковром полу, вокруг полукругом выстроились Спата и его сторонники. Тут же стоял Рикассо – свободу его не ограничивали, на прицеле не держали, но силой заставили подчиняться вооруженным оппозиционерам, захватившим власть в этой части корабля. Лицо его налилось кровью, глаза едва не вылезали из орбит, во взгляде читалось потрясение. Судя по помятой одежде, обращались с ним без особого пиетета. Коммандер Спата пинал поверженного борга глянцевым носком ботинка. Лишенный конечностей тот корчился на полу, из металлического корпуса вываливались блестящие внутренности, механические глаза щелкали и гудели в глазницах. В него стреляли из ружей, из арбалетов, но борг был еще жив.
Обильно потеющий Спата кивнул пришедшим:
– Прекрасно! Вы часом не собирались покидать корабль?
– Что случилось, известно нам обоим, – отозвался Кильон.
– Случилось то, что кризис едва не захлестнул этот корабль, – изрек Спата. – Если бы не находчивость сотрудников службы охраны, последствия могли стать катастрофическими. Впрочем, ты ведь так и планировал, да?
– Я планировал помочь Рикассо создать сыворотку, необходимую для спасения Клинка. – Кильон оглядел собравшихся, прикидывая, у кого такая версия вызовет сочувствие. – Я занимался только этим. Больше ничем.
Спата поджал губы: неубедительно, мол, совершенно неубедительно.
– Доктор, разве ты не получил доступ в лабораторию? Разве Рикассо не дал тебе возможность бывать там, прекрасно понимая, сколь опасны его борги?
– Я доверял Кильону, – проговорил Рикассо. – И сейчас доверяю.
– Привезти этих тварей в Рой было уже рискованно, – заявил Спата. – А передавать ключ постороннему – практически халатность.
– Кильон от смерти ройщиков спасал. Нужно благодарить его, а не подозревать. – Теперь уже Рикассо оглядывал собравшихся, высматривая союзников. – Я прекрасно понимаю, что здесь происходит. Кильона подставили, чтобы очернить меня. Только он здесь ни при чем.
– Где передние конечности борга? – спросил Кильон.
– Почему это тебя волнует? – вкрадчиво произнес Спата.
– У борга отсутствовали только задние конечности, когда… Давайте начистоту: когда вы проникли в лабораторию и заставили меня выпустить его.
– На твоем месте я не разбрасывался бы такими обвинениями, – посоветовал Спата и улыбнулся соратникам, будто ожидая, что они оценят шутку.
Тут из решетки переговорного устройства послышался скрежет. Резкий, хриплый голос, усиленный резонаторами, стал практически неузнаваем. Но Кильон догадался, что говорит Аграф.
– Я в лаборатории. Боюсь, у нас тут проблемы. Похоже, мерзавец вернулся и взломал дверь. Все клетки открыты. Повторяю: все клетки открыты. Все борги на свободе.
Тут Рикассо сделал нечто, чего Кильон от него не ожидал. Мощный бросок разъяренного медведя – Рикассо буквально стряхнул охранников и, не дав никому опомниться, сорвал трубку переговорного устройства со стены и поднес к губам:
– Слушай меня, Аграф. На корабле путч. Передай Куртане. Она сообразит, что делать. Главное, чтобы это безобразие не вышло за пределы «Переливницы ивовой»!
Конец фразы Рикассо выкрикнул, потому что трубку вырвали у него из рук, а самого его оттащили от стены.
– Тебя услышат все, – пообещал Спата. – Не только Аграф и те, кто рядом с ним.
– На это я и рассчитываю, – отозвался Рикассо. – А ты в ответ на мое заявление можешь объявить тревогу по всему кораблю. Борги последнего слова еще не сказали, даже не надейся. Думаешь, почему вы этого так легко прищучили?
От волнения у Спаты задрожали губы.
– Мы загнали его в угол.
– Вы загнали в угол калеку. Угадай, где его передние конечности! Я объясню. Их разобрали другие борги. Вытрясли из бедняги все, что можно сожрать, а объедки вам подбросили. Борги такие! Зато теперь на корабле есть борг с полноценным опорно-двигательным аппаратом.
Тик у Спаты стал еще сильнее.
– Дай мне трубку, – откашлявшись, велел он соратнику, хотя вполне мог дотянуться сам. – Это… говорит коммандер Спата. Сбежавшие борги… еще не обезврежены. Всем служащим и гражданским лицам проявлять максимальную бдительность.
– Может, повременишь с путчем? – предложила Мерока. – Хотя бы до тех пор, пока на корабле бардак не уляжется?
Так Мерока заслужила тычок ложем арбалета в живот и скрючилась от боли, наверняка усиленной старой раной.
– Вот это уже лишнее, – проговорил Кильон.
– Осторожнее, доктор, – посоветовал Спата. – В твоем положении нужно следить за каждым словом. – Коммандер повернулся к авиаторам, которые привели Кильона и спутниц. – Давайте сюда девчонку.
Калис вцепилась было в дочь, но девочку вырвали из ее объятий и поволокли к Спате.
– Они тебе дороги? – спросил Спата Кильона.
– Они человеческие существа.
– Мать – точно. Насчет дочери не уверен. – Спата глянул на Калис. – Не возражаешь?
Раз – и он одной рукой осторожно, но крепко схватил Нимчу за голову, другой разделил ей волосы на пробор.
– Знак ведь настоящий? Такой четкий, аккуратный. Разумеется, сейчас хорошо не рассмотришь: мешают волосы.
– Это просто родимое пятно, – заверил Кильон.
– Конечно, доктор, что ж еще? Вот только это очень странное, неестественно аккуратное родимое пятно.
– Оставь ее! – потребовала Калис.
Коммандер отпустил волосы девочки – они упали на спину, спрятав родимое пятно. Удерживая ее другой рукой, Спата потянулся к ножнам, которые носил на поясе, и вытащил смертоносно-элегантный кинжал. Калис хотела ему помешать, но коммандер молниеносно поднес кинжал Нимче прямо к лицу.
– Назад! Я не обижу девчонку. Хочу лишь взглянуть на эту… штуковину, – проговорил он и принялся срезать Нимче волосы, главным образом с затылка.
Спутанные пряди нож рассекал почти беззвучно. Девочка дрожала. Во взгляде плескался ужас, глаза едва не вылезали из орбит.
– Чего вы от нас хотите? – спросил Кильон.
– Правды, доктор. Хватит лжи. Тебе дали шанс выбрать лагерь, но ты сделал неправильный выбор. Сегодня Рой открывает новую страницу истории. Граждане имеют право знать, кого приютили. – Спата стряхнул клок волос на пол.
Нимча вздрогнула: лезвие царапнуло ей кожу головы, выступила капелька крови.
– Она ребенок, только и всего, – проговорил Кильон.
Спата вернул кинжал в ножны: дело было сделано. Коммандер срезал девочке все волосы, закрывавшие отметину – у Нимчи появилась проплешина, вроде тонзуры, выбритой не на том месте.
Он царапнул девочку буквально в паре мест, кровь уже подсыхала.
– Девчонка – тектомант, – объявил Спата и обернулся, чтобы собравшиеся лучше слышали. – Тектоманты существуют, мы всегда это знали. Но я не предполагал, что столкнусь с одной из них.
– Девочка безобидна, – заверил Рикассо.
– Тогда почему и ее мать, и ты так упорно скрывали ее сущность?
– Возможно, одна из причин – гады вроде тебя, – предположила Мерока, за что получила пощечину, да такую, что не удержалась на ногах.
Она закашлялась и выплюнула зуб.
– Верните их под стражу, – распорядился Спата. – На этот раз в настоящие камеры. Главное, всех по отдельности, включая землероек.
– Мать и дочь разлучать нельзя! – заявил Кильон, повысив голос. – Они ни в чем не виноваты!
За это его ударили прикладом в живот и разом сбили дыхание. Кильон уронил сумку и рухнул на ковер, оказавшись головой в пяди от корчащегося, выпучившего глаза борга.
– Я тебя предупреждал, – напомнил Спата.
Кильона рывком подняли на ноги. Сопротивляться сил не было, их едва хватало на то, чтобы стоять. Он поймал взгляд Рикассо, но тот лишь грустно покачал головой, демонстрируя полную безысходность.
И тут события начали развиваться с поразительной быстротой. Из бреши в стене, словно черт из табакерки, выскочил борг. Стороживший брешь авиатор выстрелил в возникшее перед ним плотомеханическое чудище. И тут же завопил, потому что борг атаковал – вонзил синие когти передних конечностей в его правую руку, через кожу и мышцы, отдирая их от кости, и потащил за собой в темную брешь. Ружье с грохотом упало на пол – охранник исчез в бреши, словно мешок с мусором, который волокут прочь. Вопли не стихали, гулкое эхо разносило их по узкому подполью.
Чтобы понять, в чем дело, авиаторам хватило пары секунд, но среагировать они не успели. Когда они прицелились в брешь, борг и его жертва уже исчезли. Лишь затихающий скрип и шорох доказывали, что чудовище не остановилось.
– Дерьмо!.. – процедил Спата, на миг лишившись глянцевого налета самоуверенности. Глянец постепенно вернулся, но истонченный, прозрачный, словно кожа барабана, натянутая слишком туго. – Вперед, в подполье! Того человека нужно вернуть!
Один из авиаторов оттянул рычаг затвора.
– Сэр, разрешаете стрельбу очередями?
– Нет-нет. Слишком много линий огнесока. Только одиночные выстрелы. Догоните борга!
Три авиатора осторожно протиснулись в брешь. И сразу же раздался приглушенный крик одного из них:
– Сэр, здесь слишком темно! Видимость всего несколько пядей!
– Сэр, давайте дождемся утра, – предложил другой. – При свете уничтожить их будет проще.
Спата взял свой автомат, тот самый, которым грозил Кильону, и нырнул во тьму.
– Кто-нибудь, разыщите факел с огнесоком, черт побери! – потребовал он. – Быстро!
– Порядок, сэр! – взволнованно крикнул первый авиатор. – Мы нашли беднягу, далеко тварь его не уволокла! – Возникла пауза: авиатор забрался глубже в подполье, и его голос зазвучал тише. – Сэр, он еще дышит, борг небось решил, что волочь его слишком хлопотно.
– Вытаскивай его! – скомандовал Спата, застывший на краю бреши. – Остальным преследовать борга. Гром и молния, где чертов факел?!
Раздались шорох и усталое ворчание – бесчувственного авиатора вытащили из подполья. Наконец Спате принесли факел с огнесоком – на деле съемный настенный фонарь, но выполнял он ту же функцию, – и направили его неровный свет в брешь за обшивкой. Кильон понял, почему не стоило стрелять очередями. Техническое подполье пронизывали красные топливные линии, пневмотрубки и аэродинамические контрольные провода. В любой ситуации, кроме контактного боя, стрелять из пулемета было бы безумием.
– Позвольте мне осмотреть его, – попросил Кильон, когда ногами вперед авиаторы вынесли на свет находящегося без сознания товарища.
Еще не отдышавшись, Кильон наклонился за сумкой. Люди Спаты тащили раненого так аккуратно, как позволяла ситуация, то есть совсем неаккуратно. Кроме трубок, через каждые несколько пядей в подполье торчали укрепляющие балки. Раненого тащили через них, поэтому головой он то и дело бился о металл.
– Рука у него разодрана, – проговорил один из авиаторов. – Но борг ее не оторвал. Ой, погодите! Нет, сэр…
– В чем дело? – спросил Спата.
– Гляньте на его голову, сэр! – Из подполья наконец показалась грудь раненого и голова.
Сперва создалось впечатление, что все в порядке: тень скрыла жуткие раны. Однако едва Спата приблизил к пострадавшему факел с огнесоком, проявилась ужасная правда. Над бровями бедняги зияло отверстие, достаточно широкое, чтобы ввести большой палец. Для такой раны крови было поразительно мало, и, вопреки жуткой хирургии боргов, формально раненый был еще жив.
– Борги подъели у него передний кортикальный слой, – объявил Кильон, глядя на полосы алого, белого и серого мозгового вещества. – По-видимому, подъели прилично.
– Он еще жив, – объявил другой авиатор.
– Формально – да. Только не рассчитывайте, что он будет нести службу на корабле.
– Что ты имеешь в виду, доктор? – спросил Спата.
– То, что этот человек вряд ли сможет вести даже некое подобие нормальной жизни. – Кильон замялся. Как ни противоестественно для него было ставить диагноз походя, сомнений почти не оставалось. – О нем придется заботиться, как о беззащитном ребенке.
– То есть он теперь овощ? – неожиданно заинтересовался Спата.
– Я предпочел бы выразиться иначе, но…
Коммандер прицелился и выстрелил бедняге в лоб.
– Балласта у нас и так достаточно. По сути, я сделал ему одолжение. Да что это с ней? – раздраженно спросил он, оборачиваясь.
Калис подхватила дочь на руки. Спина выгнута, голова запрокинулась, глаза закатились – Нимча билась в конвульсиях. Руки и ноги непрерывно двигались: девочка брыкалась, колотила руками по воздуху, она словно цеплялась за него и бежала по нему, хотя личико ничего не выражало, лишь из приоткрытого рта вытекла струйка слюны.
– Оно опять на нее действует, – проговорил Кильон, а Калис в ответ кивнула, чуть заметно, с безысходностью.
– Что на нее действует? – полюбопытствовал Спата.
– Око Бога. Метка, – отозвалась Калис.
«Может, Око Бога и действует на Нимчу, – думал Кильон, – но первопричина гиперчувствительности девочки – стресс от того, что она сейчас увидела».
– Нимча контролирует происходящее? – спросил Кильон.
– По-моему, нет, – ответила Калис.
Из соседней каюты послышался негромкий, совершенно непримечательный стук – с таким партия использованных простыней выкатывается из желоба для грязного белья. Поначалу собравшиеся даже не отреагировали, потрясенные гибелью товарища и конвульсиями Нимчи. Но вот один из авиаторов глянул за дверь и увидел, в чем дело. Крик у него получился мальчишеский, полный страха и удивления. В соседней каюте находился труп. Принадлежал он ройщице, одетой в гражданское. Несчастная лежала на спине, лицом к собравшимся, под ней растекалась кровавая лужа. Погибшую Кильон не узнал. Она выпала из бреши в потолке, из черного квадрата на месте отошедшей панели. Кильон едва успел заметить борга, точнее, одного из них – кто знает, тот же это борг или другой, – который исчез во мраке, поспешно втянув членистый хвост с бледным кончиком.
Спата рванул к месту, откуда выпала женщина, прицелился в потолок и принялся водить автоматом в такт шелесту и шороху за панелями. Потом открыл огонь и решетил потолок, пока не разрядил магазин.
Опустившись на колени, Кильон осмотрел женщину. И без секционного стола было ясно, что она мертва. Лицо погибшей выражало недоумение. Поимка и расправа, в чем бы она ни заключалась, прошли быстро.
Кильон перевернул женщину на живот и на месте позвоночника, от копчика до затылка, увидел кровавую борозду. Борг рассек одежду, кожу, подкожный жир, вырвал сплетение костей и нервов, а ненужное вышвырнул. Кильон догадался, что во мраке за потолочными балками исчезал не хвост борга…
Он обернулся, не желая, чтобы на такое смотрела Нимча.
– Не позволяйте ей… – начал он.
Тут началось то, что Кильон вполне ожидал. Подскочило внутричерепное давление, голова запульсировала так, словно прямо в мозг ему снесли яйцо, раскаленное белое яйцо, такое большое, что череп, казалось, вот-вот расколется. Поле зрения резко сузилось, к горлу подкатила тошнота. Кильон едва сознание не потерял, какое уж там сохранить порядок в мыслях.
– Что происходит? – выдавил Спата.
Судя по выражению его лица, слова давались ему с трудом.
– Зональные колебания, – ответил Кильон.
– Мы в сотнях лиг от нынешней границы – слишком далеко, чтобы ощущать колебания. – Спата хорохорился, но по голосу чувствовалось: он понимает, в чем дело, и боится.
– Значит, это не просто сдвиг. То, что мы чувствовали на земле, – лишь тень способностей Нимчи. Она может изменить целые пласты тектоморфической географии, просто думая об этом.
– Так пусть прекратит. – Начальник охраны прицелился в Нимчу.
Он, похоже, забыл, что расстрелял патроны, или считал остальных тугодумами. Калис заслонила дочь собой.
– Вдруг она единственное наше спасение?! – заорал Рикассо. – Борги-то чуть живы! Если зона намного отодвинется, они вообще погибнут.
– Или погибнем мы, – отозвался Спата. Он дернул спусковой крючок, но автомат не реагировал. – Дайте мне револьвер! Вот сдвинет она зоны не туда…
– Не сдвинет, – заверила Калис.
Зональный сдвиг проявлялся все сильнее. Пол гондолы на несколько секунд накренился и снова выровнялся: «Переливница ивовая» лишилась тяговой мощности.
– Нимча, не меняй зоны слишком сильно, – попросил Кильон, надеясь, что голос звучит убедительно, хотя, судя по ощущениям, мозги сжимали тисками. – Иначе выйдут из строя двигатели, а они нам очень нужны!
Спата вырвал револьвер у соратника и дрожащей рукой прицелился в Нимчу. Только стрелять он не собирался. Либо потерял самообладание, либо понял: зональный шторм – единственное, что сдержит боргов, если сдвиг произойдет в нужном направлении.
– Спата, опусти револьвер, – с поразительной мягкостью велел Рикассо. – Все кончено, тебе не победить. Надеешься захватить Рой в разгар зонального сдвига?
– «Переливница» больше не твоя, – парировал Спата.
Кого-то вырвало. Усилием воли Кильон заставил себя собраться и открыл докторскую сумку. Просчитать дозировку не позволяло время, и он высыпал себе на дрожащую ладонь с дюжину таблеток.
– Вот, возьмите, – Он протянул таблетки Мероке. – Каждому по одной, Нимче половину. Калис, я серьезно. Может, девочка и способна двигать зоны, может, и зональной выносливостью обладает, но наверняка ограниченной.
Спата опустил револьвер.
– Рикассо, ты все равно за все ответишь. Это ты подтолкнул нас к этому!
– Так теперь виноват я? – уточнил Рикассо, забирая таблетку у Мероки. – Вроде раньше ты винил Кильона.
– Ты позволил ему организовать диверсию, которую он планировал изначально, – ответил Спата.
– Планируй Кильон диверсию – шансов у него было бы хоть отбавляй. – Рикассо зажмурился, ощущая действие таблетки. – Отлично, доктор! Мне уже полегчало. Девочка оставит зону сдвинутой или вернет на место?
– Не знаю, – ответил Кильон.
Спата махнул револьвером уцелевшим соратникам:
– Залезайте в подполье. Разыщите боргов, пока не восстановились границы зоны.
Кильон посмотрел на Нимчу – сотрясавшие девочку конвульсии стихали. Взволнованная Калис крепко обнимала дочь, постепенно оправляющуюся от страшнейшего приступа одержимости.
– Извините, – проговорила женщина. – Она не нарочно.
– Не извиняйся, – отозвался Кильон. – Вполне возможно, девочка спасла Рой.
Послышались шаги: тяжелые, они звучали все ближе и ближе. Кильон и остальные посмотрели не на труп ройщицы, не на порог каюты, а дальше, на широкий коридор с балконами. Вопреки потере тяги, огнесоковые горелки до сих пор горели. К Спате и его соратникам спешили как минимум двенадцать мужчин и женщин в форме. Оружие они держали наготове, в свете огнесоковых горелок стволы мерцали алым и оранжевым. На вид ни один из бойцов зонального недомогания не испытывал. Вел отряд рыжебородый Аграф, на лице которого застыла непоколебимая решимость.
– Ты говорил с Куртаной? – спросил Рикассо, когда Аграф приблизился.
– Говорил. Флот за нас, Спата. Другим твоим сторонникам не хватило пороху подать голос.
– Рикассо отстранен от должности, – объявил Спата. – Капитан Аграф, требую, чтобы ты подчинился временному командованию в моем лице.
– Требуй, чего хочешь. Я по-прежнему подчиняюсь Рикассо.
– Капитан Аграф, ты станешь выполнять мои приказы, – продолжал Спата, словно не слышал Аграфа. – Ты велишь своим людям… тем, кто верен тебе… вместе со службой безопасности отыскать уцелевших боргов. Боюсь, времени у нас не много.
– У одного из нас его точно не много. – Аграф нацелил на Спату служебный револьвер. – Сдай оружие! Ты арестован за попытку мятежа.
Спата глухо засмеялся:
– Удивительное заявление! Надеюсь, у тебя есть столь же удивительное обоснование.
– Ты говорил с Куртаной? – снова спросил Рикассо.
– Говорил и забрал то, что она попросила забрать. Теперь это в надежных руках. – Аграф кивком показал на Кильона. – Она также велела доставить на «Репейницу» доктора Кильона и его спутниц. Отправиться можно в течение часа. – Аграф встревоженно глянул на Нимчу. – Как она?
– На «Репейнице» девочке будет не хуже, – ответил Кильон. – А раз уж раскрылась ее истинная сущность, корабль Куртаны, возможно, самое безопасное место для нее. Я только хотел бы сначала заглянуть в лабораторию. Вдруг что-то удастся спасти?
– Особо не надейся, – предупредил Аграф.
Нимча застонала. Издаваемые ею нечленораздельные звуки больше всего напоминали мяуканье. Кильон почувствовал: зона отступает, возвращается к прежней границе, если даже не к прежним очертаниям. Осознанно или нет, Нимча сделала то, что нужно.
Где-то снаружи двигатель кашлянул, фыркнул и с ревом заработал. Потом ожил еще один.
– Очень вовремя, – похвалил Рикассо, искренне восторгаясь чудом, свидетелем которого стал. – И продолжительность оптимальная: панику сдвиг посеял, а постоянных транскрипционных ошибок не вызвал. Остается лишь надеяться, что борги уничтожены окончательно.
– Да они и так едва за жизнь цеплялись, – проговорила Мерока. – Поэтому и подличали на всю катушку. Думаю, сейчас они где-то тухнут. Лучше их разыскать, не то к рассвету корабль провоняет, как конеградский бордель.
– С ними разберутся, – пообещал Спата, сдавая оружие. – В любом случае здесь налицо преступная халатность. И, примкнув к Рикассо, вы лишь оттягиваете неизбежное.
– Посмотрим, – улыбнулся Рикассо.

Чуть позднее Кильона со спутницами переправляли на «Репейницу» на личном шаттле Рикассо. Еще не рассвело, куда ни глянь, единственными источниками света были гондолы. Рой снова двигался: завелись почти все моторы, и практически ничего не указывало, что зональный шторм, шквал, колебания – называйте, как угодно, – причинили серьезный ущерб. Для Кильона и других пассажиров «Переливницы» финал мог получиться куда печальнее. Физиологические последствия зонального сдвига уже почти не ощущались, за исключением долговременных побочных эффектов антизональных препаратов. Кильон очень старался, только ни один доктор не сделал бы точную поправку на столь быстрое возвращение зон к прежним границам. Голова гудела, как едва отзвонивший колокол, и объяснялось это не только побочными эффектами таблетки. Кильон обдумывал значение случившегося. Вопиющее противоречие между политической причиной и следствием вызывало мучительные раздумья, – казалось, в спор вступали полушария мозга.
– Спата прав, – объявил Кильон Аграфу, пока юркий шаттл лавировал меж темными оболочками дирижаблей. – Его можно запереть в камеру, а ключ выбросить, можно даже казнить: ущерб уже нанесен. От правды не скрыться: борги сбежали, убили как минимум двух ройщиков. Ничего подобного не случилось бы, не держи их Рикассо на корабле.
– Рисковал он осознанно, – парировал Аграф. – Рикассо понимал, что возможные плюсы экспериментов перевешивают минусы.
Лидера Роя оставили на «Переливнице ивовой» – там удобнее всего восстанавливать порядок, руководить соратниками, подавлять безнадежный бунт Спаты. Нимча и Калис летели на «Репейницу», и Кильон радовался, что ночные происшествия позади. Беспокоило только, что Рикассо, Аграф и остальные слишком верили в окончательный успех.
– Будь универсальная сыворотка почти готова, Рикассо смог бы убедить оппозиционеров, – с сомнением проговорил Кильон. – А на нынешнем этапе опыты недостаточно успешны, чтобы оправдать риск, на который он шел. В конечном итоге инцидент лишь навредит Рикассо.
– Тут преднамеренная диверсия, доктор. Это совершенно другое дело.
– Только доказательств нет, – напомнила Мерока.
– Она права, – проговорил Кильон. – Спата вел себя так дерзко лишь потому, что свидетелей нет. Если не считать боргов.
– А если бы свидетель нашелся? – спросил Аграф. – Некто, видевший, что случилось в лаборатории: как тебя угрозами заставили открыть клетку?
– Это помогло бы. К сожалению, я был один. – Кильон остановился, увидев что-то в глазах Аграфа. – Один ведь?
– Конечно.
– Одному можно быть по-разному. О чем Рикассо спрашивал вас, когда вы привели свой отряд? О том, говорили ли вы с Куртаной. Как же вы сказали? «Это в надежных руках»?
Аграф вздохнул и скупо улыбнулся.
– Речь о доказательстве, – ответил он. – О таком, которое, если его забрать и сохранить, фактически гарантирует Рикассо поддержку ройщиков.
Кильон закрыл глаза, воскрешая в памяти первый визит в лабораторию Рикассо. В тот раз, когда Рикассо показывал ему свои владения, что-то было иначе. Тогда в лаборатории не было чего-то такого, что потом появилось.
Вспомнилось мерное щелканье некоего прибора. Тогда Кильон решил, что это часы или записывающее устройство, что казалось вполне логичным. Однако в первый раз щелканья он не слышал.
– Меня фотографировали, верно? Отснятый материал Рикассо и просил вас защитить. Вы о съемках не знали, знала Куртана. Она лишь объяснила, где посмотреть и что забрать.
– Доктор, не расстраивайся из-за этого.
– Не расстраиваться, что за мной шпионили?
– Рикассо доверял тебе достаточно, чтобы оставить одного в своей игровой. Но он не доверял тебе целиком и полностью. Только ведь относительное доверие лучше, чем полное его отсутствие, согласен?
– По опыту скажу: доверием, которое тебе оказывают, нужно пользоваться, – вмешалась Мерока. – Девяносто процентов, восемьдесят – все офигенно больше, чем ноль.
– Спасибо, – Кильон саркастически улыбнулся, – все сразу встало на свои места.
– Рада помочь, Мясник!
– Считай это плюсом, – посоветовал Аграф. – Не шпионь за тобой Рикассо – ты не смог бы оправдаться.
– Спата виден на пластинах, да?
– Пластины нужно проявить, а это займет время. Мы же не на Неоновых Вершинах. Но если Спата провел в лаборатории больше тридцати секунд, его засекли.
Кильон решил подавить гнев и обиду на то, что его использовали. Он мог либо везти этот багаж на другой конец Напасти, либо избавиться от него прямо сейчас.
– По-вашему, этого хватит?
– Спаты, держащего тебя на мушке, и борга, выбегающего из лаборатории? Да, должно хватить.
– Что с ним сделают? Вы упомянули арест, а какой ожидается приговор, не уточнили.
– Смертная казнь, – ответил Аграф. – Вопрос только в том, каким способом.
– А говорят, цивилизация кончается в Конеграде.
– Не суди нас, доктор. Если твой город отменил смертную казнь, это еще не значит, что он не убивает людей. Он делает это тайком, по-садистски медленно. Тех, кто не соответствует стандартам, кто отказывается на него работать, он засасывает, перемалывает и выплевывает. Ройщики, по крайней мере, убивают быстро и чисто. Быстро – да, вне сомнения.
– Спата действовал не из корысти, а ради безопасности Роя.
– Лети обратно и защищай его, раз такой принципиальный. По мне, так действовал ли он из корысти или боролся за безопасность Роя, а все свелось к одному.
– Подонок сам напросился, – заявила Мерока. – Ты видел, как он навредил девочке.
Нимча спала на руках у матери. Казалось, сама Калис на грани полного изнеможения, словно перенесла часть мук дочери.
– Спата – плохой человек, – объявила женщина. – Он должен умереть, но быстро. Если бы позволили, для казни я выбрала бы нож.
– Всему свое время, – проговорил Аграф, пряча улыбку. – Есть регламент, и все такое. Состоится суд – все как положено. Раз грянул кризис, Рикассо потребует, чтобы оппозиционеры убедительно продемонстрировали ему верность. Если они не готовы – как выразился Спата – подчиниться его власти, не удивлюсь, что Рикассо предложит им рассесться по кораблям и лететь на другой край земли.
– Неужели он раздробит Рой?
– Правильнее сказать, отсечет нездоровую часть. В любое другое время Рикассо скорее отрезал бы себе руку, чем потерял хоть один исправный корабль. А сейчас как? Мы спешим на помощь клиношникам! – Аграф ухмыльнулся, – дескать, над такой абсурдной, противоречащей здравому смыслу затеей можно лишь смеяться. – Разве это не доказывает, что в истории Роя началась новая глава?
– До Клинка еще лететь и лететь.
– Рой совершал перелеты куда сложнее этого. Ясно, близ Клинка придется разбираться с черепами, но до того… Не понимаю, откуда столько опасений? Лететь нам над пустошью. И что тут такого? Разве что со скуки помрем.
Шаттл приближался к «Репейнице». Корабль Куртаны выступал из тьмы. Он казался на удивление маленьким после величия и золоченой роскоши «Переливницы ивовой». У Кильона сердце екнуло при мысли о долгом путешествии в гондоле, похожей на металлическое ведро, пусть даже бронированное и оснащенное техникой. Перелет Напасти станет первым в документированной истории.
– Знаю, о чем ты думаешь, – проговорила Мерока, когда они готовились к высадке. – Плевое дело, да?
– Да, – ответил Кильон, обдумывая услышанное. – Плевое дело – именно так я хотел выразиться.

Глава 21

Наутро бледная линия на горизонте превратилась в неуклонно расширяющуюся полосу.
– Словами не передать, до чего странные ощущения, – заметила Куртана, когда другие бойцы встали из-за обеденного стола. – Мчимся к про́клятому месту на полной крейсерской скорости. Сколько помню, меня всегда учили держаться от него подальше.
– Что показывают приборы? – поинтересовался Кильон, допивая кофе, черный, как сырой огнесок, и такой крепкий, словно раньше он пробовал лишь разбавленный.
– Для этой зоны показания вполне нормальные. А ведь мы приближаемся к границе и, по идее, должны остро чувствовать признаки перехода. Механические системы должны отказывать: двигатели перегреваться, часы и датчики зависать – совсем как при приступе Нимчи. Ты раздавал бы антизональные, но даже они не спасали бы от недомогания.
– Тогда это хороший знак. Не зря Рикассо опирался в расчетах на ранние показания приборов.
Смещение зоны, вызванное приступом Нимчи, было скорее колебанием, чем штормом. На Неоновых Вершинах ему дивились бы дней семь, ведь Пограничному комитету пришлось бы лишь слегка корректировать карты. Так и здесь. Не исключались изменения вне зоны действия ройских приборов, но условия, в которых сейчас летели корабли, ощутимо не отличались от существовавших до того, как девочка вызвала зональный сдвиг. Все ройщики почувствовали его и физиологически, и в работе механики, но из-за малой продолжительности особого вреда сдвиг не принес. Несколько двигателей нуждались в капремонте, кое-кто из авиаторов – в дополнительном лечении последствий сдвига, но по большому счету Рой не пострадал.
Ройщикам повезло, невероятно повезло. А еще, к худу ли, к добру ли, Рикассо наконец убедился в способностях Нимчи.
– Веду корабль, но как-то мне не по себе, – призналась Куртана. – И похоже, не мне одной. Разумеется, другие члены команды чувств своих не показывают.
– Вот пересечем бывшую границу, изменений по-прежнему не будет, может, тогда они приспособятся? – предположил Кильон.
– Пошли, покажу кое-что. Много времени не потратим, а мне не мешает проветриться.
На балконе «Репейницы» Кильон вдохнул утренний воздух – пусть прохладная свежесть наполнит легкие. Внизу, над темным густым лесом, клубился туман. Таких лесистых участков Кильон не видел с тех пор, как их с Мерокой спасли у границы Клинка, значит ограничено не только влияние города, но и область похолодания.
Мерный гул двигателей успокаивал, как ребенка в утробе сердцебиение матери. Долгие дни они были частью Роя, теперь же «Репейница» была в небе одна. Кругом, куда ни глянь, свободное небо – контраст завораживал.
– Замечаешь разницу? – спросила Куртана.
Кильон внимательно посмотрел вниз и увидел только плотное зеленое море деревьев да приближающуюся границу Напасти.
– Я не ботаник, – ответил он. – Если изменилась растительность, покажите, в чем именно дело.
Сняв трубку переговорного устройства на борту гондолы, Куртана отдала приказ:
– Полностью остановить двигатели на две минуты. Затем вернуться к крейсерской скорости.
Двигатели «Репейницы» с шипением замерли. Лишенный тяговой мощности корабль резко затормозил: сопротивление ветра погасило его скорость. При отключенных моторах тишину нарушал лишь скрип крепежного троса на несущих балках.
– Слушай! – шепотом велела Куртана. – Звери и птицы в лесах сейчас активнее всего. Утро как-никак.
– Я почти ничего не слышу.
– Это потому, что слушать нечего.
– Совсем нечего?
– Там только растения. – Куртана перегнулась через поручень, беспечно игнорируя меры безопасности. – Эту местность мы называем Глушью. На большинстве карт она отмечена как розовый пояс вокруг красной Напасти. Здесь природа чахнет, начинает сдаваться. Высадишься сейчас в лесу – попадешь в мавзолей, в зеленый склеп. Животные – звери, птицы, насекомые – там просто не выживают. Их клетки не могут нормально работать, словно внутренние моторы останавливаются, и звери рассыпаются, как заводные игрушки. Обмен веществ прекращается, метаболические пути превращаются в метаболические тупики. Растения выживают: они выносливее, внутренние процессы у них протекают медленнее. Но чем дальше в Глушь, тем тяжелее, и мало-помалу растительная жизнь исчезает. У границы Напасти борются за выживание примитивные формы жизни – одноклеточные организмы и колонии бактерий. А потом не остается ничего. Полная стерильность. Так что по сравнению с тем, что впереди, это райские кущи.
– Мы же летим над Глушью и еще живы, – возразил Кильон. – А ведь мы тоже млекопитающие. Не понимаю, почему звери, птицы и насекомые не последуют за нами.
– Со временем последуют. Через несколько лет они заселят все эти джунгли, если Напасть не вернется к прежним границам, а мир не замерзнет. Однако это не значит, что в другом месте не появится новая Глушь. Нынешний сдвиг унес жизни миллионов существ. Они попросту не успели спастись, даже если инстинкты призывали сняться с места. – Куртана остановилась. – Глушь – только знак, последнее предупреждение. Мол, твои приборы солгали, а ты каким-то чудом не почувствовал зонального недомогания. Поворачивай назад, пока можешь.
Один за другим проснулись двигатели, и «Репейница» снова набрала скорость. Из-за рева моторов никто не определил бы, что лес мертв. Но теперь Кильон знал, что там, внизу, растительность – высшая форма жизни, и остро чувствовал зловещую тишину, волнами набегающую на его мысли, и ненасытную пустоту, грозящую накрыть все бескрайним пологом тишины.
Он вернулся в гондолу и занялся докторскими делами.

Глушь оказалась узкой кромкой, полосой не шире пятнадцати лиг. Еще до полудня «Репейница» пересекла ее, попав, если верить картам, в саму Напасть. Кильон наблюдал, как темно-зеленый лес сменяется сперва чахлым кустарником, а потом – островками зелени, цепляющейся за мертвую, биологически инертную почву и голые скалы цвета выбеленной временем кости. Зеленые островки – это неприхотливые мхи и лишайники, благодаря своему простому строению выживавшие там, где организмы сложнее погибали. Но даже они проникали в стерильную зону лишь на определенную глубину и в итоге сдавались – чахли, редели, потом попросту исчезали, уступая место камням и песку. Это была пустошь без признаков жизни, но не пустыня – хватало прудов и озер с пресной водой, настолько чистой, что в них отражалось небо. Некому было пользоваться живительной влагой, на берегах водоемов никто не обитал. При обычных обстоятельствах экипаж «Репейницы» уже умирал бы в страшнейших муках.
Однако никто пока не жаловался, и Кильон почти не сомневался, что и сам не страдает от зонального недомогания. В мыслях царил порядок, память, концентрация внимания и координация движений не подводили. Тем не менее что-то чувствовалось – едва ощутимые позывы к рвоте, спазмы в горле. Если его не от полета укачивает, причина наверняка психосоматическая.
В душе Кильона зародилась робкая надежда на то, что если внешние условия останутся стабильными, то и самочувствие не ухудшится: причин нет. По крайней мере, здесь имелся повод для осторожного оптимизма. Часы и датчики в штурманской рубке «Репейницы» упрямо показывали, что корабль пересекает совершенно нормальное воздушное пространство. Вектор смещения не регистрировался.
Штурманская рубка полюбилась Кильону, как библиотека Гамбезона на «Переливнице ивовой». Это было виброустойчивое, без единого окна, обшитое коричневым шпоном помещение, где под щебет птиц в клетках, тиканье инструментов, гудение пружин и гирек, скрип плоттеров, медленно вращающих рулоны бумаги, дышалось и думалось на удивление легко и спокойно. Нередко Кильон заставал там членов экипажа: они ухаживали за птицами, снимали показания датчиков или настраивали сверкающие приборы. С его присутствием мирились, а Кильон радовался компании. Он часами беседовал с авиаторами о технике, потрясенный хитроумными принципами работы различных устройств.
Несложно создать прибор, способный уловить переход в менее развитую зону вроде той, что прежде занимала территорию Напасти. Тонкие механизмы не выдержат, когда микроскопические ошибки превратятся в непоправимые. Часы начнут отставать, потом остановятся. То же самое случится с поршнями и другими подвижными частями двигателя внутреннего сгорания «Репейницы». Сбои в работе техники предупреждали о биологических изменениях, которых следует ждать при углублении в зону. Куда сложнее создать инструменты, способные регистрировать перемещение в обратную сторону. Пыхтящие двигатели «Репейницы» не остановятся даже в зоне, где их сочтут технологическим анахронизмом. А для пассажиров корабля эффект будет не лучше, чем при движении в сторону регресса. Люди умеют приспосабливаться, основная зона пребывания с самых первых дней влияет на внутриутробное развитие. Сознание взрослых в значительной мере подстроено под ее характеристики. Наследственные факторы также играют роль, ведь предки многих жили в условиях только одной зоны. Со временем каждая обитаемая зона выбирает самых активных и плодовитых.
Несколько инструментов в рубке реагировали на переход в зону прогресса, но это были крайне сложные как в применении, так и в обслуживании приборы. Поэтому относились к ним с эдаким снисходительным уважением, как к жадной до внимания примадонне в оперной труппе. Бывалые авиаторы больше доверяли зебровым амадинам, которых разводили в Рое. Эти птицы переставали петь, а потом и падали с жердочек задолго до того, как зональный переход чувствовали люди. Птичий щебет прекрасно сочетался с гулом и треском приборов.
Все было в порядке. Птицы вели себя активно, приборы радовали нормальными показаниями, как и часы, которые постоянно сверяли с часами на других кораблях. Никаких изменений пока не наблюдалось и в целом флоте – от «Репейницы» до основной части Роя и последнего корабля арьергарда. Отступи Напасть лишь на сотню лиг, неоспоримые доказательства проявились бы уже сейчас. Нет, пустошь наверняка сместилась лиг на сто пятьдесят, а то и дальше, изменив географию целого полушария.
После полудня «Репейница» углубилась в пустошь настолько, что даже Глушь стала мрачной серо-зеленой полосой на горизонте. Внизу виднелись сплошные вода и камни – однообразный пейзаж напоминал непрерывно прокручивающийся фильм. По крайней мере, так казалось Кильону, несколько часов простоявшему на смотровой палубе. Лес тоже бывает однообразным, но это однообразие обилия, а не оскудения. Здесь же Кильон видел мир, ободранный до костей, не лицо, а оголенный череп.
После заката Рой скорость не сбавил, хоть и углублялся в незнакомую территорию, не опираясь даже на самые схематичные планы. Днем «Репейница» набрала максимальную рабочую высоту, высматривая на горизонте препятствия – метеосистемы и горные цепи, которые придется облетать. На длинных тросах подняли шары с автоматическими камерами и локаторами для наблюдения.
В чистом небе ничего угрожающего не просматривалось, поэтому решили и дальше лететь на нормальной скорости, полагаясь исключительно на данные гироскопа и астрономические координаты, чтобы не сбиться с курса. Если днем на корабле царила напряженность, то к вечеру она сменилась паникой. С приборов в рубке не спускали глаз. Амадины ночью спят, клетки завешены черной тканью – птицы зонального сдвига не ощутят. Экипаж теперь целиком и полностью полагался на капризные, сложно настраиваемые приборы. Ну и разумеется, на собственную физиологическую реакцию. До сих пор показания приборов и внешние условия отличались стабильностью, но остро чувствовалось, что рано или поздно ситуация изменится. Кильону об этом говорила мрачная безысходность, написанная на лицах авиаторов, которые сновали туда-сюда, передавая на мостик свежие показания датчиков. Эти люди словно готовились отправиться на край света.
Бездельничать Кильон себе не позволял. Он радовался, что собрал и переправил ящик с лабораторной утварью и реагентами до вмешательства Спаты, ведь иначе борг многое уничтожил бы при побеге. Ожидая, когда оценят ущерб, Кильон тем временем работал над новыми партиями сыворотки-15, очищая ее для доставки в город. А когда химические реакции не требовали его наблюдения, оказывал посильную помощь в составлении карт. На «Репейнице» не хватало людей для контроля всех аэрофотокамер, и экипаж Куртаны охотно пользовался услугами Кильона. Обслуживать стереоскопическое оборудование для фотосъемки было несложно. После того как авиаторы разъяснили основные принципы, Кильон загрузил и проявил сотни фотопластинок, фиксируя положение корабля и высоту полета согласно показаниям приборов из рубки, чтобы соотнести каждый двумерный снимок с картами, которые параллельно составлялись вручную. Кильон сосредоточивался на значимых наземных объектах – крупных озерах, заметных участках обесцвечивания минералов или обнажения горных пород, которые можно будет считать ориентирами, если перелеты Напасти когда-нибудь станут обычной практикой.
Ночью показаний не снимешь, а из-за усталости работа в лаборатории на определенном этапе становилась непродуктивной. Когда стемнело и Кильон сделал все, на что хватило сил, он отправился на поиски Куртаны. Он нашел ее на мостике. Мерока дежурила на гелиографической станции – вместе с Аграфом принимала и отправляла сообщения. Кильон вгляделся во мрак и увидел мерцающий огонек корабля-отправителя, далекого и недосягаемого, как звезда в другом конце Галактики.
– Есть хорошая новость и не очень хорошая, – объявила Куртана и слегка изменила курс, прежде чем заблокировать штурвал.
– Давайте сначала хорошую.
– По словам Рикассо, из лаборатории удалось спасти больше, чем он рассчитывал. Часть сыворотки-пятнадцать и запасы реагентов для ее очищения уничтожены, но могло быть еще хуже. Сыворотка-шестнадцать потеряна почти полностью, но тут как посмотреть: без боргов работать над ней все равно невозможно.
– Что с боргами?
– Найдены и нейтрализованы. Шторм, который спровоцировала Нимча, не пощадил ни одного из них. Но если Рикассо нужно больше той сыворотки, придется начинать с нуля.
– По крайней мере, у нас есть сыворотка-пятнадцать. Сколько ее осталось с учетом бутылей, которые я переправил сюда?
– Две трети того, что было. Мы спасем меньше клиношников, чем рассчитывали, но все могло кончиться хуже.
– Да, наверное, – отозвался Кильон. – Будь это случайностью, я вообще не роптал бы. Но потери препарата можно было избежать. Спата и его сторонники должны за это поплатиться.
– Плавно подводишь к смертной казни? – ухмыльнулась Куртана.
– Об этом я не говорил. Но Спата должен понести наказание за гибель жителей Клинка, которых мы не спасем, а не только за ройщиков, убитых боргами. Кстати, сколько погибших в итоге?
– Четверо. Обнаружены еще два трупа, оба с недостающими органами. При поисках едва не погиб еще один ройщик, просто потому, что ползать по техотсекам корабля опасно.
– Четверо погибли, чтобы доказать правоту Рикассо.
– Спату призовут к ответу, уверяю тебя. Фотопластинки однозначно показывают, что он был в лаборатории. Твоя невиновность вне сомнений.
– Как и моя истинная сущность, да? Или Нимчи?
– Ройщикам о вас известно. Большинство принимает вас или примет, дай срок. Терпение, Кильон, они же только люди.
– Вы говорили еще про не очень хорошую новость.
Куртана изменилась в лице, словно до сих пор запрещала себе думать о неприятном.
– Наверное, вариантов тут не было. При иных обстоятельствах Рикассо расформировал бы экипажи оппозиционеров и посадил бы на их корабли своих сторонников. Однако, поступи он так сейчас, проблема решилась бы лишь временно. Спату и его ближайшее окружение он вычислил, но кто знает, сколько еще среди нас затаившихся врагов, дожидающихся новой возможности восстать? Напасть мне представляется вроде лакмусовой бумажки. Если ты с Рикассо, то полетишь за ним через пустошь, и будь что будет. А если нет… – Куртана осеклась, будто в горле что-то застряло, но потом взяла себя в руки. – Рикассо позволил им лететь прочь, и как минимум двадцать капитанов уже приготовились. Если не желают следовать за нами, то могут забрать корабли с горючим, оружием, едой и медикаментами, которые есть на борту, и отправиться куда угодно, лишь бы Рою не мешали. Иными словами, Рикассо не желает их больше видеть. Если увидит, Рой откроет по ним огонь.
Кильон представил, как эти прекрасные, нарядные корабли раздирают друг друга, словно каннибалы-борги.
– Дело настолько серьезное?
– Клинок предал нас в лихую годину, а сейчас Рой предает себя. Пожалуй, это еще хуже. Да, точно, и никаких «пожалуй». Как подумаю об этом, кровь закипает.
– Помнится, когда заговорили о полете над Напастью, вы, Куртана, не радовались и в ладоши не хлопали, – заметил Кильон.
– Верно, не хлопала. Но в итоге лететь согласилась. – Куртана разблокировала штурвал, чтобы еще раз скорректировать курс корабля. – В этом разница. Я согласилась. И доведу миссию до гребаного конца.
– Да будет так, – вставила Мерока.

На рассвете солнечные лучи озарили лишь несколько облаков на горизонте. Ни гор, ни холмов – ничего, указывающего, что за ночь Рой пролетел более сотни лиг. Корабли словно зависли в воздухе и лишь сейчас полетели дальше. Если бы не сообщения авиаторов, Кильон вряд ли смог бы поверить, что «Репейница» не отстает от графика. На большой карте, корректируемой по мере продвижения, синяя линия демонстрировала расстояние, покрытое на сегодняшний день. По обеим сторонам линии нанесли россыпь наземных ориентиров, но в самом широком месте они занимали не больше пятнадцати лиг местности. В первую очередь, это показывало, что к возвращению в Глушь авиаторы увидят лишь крохотный кусок Напасти.
Рой продвигался вперед, это сомнений не вызывало. Почти полпути они преодолели без происшествий, и особых причин для беспокойства, как с технической, так и с медицинской точек зрения, не наблюдалось. «Репейница» и другие корабли радовали исправностью, авиаторы и гражданские лица – хорошим самочувствием; случаи зонального недомогания, о которых сообщали Кильону, вполне можно было объяснить психосоматикой. Кильон чувствовал, что и у него самого симптомы недомогания постепенно отступают, а перелет Напасти уже не кажется фантастикой. В конце концов, это лишь территория.
Кильон вернулся с балкона в гондолу. Вооружившись биноклем, он разглядывал Рой – старательно пересчитывал корабли.
– Оппозиционеры до сих пор с нами, – объявил он. – Либо это так, либо я плохо считаю.
– Пока они с нами, – проговорила Куртана, – но ультиматум Рикассо в силе. По-моему, они просто тянут время, взвешивают за и против. Если отделятся сейчас, дальше заживут по-своему. Но тогда все решения придется принимать самостоятельно. Технический и навигационный опыт ста с лишним кораблей окажется недоступным.
– Здесь, в отсутствие ориентиров, трудно винить их за осторожность.
– К черту осторожность! Затея у нас новая, ясно, что пугающая. В этом и дело.
– А вы сменили тон.
– Если Спата чего и добился, так это доказал мне, что сейчас Рикассо нам нужен, как никогда. Рикассо был прав во всем. Если тектоморфный сдвиг постоянен, однажды такие перелеты войдут в практику. И промежуточные станции появятся, и семафоры, и подробные карты, и прогнозы погоды. Допускаю, и крупные объекты цивилизации. Теперь все может упорядочиться.
– Осторожнее, – предупредил Кильон. – Звучит подозрительно оптимистично.

Все утро Кильон разбирал медпрепараты, осматривал членов экипажа, проявлял стереофотографии, а потом сделал короткий перерыв на ланч. Питались на «Репейнице» просто, никаких изысков. Когда он вошел в кают-компанию, Куртана с Мерокой уже сидели за столом, о чем-то оживленно беседуя, но, увидев его, притихли.
– Я не помешал?
– Просто объясняю Мероке, что, если ей не понравится на обновленном Клинке – а я нисколько этому не удивлюсь, – в Рое она всегда найдет дело по душе. Не обязательно ведь заниматься отстрелом черепов.
– Зануда! – отозвалась Мерока с притворной обидой. – Хоть какое-то дерьмо громить позволь!
– Мы непременно найдем тебе… э-э-э… дерьмо для разгрома, – пообещала Куртана.
Чувствовалось, что бранные слова ей давались с трудом, – она их будто клещами из себя вытягивала.
– Ура, мисс Небесная Принцесса спускается на грешную землю! – возликовала Мерока. – Ругань принесет ей кучу пользы, правда, Мясник? Хоть расслабится чуток, а то ходит, будто шомпол ей в задницу вставили. Ясен день, она капитан, и все такое, надо марку держать. Но ведь не все время! Еще чуток со мной пообщается – и начнет ругаться так, что у Фрея уши завянут.
– Хорошо, когда есть цель в жизни, – хмыкнул Кильон.
Он искренне радовался, что Мерока с Куртаной не только нашли общий язык, но и завязали некое подобие дружбы. Хотя, вероятно, слишком удивляться не следовало. Вопреки разному жизненному опыту, обе отличались независимостью, хотя проявлялась она абсолютно по-разному.
В кают-компанию потянулись другие члены экипажа, и разговор стал более официальным. Даже Аграфу, направленному на «Репейницу» по особому настоянию Куртаны, приходилось соблюдать приличия. В большинстве случаев он называл Куртану «капитан», а когда, забывшись, звал по имени, краснел, хотя членов маленького экипажа его некорректность совершенно не трогала. Сам Аграф охотно подчинялся Куртане. Он твердил, что с удовольствием возится с двигателями и инструментами, вспоминая навыки, которые почти позабыл в бытность капитаном «Хохлатки ольховой». Кильон привязался к молодому человеку и радовался его присутствию на корабле.
Все это время Куртана казалась бодрой и энергичной. Но сейчас, разглядывая ее украдкой, пока капитан «Репейницы» беседовала с другими авиаторами, Кильон заметил, как она устала и как напряжена. Интересно, удалось ли ей хоть пару часов поспать?
Раздался стук в дверь. Вошел вахтенный, чем-то явно взволнованный. У Кильона упало сердце – один из приборов зафиксировал переход, дело наверняка в этом.
– Что стряслось? – нахмурилась Куртана. – По-моему, полчаса назад все было нормально. Только не говори, пожалуйста, что амадины вдруг перестали петь.
– Дело не в амадинах, капитан, и не в часах. Показания всех приборов те же, что вчера вечером, никаких изменений. Дело в том, что впереди.
– Горизонт чист. Ни гор, ни метеосистем.
– Тут другое, капитан. Некий объект лежит прямо у нас по курсу, лигах в пятнадцати отсюда. Если не изменим скорость, мы долетим до него за час.
– То есть объект появился откуда ни возьмись?
– Он был скрыт из вида. Местность здесь пологая, хватило невысокой горной гряды, чтобы спрятать его целиком.
– Хорошо, а что именно перед нами?
– Капитан, вы лучше сами взгляните. Мы теряемся в догадках.
– Пожалуй, я так и сделаю. – Убрав салфетку с колен, Куртана встала из-за стола.
Кильон проследовал за ней на мостик. Там несколько авиаторов смотрели в телескоп, трубу которого направили вперед и слегка опустили. Кильон понимал, что в фокусе: впереди, на несколько градусов ниже горизонта, среди камней мерцал огонек. Вряд ли это отблеск водной глади: слишком яркий и интенсивный, скорее, так сияет зеркало или брусок полированного металла, установленный вертикально. Свет трепетал, мерцал, как мираж, только ничто не указывало, что это сигнал или попытка выйти на связь.
– Рою объект уже виден? – спросила Куртана.
– Почти уверен, что нет, – ответил вахтенный. – Еще лигу назад мы ничего не видели, хотя горизонт осматриваем постоянно. Когда Рой окажется там, где мы сейчас, высота солнца изменится, и будет не так заметно. Если объект не очень маленький, мы его не пропустим, чем бы он ни оказался. Мы же в лиге от него пролетим.
– Невероятное совпадение, да? Вокруг бесконечная пустота, а аккурат у нас на пути появляется некий объект.
– Совпадение, ага, – кивнула Мерока. – Или нас дергают за ниточки.
– Или объектов много, а нам виден лишь этот, – тихо проговорил Кильон. – Виден благодаря высоте солнца, и так далее. Он, может, не единственный и показывается не только нам. Может, местность кишит ими, но мы видим лишь один.
– В любом случае мне это не нравится. Никаких объектов здесь быть не должно, ни единой бактерии. Дайте я в телескоп посмотрю. – Куртана приникла к окуляру и чуть заметно подкрутила колесико фокуса. Другой глаз она сощурила, а рот приоткрыла от нетерпения.
– Что-нибудь видите? – поинтересовался вахтенный.
– А ты что-нибудь видел?
– Немного, капитан. Что-то продолговатое, и все. По-моему, ширина там пядей десять-пятнадцать, не больше. Как думаете, что это?
– Устройство или металлическое сооружение. Кажется, оно не движется и никаких действий не совершает.
– Так точно, капитан. С тех пор как мы его заметили, ничего не изменилось. Объект, чем бы он ни был, теперь прекрасно нас видит.
– Если смотрит. – Куртана повернула окуляр к Кильону. – Попробуй ты, вдруг глаз за что зацепится.
Кильон приник к окуляру, но не увидел ничего, кроме яркого серебристого пятна, мерцающего в колеблющихся потоках постепенно прогревающегося воздуха. О размерах Кильон судил лишь по шкале на кресте окуляра. Впрочем, поселением это быть не могло. На таком расстоянии даже самое мелкое поселение казалось бы больше этого светящегося объекта.
Куртана не ошиблась: если это не сильно отражающий геологический объект, то наверняка одиночное здание или некий механизм.
– О нем кто-нибудь еще сообщал? – спросила Куртана.
– Нет, капитан, – ответил вахтенный.
– Мы кому-нибудь об этом телеграфировали?
– Нет, капитан, – покачал головой вахтенный. – Мне казалось, вы должны увидеть это первой.
– Правильно казалось, но сейчас сообщи другим кораблям охраны. Только до моего распоряжения пусть помалкивают. Вдруг увидят нечто, не видное нам? В Рой тоже сообщи, специально для Рикассо. Передай, что впереди мы увидели нечто и теперь думаем, как реагировать.
– Есть, капитан! Мы продолжаем следовать прежнему курсу?
– Разве я велела его менять?
– Нет, капитан.
Ответ Рикассо прилетел минут через пять после отправки исходного сообщения. Расшифровку Куртана прочла с невозмутимым видом, пробормотав что-то сквозь зубы. Кильону послышалось: «Приказ есть приказ».
– В чем дело? – осторожно поинтересовался он.
– Другим капитанам Рикассо велит изменить курс. Рой пролетит слева от объекта, мы же двигаемся в том же направлении.
– Получается, информация об объекте уже предана широкой огласке?
– Нет, Рикассо просто надеется, что капитаны безропотно исполнят его приказ, а гражданские не удивятся изменению курса.
– Ройщики заметят изменение? – спросил Кильон.
– Эти люди родились в воздухе. Они чувствуют, даже когда меняются корабли дозора, а тут намеренная смена курса. Не факт, что они подумают о самом худшем. Мы пока курс не изменим, выясним, в чем дело, потом вернемся в авангард Роя.
Кильон глянул на мостик:
– Можем мы поговорить с глазу на глаз?
– Вопрос, наверное, медицинский?
– Некоторым образом.
Они уединились у Куртаны в каюте. Капитан закрыла дверь и замерла у стены, демонстративно не предлагая Кильону сесть.
– Лучше не затягивай. Я должна контролировать, как снижается корабль.
– Тогда сразу к делу. Речь о Рикассо. По-моему, он держит что-то в секрете.
– Что-то связанное с Напастью?
– Именно.
Глянув с опаской на Кильона, Куртана коротко кивнула:
– У меня такое чувство с тех пор, как он выдал этот план.
– Тогда я не одинок в своих подозрениях. Не знаю, тревожиться или радоваться.
– Я бы тревожилась. Но ты прав: Рикассо точно что-то скрывает. Наши карты – чистые листы бумаги, но Рикассо что-то знает или думает, что знает.
– О том, что впереди?
– Может – да, может – нет. Приказ о смене курса Рикассо отдал подозрительно быстро, да еще с такими подробностями. Он словно предполагал, что мы на что-то натолкнемся, и заранее разработал план.
– Это меняет ваше отношение к его приказам?
– Нет.
– Так я и думал, – отозвался Кильон.
Они вернулись в нос гондолы. С тех пор как Кильон впервые увидел блестящий объект, тот заметно приблизился, продолговатая форма уже просматривалась и без телескопа. Объект теперь напоминал не зеркало, а брусок серебристого металла, брошенный на пустошь.
Куртана встала за штурвал и взяла управление кораблем в свои руки. Спина прямая, ноги на ширине плеч – поза вмиг стала капитанской.
– Мы снижаемся, – громко объявила она. – Высоту полета сократим до двухсот пядей над землей и до моего распоряжения вернемся к горизонтальному полету. Двигатели держать на крейсерской мощности, приборы – на прежнем уровне навигационных и тектоморфных показаний. – Она резко повернулась к Кильону. – На участке от нас до объекта зональные переходы не ожидаются, однако буду признательна, если ты, доктор, станешь внимательно следить за появлением симптомов.
– Будет сделано.
– Малейший чих – и мы сматываем удочки.
– К вашему сведению, я чувствую себя совершенно нормально и у членов экипажа симптомов недомогания не вижу.
– Да и амадины до сих пор поют. Тем не менее не желаю терять ни секунды, если придется драпать.
Гелиограммы поступали непрерывно, невзирая на изменение боевого порядка Роя. Кильон заметил, что Куртана изучала поступающие сообщения тщательнее обычного. Он понял, что флотилия выполнила небольшой поворот, отклонившись от прежнего курса на пять градусов, – достаточно, чтобы спокойно разминуться с объектом. Корабли охраны тоже изменили курс, все, кроме «Репейницы». Пока не сообщалось о недовольстве или панике среди капитанов и рядовых ройщиков. В крайнем случае капитанам следовало объяснить, что разведчики заметили метеосистему и Рой ее облетает. Рикассо, очевидно, надеялся, что никто не обратит внимания на такую мелочь, как чистый, не заслоненный даже облаками горизонт.
На высоту двести пядей спустились без приключений. Внизу расстилалась однообразная, лишенная явных ориентиров местность, на фоне которой только удлинившаяся тень «Репейницы» показывала, что корабль снижается. Кильон наблюдал, как тень, дрожа, скользит по камням, словно юркая рыбка – вдоль океанского дна. Объект был по-прежнему впереди и все четче просматривался в телескоп. Это была тонкая металлическая труба. Она лежала на земле, словно ее бросили, а потом расколотили на мелкие обломки, теперь валяющиеся вокруг остова.
– Чем бы это ни было, сейчас оно стало безжизненным обломком, – изрекла Куртана, отстраняясь от телескопа. – Непонятно, что оно тут делает, но непохоже, что там кто-то уцелел.
– Если устройство оказалось в Напасти без посторонней помощи, то нам нужно пересмотреть свои представления о том, что здесь работает, а что нет, – проговорил Кильон.
– Носовой стрелок! – позвала Куртана, поднеся к губам трубку переговорного устройства. – Увидишь что-нибудь подозрительное – разрешаю реагировать без промедления.
– Напасть здесь была не всегда, – тихо заметил Кильон. – Задолго до последнего сдвига в этих краях могла существовать жизнь. Вдруг это очень старый обломок?
– Тут, вообще-то, осадки случаются, – парировала Куртана, вешая трубку на крючок. – И дожди, и пыльные бури, и молнии. Я, конечно, могу ошибаться, но, проваляйся железка тут пять тысяч лет, она так не блестела бы. – Она повернулась к авиаторам. – Доложите удаленность объекта и состояние корабля.
– Удаленность – две лиги, капитан. Показания часов и датчиков нормальные. Амадины поют.
– Благодарю. Сохраняйте скорость и высоту.
Внизу тянулись две лиги беспросветно-унылой местности, и Кильон чувствовал, как медленно растет в душе напряжение. С тех пор как увидел объект, он много о нем думал и неизменно приходил к выводу, что ничего опасного там нет. Однако страхи не исчезали. Само присутствие объекта в давно вымершем краю – полная аномалия, то есть логика и здравый смысл тут не работают.
Когда оставалось меньше лиги, Куртана удивила Кильона, приказав уменьшить высоту полета вдвое. «Репейница» снижалась, а Кильон гадал, продиктовано ли это тактическое решение здравомыслием, или укоренившийся страх перед Напастью довел Куртану до отчаянной безрассудности. Даже с новой крейсерской высоты изменений в состоянии объекта не наблюдалось. На расстоянии пол-лиги он просматривался невооруженным глазом. Металлический цилиндр расширялся на одном конце и сужался на другом, мелкие заостренные детали вокруг него были разбитыми крыльями или выглядели как они.
Кильон не сомневался: перед ним обломки летательного аппарата или реактивный снаряд.
– Вдруг он прилетел издалека? – предположил Кильон. – Как камень, брошенный в воду.
– Так далеко в Напасть ничто залететь не могло, – возразила Куртана. – Даже если бы в смежных зонах удалось собрать устройство тяжелее воздуха с дальностью полета больше нескольких лиг, так глубоко в Напасть оно не попало бы. Пилот бы погиб, едва миновав границу Глуши. Вскоре после этого перестало бы работать все остальное.
– Могло что-то залететь, как планер, то есть с отказавшей механикой и выведенным из строя пилотом?
– Да, могло, если бы внешне напоминало планер, а это устройство не напоминает.
– По-вашему, это ракета или реактивный самолет?
– В любом случае объект попал сюда не свободным планированием и не баллистическим движением.
– Тут я склонен согласиться. Думаю, вариант лишь один. Объект прилетел с территории пустоши, а не извне.
– До объекта четверть лиги, – объявил авиатор.
– Все двигатели на самый малый ход, высоту снизить до пятидесяти пядей. Нам в любом случае нужно приблизиться, так давайте выжмем из этого максимум.
Следующие шесть минут тянулись мучительно долго. Даже когда «Репейница» поравнялась с упавшим объектом, Кильон не мог избавиться от мысли, что серебристый цилиндр сейчас бросится на корабль Куртаны и собьет его, обнаружив скрытую силу.
Вот «Репейница» повисла над объектом, но реакции не последовало. Камеры защелкали, орудийные спарки прицелились точно вниз. При взгляде с такого ракурса сомнений не оставалось: объект некогда использовали как летательный аппарат. Разбитые, искореженные крылья сохранили элегантность и стреловидную форму. На видимой части корпуса темнело отверстие, подсказывающее, что в полете аппарат обслуживал пилот или целый экипаж.
– Сообщите Рикассо, – велела Куртана сигнальщику. – Передайте, что это обломок летательного аппарата. Его месторасположение мы зафиксировали; когда доберемся до Клинка, кто-нибудь сможет вернуться и рассмотреть обломок получше.
– Вдруг в том цилиндре есть вещи, которые пригодятся Рою? – тихо спросил Кильон.
– Мы не остановимся. Наша цель – срезать путь до твоего города, а не останавливаться у каждого интересного места. Конечно, если у Рикассо нет других планов.
В ответе Рикассо просьбы остановиться не было. Он поблагодарил Куртану за то, что сделала крюк, и велел при первой же возможности переслать непроявленные фотопластинки на «Переливницу ивовую», дабы он смог их изучить.
Час спустя «Репейница» вернулась в авангард флотилии, которая сейчас двигалась параллельно прежнему курсу. Насколько чувствовал Кильон, особого значения смене курса не придали, ройщики волновались и беспокоились не больше и не меньше, чем до полудня. День клонился к вечеру, а настроение не менялось, Кильон даже заметил, что напряжение спадает. Амадины перестали петь только потому, что заснули. Показания приборов в рубке тревоги не вызывали. Моторы гудели ровно и мелодично, как слаженный хор. Кильон прочел медицинские отчеты с других кораблей – сжатые, как шифровка, ведь их тщательно кодировали и раскодировали, – и заключил, что на зональное недомогание жалуется ожидаемое число ройщиков и что все эти случаи вполне можно считать вымыслом. Члены экипажа «Репейницы» радовали здоровьем, благополучный перелет над таинственным объектом возродил их боевой дух. Ужиная с остальными (Калис присоединилась к ним, оставив уснувшую Нимчу), Кильон почувствовал, как проникается оптимизмом и порадовался, что его рационализм не обманул. На вопрос, кто запустил злосчастный объект, ответит следующая экспедиция, от участия в которой Кильон с легким сердцем откажется.
Спал Кильон крепко и проснулся полным сил. Недомогания он не чувствовал – наоборот, с нетерпением ждал, что принесет день. Он умылся, привел себя в порядок, оделся и вышел в переднюю часть гондолы. Утреннее солнце окутало золотым сиянием авиаторов и их приборы.
– С добрым утром! – проговорил Кильон.
Никто не ответил, даже Куртана, она так и стояла к нему спиной. Капитан прислонилась к иллюминатору, один из авиаторов смотрел в телескоп, другой возился с гелиографом, пересылая длинное, очевидно сложное, сообщение. Лишь тогда Кильон заметил, что обычный гул двигателей сменился тихим рокотом. Сосредоточенные и напряженные члены экипажа словно вели беззвучную битву, требующую полной сосредоточенности и максимального проворства. Мерока тоже присутствовала – смотрела в бинокль, якобы завороженная горой с крутыми склонами, которая маячила на горизонте, у подножия рассеченная полосой дымки.
– Что-то случилось? – спросил Кильон.
– Двадцать два корабля только что отделились от Роя и полетели обратно на запад. Как думаешь, почему?
Встав рядом с Куртаной, Кильон выглянул в окно. На миг ему показалось, что все так же, как накануне, а у Куртаны и ее людей галлюцинации, но потом он разобрал то, что видели ройщики.
Сломанные устройства повсюду.
Белые и серебристые пятнышки, будто Господь изорвал мишуру и разбросал по земле. Кильон видел десятки, сотни разбитых устройств. Почти на каждую квадратную лигу приходилось по сломанному объекту.
– Ясно, – пробормотал он: ничего умнее в голову не пришло.
– Вчера вечером ничего такого не было, – сказала Куртана. – А сегодня, с тех пор как рассвело, мы пролетели над тысячами таких объектов. Они повсюду, везде, куда ни глянь.
– Медленно мы летим из-за какой-то неисправности?
– «Репейница» в полном порядке. Мы лишь хотим выяснить, в чем дело, и посоветоваться с Роем, то есть с остатками Роя, насчет того, как реагировать. По сообщениям с кораблей, летящих по флангам, обломки тянутся до самого горизонта. С ними не разминуться, какой крюк ни делай.
– От ройщиков это не утаить.
– Не утаить, – упавшим голосом подтвердила Куртана. – Поэтому оппозиционеры и решили обойтись малой кровью. Они дурные приметы не любят. – Капитан поморщилась. – В кои веки я их не виню. Зрелище-то оптимизма не внушает, да?
– Согласен, хотя череп, прибитый к дереву, еще не значит, что впереди страшная чаща. Впрочем, опасения понятны.
Кильон пригляделся к медленно плывущей внизу местности: масштабы разрушения завораживали.
– Обломков так много, что даже не верится, – проговорил он. – По-вашему, это следы одной и той же цивилизации?
– Скорее всего. На вид эти обломки идентичны вчерашнему. Какие-то небольшие различия, наверное, есть, но это явно артефакты одной культуры. Обломков нам попалось уже достаточно, – можно сказать, что большинство их направлены одинаково.
Это Кильон уже заметил.
– Верно, в сторону, противоположную нашему курсу, то есть прилетели они с некоего места впереди нас, – проговорил он и невольно глянул на гору, которую Мерока рассматривала в бинокль.
– Да и похоже, дальше устройств еще больше. По-моему, лишь несколько добрались до места, которое мы пролетали вчера. – Куртана замолчала. – А теперь о неприятном. Тела мы тоже видели. Пилоты пережили катастрофу, выползли из обломков и вскоре погибли. Я ожидала увидеть скелеты, а они выглядят так, словно только что погибли.
– Здесь ничего не разлагается, – отозвался Кильон. – Если труп лежал не на ветру, то мог пролежать без изменений долгое время.
– Наверное, из-за этого те двадцать два капитана сбежали, а не из-за обломков.
– Этим дело и кончится? Все остальные верны Рикассо?
– Он надеется, что да. Но моральный климат не на высоте.
– А ройщики не успокоятся, услышав, что пилоты лежат здесь тысячи лет? Я мог бы сделать заявление…
– Да мы уже распространили заявление. Только сложно взывать к здравомыслию людей, летящих над пустыней, заваленной неразложившимися трупами.
– Понятное дело.
– Думаешь, это пилоты-камикадзе? – после небольшой паузы спросила Куртана.
– Искренне надеюсь, что нет.
– Вот и я надеюсь. Одного не пойму, неужели они верили в свои шансы на успех? Что заставило их сесть в эти устройства? Думаешь, они хоть знали, где кончается Напасть?
– Неизвестно, удастся ли это выяснить.
– По-моему, пилоты погибли не одновременно. Одни протянули чуть дольше своих летательных аппаратов, другие умерли прежде, чем остановился двигатель. Эти последние – счастливчики. По крайней мере, им не пришлось выползать из кабины и умирать, понимая, что шансов на спасение нет.
– Может, у них были смертоносные таблетки, чтобы в случае катастрофы облегчить страдания. А может, кто-то из летчиков пересек Напасть и попал на обитаемую территорию.
– Ага, и угодил в плен к землеройкам, которым высокие технологии неведомы. Там, наверное, и без пыток не обошлось… Нет, я честно стараюсь настроиться на позитив.
– Если трагедия разыгралась тысячи лет назад, в наших исторических справочниках она не зафиксирована. Но нельзя всегда думать о худшем.
– Снова ты со своим оптимизмом!
– А что обо всем этом думает Рикассо? – спросил Кильон после небольшой паузы.
– Не представляю, что он знал заранее, но такого явно не ожидал. Вариантов у него два: развернуться и лететь за оппозиционерами или следовать прежнему курсу. Прекрасно знаю, как поступил бы мой отец.
К полудню плотность разбитых летательных аппаратов удвоилась по сравнению с тем, что Кильон видел утром. Помимо отдельных современных устройств большинство казались примитивнее тех, что «Репейница» пролетела раньше. Блестящая сталь сменилась тусклой ржавеющей обшивкой, кое-где с блеклой облезающей краской. По виду обломков эти аппараты казались несуразнее прежних.
– Пока ты спал, подлетел шаттл и увез непроявленные фотопластинки на «Переливницу ивовую», – сообщила Куртана, вслед за Кильоном вышедшая на смотровой балкон. – Рикассо изучал снимки целое утро. По последнему сообщению, он почти уверен, что первый аппарат, который мы видели, не устройство с воздушно-реактивным двигателем, а ракета. Возможно, жидкостная, полубаллистическая, как пилотируемый снаряд. Когда сгорел двигатель, пилот надеялся дотянуть до безопасного места в планирующем режиме.
– А сейчас что?
– Сейчас Рикассо и фотографии не нужны – достаточно посмотреть в окно. Он считает, что у большинства этих аппаратов турбореактивный двигатель. Кое-где видны воздухозаборники для камер сгорания. Очевидно, реактивные двигатели эти люди собирали без проблем. Впоследствии они переключились на ракеты, которые собирать еще труднее. Нужны высокоскоростные насосы, сложные сплавы, криогенные системы охлаждения, автоматические системы управления… Словом, все, что для нас недостижимо.
– Вы уверены, что все аппараты создала одна и та же цивилизация?
– Так мне кажется. Маркировка – там, где она видна, – практически идентична: красный прямоугольник со звездой и одинаковые буквы. Дизайн символики меняется – мы словно видим разные этапы его отработки, – но основа везде та же.
– А язык, он вам знаком?
– Нет, ничего подобного я не встречала. Это вполне логично, если этот народ жил в изоляции так долго, как нам кажется. Нет оснований рассчитывать, что мы их поймем.
– Интересно, сколько раз они прорывались за территорию Напасти? – проговорил Кильон.
– Потерпи. Думаю, хотим мы или нет, мы это выясним.
Облик местности менялся каждый час. Плотность разбитых летательных аппаратов плавно росла и так же плавно уменьшалась – периоды интенсивных попыток улететь чередовались с «пустыми» периодами. Реактивные самолеты стали основной формой техники, потом их вытеснили летательные аппараты, сложностью и конструкцией напоминающие ройские. Постепенно и эти ладные монопланы с закрытой кабиной и убирающимся шасси сменились несуразными бипланами и трипланами, на вид собранными не из металла, а из дерева и ткани. А вскоре их вытеснили огромные остовы древних кораблей, рухнувших на землю.
Тут их и окликнула Мерока:
– Эй, хочу кое-что вам сказать!
– В чем дело? – осведомилась Куртана.
– Та гора впереди… Ни черта это не гора. – Мерока нервно сглотнула. – По мне, так это Клинок, мать его!

Глава 22

Рой и «гору» разделяла высоченная стена. Кильон сообразил, что прежде принял ее за плотную облачность. Стена словно ножом рассекала местность. При осмотре в телескоп стало понятно: «разрез» однозначно создан руками человека. Через равные промежутки стену прерывали башни и укрепленные ворота с вышками. Верх ее блестел, как полированная слоновая кость, низ скрывался за нанесенными ветром кучами грязи и мусора. Кое-где в стене виднелись огромные трещины, в других местах – обожженные воронки, следы мощнейших вспышек молний. В любом случае стена выдержала.
Высотой она была пядей двести-триста – высокая! – а там, где стояли башни с амбразурами, – еще выше. Стена тянулась на горизонте, на сколько хватало глаз, преграждая путь, хотя бы символически, на сотни лиг в обе стороны, возможно и больше.
Впрочем, в списке местных чудес стена занимала не первую строчку и даже не вторую. Вторую строчку занимал обломок. Он врезался в стену лигах в пяти-шести от ворот. Половина с одной стороны, половина – с другой, обломок застрял, беспомощный, как личинка, ползущая через препятствие. Разве это воздушный корабль? Ничего подобного! Формой он напоминал оболочку дирижабля, но на этом подобие заканчивалось. Во-первых, из-за размера: длиной обломок был как минимум лигу и десятую часть лиги высотой. Ни гондолы, ни двигателей, ни хвостового оперения. Рухнув на стену, он треснул, лопнул, как переваренная сосиска. На желтовато-белом корпусе еще просматривались алые опознавательные знаки: тире, косые черты, цепочки угловатых иероглифов, точки и окошки из линий, нанесенных не параллельно стене, а под всевозможными углами. Плюс к тому выпуклости, выступы в разных местах корпуса, рядом вмятины, стержни или зонды, похожие на антенны, которые тянулись не то вперед, не то назад; куда летел этот аппарат до падения, определить не представлялось возможным. В отличие от воздушных кораблей, внутри аппарат не пустовал: он был набит плотно уложенными устройствами. Сейчас они были искорежены, но все же можно было догадаться, как они выглядели до аварии. Кильону чудилось, что он у телескопа: летательный аппарат просматривался очень подробно и поражал сочетанием громадных масштабов и тончайшей миниатюризации, как будто его при желании могли бы сделать еще больше.
– Это не человеческое творение, – пролепетала Куртана, прерывая испуганное молчание. – Такое… невозможно сотворить. Это слишком… слишком… – Она осеклась, сокрушенно качая головой.
– Полагаю, у Рикассо есть мысли на этот счет, – проговорил Кильон. – Он считает, что прежде люди могли летать в вакууме над атмосферой, могли странствовать между мирами. По-моему, это и есть корабль для полетов в вакууме. Космический корабль.
– Раньше я посмеялась бы над таким заявлением, – сказала Куртана.
– Но не сегодня.
– Такое мы даже скопировать бы не сумели. А это не копия, не подделка, не бутафория. Это устройство, которое поднималось в воздух и летало.
– Этот корабль совершеннее всего виденного нами до сих пор – ракет, самолетов. По-вашему, он появился раньше или позже их? – спросил Аграф.
– Вопрос к Рикассо, а не ко мне, – отозвалась Куртана.
Космический корабль примял стену, но не разрушил ее окончательно. «Репейница» переключилась в режим зависания, беспомощно нацелив пушки на грозное устройство. Куртана отправила Рикассо сообщение и ждала ответа. На этот раз он прилетел не моментально. Ройщики успели приблизиться к стене и увидеть ее своими глазами. Лидер Роя успел осмыслить значимость гигантского обломка, стены, того, что невероятным образом маячило за ней, а также возможные последствия всего этого.
Тогда и поступил ответ с «Переливницы ивовой».
– Мы летим дальше, – глухо объявила Куртана, прочитав сообщение, которое передал ей сигнальщик. – Я и не сомневалась. – Она схватила трубку переговорного устройства. – Двигатели на крейсерскую мощность, оптимальную для высоты пятьсот пядей. Когда окажемся над стеной, хочу внимательно все рассмотреть. При необходимости пулеметчикам разрешается открывать огонь и стрелять короткими очередями.
Оставшийся до стены отрезок кишел обломками летательных аппаратов не меньше, чем предыдущие лиги пустоши. За исключением нескольких рухнувших сразу, устройства с крыльями исчезли. Их вытеснили разбитые, ободранные дирижабли и множество аэростатов, рваные оболочки которых дохлыми медузами распластались по земле. Последние несколько лиг попадались устройства с колесами, они летать не могли в принципе – громоздкие, тяжелые, похожие на статуи или осадные орудия. Некоторые гиганты имели металлические дымоходы, торчащие, как защитные шипы на спинах древних ящеров. Другие были полностью из дерева, вплоть до огромных колес без спиц. На одном сохранились клочья парусов и снастей в задней части, среди рваных веревок и расколотых мачт просматривались бледные трупы. «Неужели эти люди всерьез рассчитывали перелететь через стену?» – недоумевал Кильон. Или со стены им виделся фарватер, готовый маршрут, которым они улетят за горизонт, когда подует попутный ветер? Какой опасный самообман! Смельчаки обрекали себя на гибель сразу за стеной, или что там существовало на момент начала их безнадежного путешествия. Ведь стену в ее нынешнем виде – даже с учетом разрушений – возвело развитое общество, способное создать летательные аппараты. Сухопутные буера, приводимые в движение ветром, относились к культуре примитивнее, работающей с деревом, полотном и грубо обработанным железом. Ракеты от дирижаблей отделяет тысяча лет, а то и больше.
Везде маячил красный прямоугольник, который упоминала Куртана, с пятью звездами в углу, одной большой и четырьмя маленькими. Прямоугольник в том или ином виде стоял на всех обломках, имеющих символику. На всех, за исключением космического корабля.
Кильону даже думать не хотелось о том, сколько времени отделяет этого исполина от других кораблей. Возможно, он и стена появились самыми первыми. Разумеется, не считая Клинка.
Кильон быстро разглядел отличия и понял, что это не его Клинок, хотя во всех остальных отношениях подобие не вызывало вопросов. Этот Клинок спиральным конусом торчал из-под земли, медленно сужался примерно до половины лиги на своей максимальной высоте – в шести лигах над землей – и там резко обрывался. Клинок Кильона тянулся и тянулся вверх, сужаясь чуть ли не в щепку над Небесными Этажами, где, словно иглой, пронзал атмосферу. Этот же Клинок был просто усечен. Серовато-черный, словно необитаемый, он сохранил следы цивилизации только в самой нижней части. Ни районов, вьющихся по спиральному выступу, ни пустых зданий, ни брошенных трасс, ни пригородных железнодорожных линий, ни подъемников с фуникулерами. В общем, это был Клинок Кильона, но без верхушки и признаков жизни.
– Рикассо догадывался, – чуть слышно пробормотала Куртана. – Слишком много совпадений. Он догадывался, что здесь есть что-то интересное. Небось в старых картах подсказку нашел. Лживый гад! – еще тише прошипела она.
– Не зря он настаивал на перелете Напасти, – заметил Кильон.
– Он должен объясниться. Теперь понятно, почему Рикассо так легко пережил разгром лаборатории. Он знал, что получит утешительный приз!
«Репейница» набрала высоту пятьсот пядей. Куртана направила свой корабль между двумя башнями, над участком стены с ровным верхом. Другие корабли немного отстали – их экипажи хотели понаблюдать за развитием событий.
Чем ближе становилась стена, тем сильнее угнетали Кильона ее размеры и древность. Не будь они в чреве Напасти, растительность наверняка покрыла бы ее от валов до верха башен, превратив в зеленые горы, высящиеся над океаном джунглей. Здесь же не выживало ничего, даже самые убогие сорняки. Но ведь погодные катаклизмы на стену действовали! Ливни с грозами терзали ее веками, даже тысячелетиями, а серьезного вреда не причинили.
Наконец «Репейница» повисла прямо над стеной. Ширина ее составляла пядей двадцать – места хватило бы для нескольких гарнизонов с оружием, а вот фортификационные сооружения, которые Кильон заметил раньше, оказались чисто декоративными. Стена плавно изгибалась, убегая к горизонту. По словам Куртаны, если концы соединялись, диаметр кольца достигал ста лиг.
С внутренней стороны стена уходила вниз не плавно, а ступенями. На выступах виднелись сложные конструкции лестниц и трапов, причем отдельные были высечены прямо на своих разбитых «предках». Внизу ютились простые белые строения – высокие здания стояли неровными рядами и кренились, словно книги у библиотекаря-неряхи. И здесь не вызывало сомнений, что дома многократно перестраивались. Они стояли и на земле, но не целым городом, напирающим на стену, а группами, разделенными пустыми участками. Кильон разглядел бледные полосы прямых как стрела дорог, соединяющих деревни. Многие дороги тянулись от основания разбитого Клинка – точь-в-точь как семафорные линии на родине у Кильона. Возможно, когда-то деревни и дороги окружали леса и луга, а не грязь и камни, как сейчас.
– Сообщи Рикассо, что мы за стеной и признаков жизни здесь нет, – велела Куртана сигнальщику. – Еще сообщи, что «Репейница» опустится на высоту пятьдесят пядей: я хочу как следует осмотреться. Пока снова не наберем высоту, мы исчезнем из зоны видимости. – Куртана схватила трубку переговорного устройства. – Пулеметчики, не теряйте бдительности!
Не дождавшись ответа Рикассо, Куртана опустила «Репейницу» практически до крыш самых высоких строений. Внизу лежала деревня из тридцати-сорока домов, расположенных в шахматном порядке вокруг открытого участка в центре. Белые здания, очевидно, строились с расчетом на теплую, сухую погоду: на окнах ставни, стекол нет. У каждого дома имелся внутренний двор, со всех сторон – крытые галереи. Если стены и полы когда-то украшали или хотя бы красили, то за столетия все выскоблили ветра и выжгло безжалостное солнце. Ничего не двигалось, кроме зловещей тени «Репейницы» с бешено крутящимися пропеллерами и спаренными пушками, нервно поворачивающимися от мишени к мишени.
Кильон понимал: бесполезно рассуждать о том, кто здесь жил, – по крайней мере, на основании данных, собранных на текущий момент. Может, люди цивилизованные и просвещенные, образчики бесконечной доброты и мудрости; может, безжалостные сектанты-некрофилы… По развалинам домов не определишь. Крыша над головой нужна каждому, даже извращенцам и варварам.
– Там что-то есть! – Куртана показала на следующее поселение, еще примерно в тысяче пядей от стены. – Давайте посмотрим.
Кильон не представлял, что она увидела, и на миг заподозрил, что любопытство перекрывает инстинктивное желание защитить корабль. Впрочем, разве что-то внизу способно навредить им, пусть даже непреднамеренно? Там нет ни людей, ни зверей, ни спрятанного оружия, ведь ничего сложного и развитого на Напасти существовать не может. Остались только старые кирпичи и глина – инертный материал. На пустых улицах веками не жил никто: ни скорпионы, ни крысы, ни даже бактерии.
– Опускаемся ниже, до тридцати пядей, – приказала Куртана. – Все двигатели на самый малый ход.
Двигатели «Репейницы» стихли до мерного ропота: мощность упала до минимума.
– Что вы увидели? – спросил Кильон.
– Вон что. – Куртана показала на объект, возвышающийся в открытом центре деревни.
Нечто, наполовину собранное, окружали обломки строительных лесов, высушенных солнцем, отполированных ветрами. Деревянное устройство, не ниже любого из местных домов, гордо высилось на деревянных колесах в несколько раз выше человеческого роста, от него тянулся ветхий деревянный настил. Тянулся он к стене, хотя сразу за границей деревни обрывался.
– Здесь собирали устройство вроде тех, что мы видели за стеной, – проговорила Куртана. – Летательный аппарат. Смотрите, на козлах большой ствол, который хотели использовать как грот-мачту.
– То есть мы поняли неправильно? – уточнил Кильон. – Эти летательные аппараты построены после самолетов и ракет?
– Звучит угнетающе, – обронил Аграф.
– Все зависит, наверное, от того, когда эта местность стала необитаемой, – сказала Куртана. – Может, все, что мы здесь видим, бросили задолго до постройки летательных аппаратов. Но те, кто строил деревянные корабли… вряд ли им по силам возведение стены. Значит, первой появилась стена.
– Даже с вершины стены они не увидели бы места падения ракет, – кивнул Кильон. – Они и бипланы с воздушными кораблями вряд ли увидели бы. Потому и пробовали улететь.
– Бедолаги, – сокрушенно пробормотал Аграф.
– Не спешите с выводами, – посоветовала Куртана. – Вдруг местные жители были мерзкими человеконенавистниками, любителями грабить и насиловать всех, кого угораздит им попасться?
– Хотите спуститься и получше рассмотреть аппарат? – спросил Кильон.
– Это подождет. – Куртана повернулась к авиаторам. – Вернитесь на высоту пятьсот пядей, к прежнему курсу и отправьте сообщение на «Переливницу ивовую». Передайте Рикассо, что следы нескольких поселений нам встретились, а признаков жизни – нет. Рой вполне может за нами последовать. Скажите ему, что на измененной высоте справа по борту у нас будет… Клинок-Два.
Кильон чувствовал настроение авиаторов. Обсуждать, что значит «Клинок-2», не спешил никто. Он появился слишком внезапно и в устоявшиеся представления о мире не вписывался. Богоскреб на свете один. Зачем нужен второй, не просто покинутый и незаселенный, а разрушенный, забытый, торчащий неизвестно где?
Слишком многое следовало принять, слишком многое осмыслить. Кильон не удивлялся. Он сам это чувствовал.
– Получено ответное сообщение с «Переливницы ивовой», капитан, – доложил сигнальщик. – Рикассо желает подняться к нам на борт.
– Ответьте ему, что это… нецелесообразно.
Последовал целый шквал сообщений. Рикассо непременно хотел подняться на борт «Репейницы». Это его решение Куртана восприняла со стоическим терпением.
Рой и корабли охраны пролетели над стеной без происшествий. Вскоре после этого от флотилии отделился шаттл и поспешил к «Репейнице». Когда он поравнялся с ней, Кильон узнал цвета личного шаттла Рикассо – черный и золотой. Вот показался сам лидер Роя и вынес столько багажа, что заполнилась бы маленькая каюта.
– Часть багажа придется вернуть на «Переливницу», – предупредила Куртана.
– Дорогуша, я подумал, что ты израсходовала сколько-то топлива, значит появилась дополнительная скидка на провес.
– У нас гелий из баллонетов утекает, – пожаловалась Куртана. – Они даже с новым покрытием не герметичны. И дня не пройдет, как мы окажемся за границей Напасти. Тебе и маленькой сумочки с вещами не нужно.
– Раз уж я здесь, пролечу остаток пути на «Репейнице».
– А с точки зрения безопасности на «Переливнице ивовой» не лучше ли будет?
Рикассо в комическом ужасе огляделся по сторонам – получилась небольшая пантомима.
– Думаешь, здесь кто-то попытается меня убить? Кто-то из верных, лично отобранных тобою людей?
– Я больше беспокоюсь о риске аварии или столкновения, – отозвалась Куртана.
– От такого ни один наш корабль не застрахован. – Рикассо поднял толстый палец, не давая Куртане возразить. – Да, я прекрасно понимаю, что с любой опасностью «Репейница» столкнется первой. Но ведь и удерет она быстрее, чем вялая толстуха «Переливница»!
– Мы не удираем, – запальчиво поправила Куртана. – Мы даем отпор.
Рикассо отмахнулся – ерунда, мол.
– Как хочешь, дорогуша. Сейчас высота важнее скорости. – Он нетерпеливо хлопнул в ладоши. – Понимаю, что непросто, но давайте пролетим над этим новым Клинком, а не мимо него.
– Не получится. Его верхушка выше нашего рабочего потолка, что отлично тебе известно.
– Тогда поднимемся на максимальную высоту и оттуда запустим герметичный шар. Это ведь реально? Шар у тебя найдется?
– Да, – явно через силу ответила Куртана. – Полагаю, это просьба, которую я не могу отклонить?
Рикассо скорчил смущенную гримасу:
– Если честно, то нет. Считай это частью работы по оценке риска.
– Раз так, мне гораздо легче.
– Чудесно! А то я извелся в предвкушении! Кто знает, что мы там обнаружим?
– В самом деле, кто знает? Кто мог представить такое, когда впервые обсуждали перелет Напасти? – Куртана отвернулась, не дав Рикассо ответить, – такая дерзость прощалась только ей – и щелкнула пальцами, обращаясь к двум авиаторам с «Переливницы ивовой», которые возились у соединительного мостика. – Тащите этот хлам обратно на «Переливницу». Мне нужно скорость набирать.
Через несколько минут мостик убрали, шаттл поспешил обратно к Рою, увозя очередную порцию новых карт и проявленных фотопластинок. Люди Куртаны проводили Рикассо в импровизированные покои рядом со штурманской рубкой. Размером они были чуть больше шкафа, иллюминатор грязный. Ящики с непроявленными фотопластинками, коробки с бинтами, микстурами и мазями, рулоны материала для аварийного ремонта пришлось устраивать в других местах, хотя, казалось, корабль набит битком. Кильон, державшийся рядом с Рикассо, решил, что тот доволен новым жилищем, пусть даже наспех подготовленным. В покоях хватало места даже для разложенной койки, при условии, что другие предметы на время уберут.
Кильон помогал Рикассо устраиваться – это поручили ему, ведь почти все остальные усиленно готовились к полету на большой высоте, – и спросил:
– Вы впрямь удивлены?
– Разумеется, дружище!
– Но ведь вы, скажем так, подозревали, что нам здесь что-то встретится?
Прежде чем ответить, Рикассо задумался. Кильон представлял, как он размышляет, что ему выгоднее, скрытность или откровенность.
– «Подозревал» – это сильно сказано. А вот мои исследования вполне могли привести к любопытным выводам и подсказать, что перелет Напасти не просто короткий путь. Да, именно так и было, я не отрицаю. Дело тут даже не в слухах. Вернее, не в полноценных слухах, а в мелочах, в фантазиях, которые образованный человек отметет без колебаний.
– Не поделитесь со мной?
– Попалась карта, точнее, клочок карты, на котором я заметил нечто. Нечто странное, удивительное. С виду – второй Клинок, но в такое решительно не верилось, так ведь?
– Ну, теперь у нас другое мнение. У вас уже есть какие-то догадки?
– Была одна, – с несчастным видом признался Рикассо. – Клинок, наш Клинок, расположен у самого экватора. Долгое время я считал Клинок мостиком между землей и небесами. Существуют доклады… Научно обоснованные рассуждения о строительстве космического фуникулера, который увезет людей и грузы за пределы атмосферы. Я кропотливо собирал такие статьи, отсеивал дельные от пустых, здравые от бестолковых. И хоть не утверждаю, что понял каждый нюанс математического обоснования, суть очевидна. На поверхности Земли такие фуникулеры не строят. Их подвешивают в вакууме так, чтобы их вес гасил внешние силы, которые действуют на них при вращении вокруг Земли. Для практического использования фуникулер должен висеть над определенной точкой земной поверхности, вблизи экватора, если не прямо над ним.
– Я видел карты, – отозвался Кильон. – До экватора еще градусов тридцать-сорок.
– Но тут стоит нечто очень похожее на Клинок, только усеченное.
– Иными словами, Клинок не может быть тем фуникулером. – Кильон старался выражаться не слишком категорично, зная, как гордится Рикассо своими научными знаниями.
Однако Рикассо не обиделся.
– Твоя правда, не может. Чем бы ни был Клинок сейчас или прежде, космическим фуникулером он не служил никогда. Если только планета не наклонилась относительно своей оси. То есть если я ошибся в этом, то мог и с остальным ошибиться.

«Репейница» набирала высоту. Из всех ройских кораблей она лучше всех подходила для полетов на большой высоте, хотя даже ее рабочий потолок на пару лиг не доставал до обломанной верхушки Клинка-2. Рикассо, конечно же, это знал, как и то, что «Репейница» везет управляемый шар-наблюдатель, способный летать в разреженном пространстве. Шары запускали редко: они безмоторные и как разведсредства на быстро летящем корабле не используются. Впрочем, их держали на каждом крупном судне, ведь именно шары применялись для дальней разведки. Кильон быстро понял, что непопулярны они из-за презрения ройщиков ко всем устройствам без мотора и жесткой конструкции. Даже аэростаты ройщики считали ниже своего достоинства.
Сдутый шар с герметичной пассажирской капсулой, готовый к немедленному запуску, везли в отсеке под главной турелью на оболочке «Репейницы». Корабль практически замер – шар надули, наполнив подогретым огнесоковыми горелками воздухом. Процедуру явно отработали, и даже неукомплектованный экипаж справился без проблем. Кильон согласился полететь с Рикассо в капсуле и теперь наблюдал за подготовкой почти без опаски. По сравнению с мытарствами, которые он вынес после побега с Клинка, полет на воздушном шаре, пусть даже на большую высоту, воспринимался как сущая безделица. От затеи Рикассо никто не отговаривал, и, как корабельный доктор, Кильон не видел серьезных медицинских противопоказаний. Внешности вопреки, лидер Роя был здоров, да и условия полета в гермокапсуле мало отличались от условий полета в гондоле.
У пассажирской капсулы медного цвета были заклепанные, скошенные вниз края, полукруглые иллюминаторы с трех сторон и герметичная дверь – с четвертой. В пол вмонтировали небольшой арсенал инструментов, активируемых изнутри. Имелись два сиденья и элементарные рычаги управления, которыми включалась огнесоковая горелка, сбрасывался балласт, регулировался поток воздуха из баллона в кабине, – и только. Никакой рации для связи с «Репейницей»: в этих зонах рация не работает. И никаких средств навигации или выбора места посадки, помимо рычага, позволяющего менять высоту и перехватывать набегающие воздушные потоки. Хотя какой в них толк? Рикассо твердил, что шарами управлять почти не умеет, что ему нужно лишь подняться и спуститься обратно. Если они пристыкуются к «Репейнице», значит так тому и быть; если промажут и их придется забирать с земли, возникнет небольшая задержка, незначительная по сравнению с форой, которая образовалась благодаря перелету Напасти.
– Мясник, тебя все это точно не парит? – поинтересовалась Мерока.
Она оделась потеплее и следила, как Кильон и Рикассо готовятся к посадке в кабину.
– Тебе часто доводилось летать на шарах? – с улыбкой спросил Кильон.
– Не реже, чем тебе – закапывать коней.
– Тогда я спокоен. – Кильон надел защитные очки. Он не носил их с тех пор, как покинул «Переливницу ивовую», – экипаж «Репейницы» знал его истинную сущность, – но сейчас ветер щипал глаза. – Если вдруг откажут баллоны с воздухом, очень выручит то, что мой организм приспособлен к дыханию на большой высоте.
– Наполовину приспособлен. Так что не слишком на это уповай.
– Не буду.
Чтобы не замерзнуть, Куртана топала ногами. На обычной крейсерской высоте температура была вполне комфортной, а здесь куда прохладнее.
– При нынешнем направлении ветра вы проплывете прямо над вершиной. Сразу после этого предлагаю сбросить высоту: воздуха в баллонах надолго не хватит.
– Мы будем сама проворность, – пообещал Рикассо.
Они забрались в салон и, соприкоснувшись коленями, уселись напротив друг друга. Куртана захлопнула герметичную дверь, Рикассо запер ее изнутри и, увеличив мощность огнесоковой горелки, полностью надул шар. Капсула лязгнула о крепления, стремясь подняться в воздух. В иллюминатор заглянула Куртана и подняла руку, показывая, что они готовы к отправлению.
– Ну вот, доктор, обратного пути нет, – мелодраматично провозгласил Рикассо.
– Раз отклонились от курса, давайте скорее закончим с этим и вернемся к серьезному делу, к доставке препарата.
– Умник-зануда, – улыбаясь, буркнул Рикассо.
Он активировал механизм расцепления; медленно, как во сне, под шипение компрессора и периодическое гудение горелки шар стал подниматься ввысь. Сомнений не вызывало то, что они в безмоторном аппарате, который двигается плавно, но бесконтрольно. «Репейница» быстро уменьшалась, удаляясь от подхваченного ветрами шара. Кильон успел заметить, как мощность двигателей увеличилась и корабль возобновил управляемый полет. И вскоре в поле зрения остались только небо и маячащая колонна Клинка-2. Воздушные потоки на приличной скорости несли шар к колонне, хотя он при этом еще и поднимался. Угол обзора уже изменился, и Кильон рассмотрел верхнюю поверхность выступа, с корабля невидную. В отличие от выступов Клинка, на этом признаков жизни не было.
– Так это не… Как вы его назвали? Не космический фуникулер?
– Рабочая гипотеза, теперь благополучно отброшенная.
– Тогда что это?
– Не знаю. Выяснить – цель нашей небольшой вылазки. – Рикассо подался вперед, проникаясь темой. – Я ошибся, как все, считавшие Клинок космическим фуникулером, – по крайней мере, в общепринятом смысле. Но как же байки о мосте к звездам? Все-то вымыслом быть не могут.
– Вдруг именно так и есть, вдруг они все действительно вымысел?
– А тот обломок, упавший корабль для полетов в вакууме?
– Да, что с ним?
– Корабль большой, мы заметили бы, упади он в другой точке мира. Напасть, конечно, скрыла его, но, упади такой корабль в другом месте, что-нибудь осталось бы даже через пять тысячелетий войн и немилосердных погодных условий. Как думаешь, доктор?
– Думаю, да.
– Почему же их нет?
– Не знаю.
– По-моему, ответ в буквальном смысле смотрит на нас. Корабль для полетов в вакууме здесь, потому что имел отношение к Клинку-Два. Одно непосредственно связано с другим.
– Почему упавшие корабли для полетов в вакууме не валяются возле нашего, то есть моего Клинка? – спросил Кильон.
– Да потому, доктор, что твой Клинок не сломан.
Шар поднимался прямо к цели, ветра благоприятствовали. У Кильона периодически закладывало уши: давление в капсуле, разумеется, было ниже, чем на «Репейнице». Впрочем, бодрость и ясность мышления никуда не делись, и по мальчишескому азарту Рикассо не чувствовалось, что толстяк испытывает недомогание.
– Смотри, Рой! – вдруг объявил Рикассо, возбужденно тыча в иллюминатор. – Никогда не видел его с такой высоты.
Кильон посмотрел в указанном направлении. На изменившемся фоне Рой он опознал не сразу. Он привык к огромному, как целый город, скоплению кораблей, а увидел суетливые продолговатые точки, сгущающиеся к центру, где летели основные корабли. Сильные изгибы земной поверхности не избавляли от ощущения, что Земля огромная, бескрайняя, а Рой маленький и беззащитный.
– Не шибко много, да? – спросил Рикассо, читая мысли Кильона как раскрытую книгу. – Другого у нас нет, то есть нет всего Роя, как раньше.
Кильон вспомнил, как смотрел на Клинок в ночь, когда погасли огни.
– Дом там, где живет твое сердце, – тихо сказал он.
Шар набирал высоту. Капсула скрипела и звенела от растущего перепада давления. Такого синего неба Кильон не видел даже на Небесных Этажах, а в зените синева сгущалась почти до черноты. Вынесет ли такую высоту здоровый, физиологически полноценный ангел? Этого Кильон не знал, зато не сомневался, что его собственные шансы на выживание не выше, чем у Рикассо. Получеловек-полуангел, он не имел твердой опоры ни в одном из миров.
Шар долетел до вершины и продолжал подниматься. Рикассо отрегулировал огнесоковую горелку, чтобы выровнять полет. Если сравнить Клинок-2 с винным бокалом, у которого откололась чаша, то шар как раз достиг места скола на сужающейся ножке. Ширину «ножки» Кильон оценил примерно в пол-лиги. Зазубренные края напоминали стенки круглого кратера. До сих пор головокружение не проявлялось, но на подлете к вершине настойчиво напомнило о себе. Кильон глянул в самый низ колонны, туда, где она вырастала из земли. Он крохотный, колонна огромная, а шар не оставит и царапины, если ветер переменится и швырнет их с Рикассо на равнодушную черную стену.
И вот шар над вершиной. До этого момента Кильон сам не понимал, что ожидал увидеть. У него и мысли не было, что Клинок может быть полым! Оказывается, очень даже может, если судить по сломанному близнецу со стенками толщиной не более двадцатой части диаметра сколотой «ножки». Солнце не освещало и лиги полой колонны. Кильон вглядывался в ее бесконечную глубину, и ему чудилось, что он смотрит в ружейный ствол.
– Похоже, корабль для полетов в вакууме легко поместится в эту колонну, согласен? – спросил Рикассо.
– Да, пожалуй.
Рикассо выпустил тросы подфюзеляжной камеры.
– Диаметр Клинка уменьшается от основания, но, можешь поверить мне на слово, сужается максимум до одной восьмой лиги. А после Небесных Этажей вообще больше не сужается. Корабль мог подняться по колонне до самого вакуума. Хотя не факт, что ставилась именно такая цель. Если колонна вздымалась достаточно высоко над атмосферой, то могла удерживать вакуум до самой поверхности Земли. Тот корабль вряд ли предназначался для полетов в воздухе. Он же космический, создан для абсолютного вакуума.
– Зачем? – спросил Кильон.
– Что «зачем»?
– Раз столько проблем, зачем вообще сажать на Землю такой корабль? Не слишком ли хлопотно строить Клинок, ну или Клинок-Два, чтобы дотянуть корабль последние несколько лиг?
– Может, им так хотелось, – ответил Рикассо, но Кильон расслышал в его голосе неудовольствие: похоже, лидер Роя и сам понимал, что отделался общими словами. – Нет, суть в другом. Погоди, доктор, для нас с тобой есть еще дельце. – Рикассо взялся за один из рычажков управления. – Это выброс посадочной ракеты. Она освещает поверхность в темноте, когда ищут место для высадки.
Шар так и парил над разверстой пастью Клинка, хотя теперь ближе к дальней ее кромке.
– Так бросайте ее! – скомандовал Кильон.
Рикассо потянул на себя рычаг, и устройство звучно щелкнуло где-то под ногами. Наверное, это ракета отделилась от днища капсулы. Сначала Кильон ничего не увидел, и шар полетел дальше, но вот ракета упала вглубь колонны и проявилась – ослепительно-яркое пятно под крошечным парашютом.
На глазах Рикассо и Кильона ракета осветила доселе невидимую часть желоба. Увы, ветер сносил шар слишком быстро – пронаблюдать, как ракета падает на дно, не удалось. Она и половину пути не пролетела, как шар унесло за край колонны и желоб скрылся из вида.
– Нужно будет вернуться, – проговорил Рикассо. – Осмотреться как следует, а то и вниз кого заслать.
– По-вашему, какова глубина колонны?
– Ну, под землю она точно уходит. Долетай корабли до поверхности, разве не увидели бы мы высаживающихся пассажиров?
– Так дело-то давнее. Может, земля кишит входами и выходами.
– Возможно. Стены Клинка изрешечены туннелями; получается, и здесь такое не исключено. Хотя вдруг… Доктор, как ты сам говорил, бессмысленно строить колонну, чтобы дотягивать корабли последние несколько лиг. Но вдруг корабли летели дальше? В смысле – глубже?
– Под землю?
– Да, я об этом. Насколько глубоко, гадать не стану, но, думаю, на много лиг, иначе есть ли смысл возиться?
– Какой смысл улетать под землю – уже другой вопрос, – отметил Кильон.
– Да, верно, – подтвердил Рикассо. – Хотя к главному вопросу мы пока даже не подобрались.
– Какой это вопрос?
– Что есть Метка? Или, в более широком смысле, что есть зоны? Почему они берут начало на Клинке?
Кильон собирался ответить, когда на другой стороне Клинка-Два заметил отвесную спиральную стенку. У него аж сердце екнуло.
– Смотрите! – сказал он Рикассо.
Тот посмотрел, и на миг Кильон увидел отражение собственной реакции – узнавание и щемящее чувство чего-то неладного.
На черной поверхности Клинка-2 меж выступами двух восходящих виражей красовалась звезда с точками. Блестящим зеркалом она отражала линию горизонта, делившую ее на коричневатый низ и голубоватый верх.
Знак тектомантов!
– Ну вот, ситуация осложняется интересным образом, – пробормотал Рикассо.

Спускались они судорожными головокружительными рывками: Рикассо сражался с огнесоковой горелкой, шар – с переменчивыми ветрами у основания Клинка-2. Кильон понял: о стыковке с «Репейницей» лучше не мечтать. Будь шар в более опытных руках, а ветра́ – благоприятнее, может, и получилось бы. Но не сегодня и не под управлением Рикассо.
Древние постройки, похожие на те, что окружали стену, жались к основанию Клинка-2 и уползали вверх по выступу. Здесь словно начали возводить подобие Конеграда, но выше не поднялись. Чем бы ни служил выступ, Кильону думалось, что для обитания людей он не предназначался. Вдруг он связан с ветрами – меняет их направление, чтобы дули вверх, а не вокруг вздымающейся колонны? Или выступ позволял гигантским машинам ползать вверх-вниз по внешней поверхности Клинка, при необходимости ремонтировать его и перестраивать?
– Вон она, – нарушил молчание Рикассо.
– Кто?
– «Репейница». Следует за нами, и это хорошо. А то я побаивался, что она потеряет нас в небесах.
– Об этом вы не говорили, – заметил Кильон.
– Не думал, что это поможет.
– Правильно думали. Допускаю, вывод преждевременный, но вы хоть представляете, что увиденное нами, тот символ, имеет отношение к Нимче и другим тектомантам?
– Честно? Нет, не представляю. Зато есть идея. Отметина у нее на голове… Ее способности… Все это появилось не по волшебству. Послушаешь, сделаешь мне одолжение?
– Я же никуда не тороплюсь.
– Предположим – подчеркиваю, только предположим, – что в свое время тектоманты играли в обществе некую очень важную роль. У вас на Клинке ведь есть гильдии? В Рое существует традиция родового наследования: корабли переходят от отцов к сыновьям и так далее. Иначе говоря, людям свойственна семейственность.
– По-вашему, тектоманты – какая-то гильдия?
– Воспользуемся пока этим термином. Гильдия тектомантов сложнее любой нам известной. Теперь давай предположим, что знаки и способности появились в результате прямого управления наследственными факторами, – примерно по той же схеме обычных людей превратили в ангелов. Чем бы ни занималась гильдия, какую бы цель ни преследовала, изменения требовались колоссальные. И непременно наследуемые, чтобы каждое поколение передавало способности следующему. Отметина у девочки на затылке лишь внешнее проявление внутренних отличий, которые куда сложнее и глубже.
– Значит, некогда тектомантов было много.
– Сотни, тысячи – кто знает? Достаточно для выполнения миссии, возложенной на них обществом. Разумеется, браки тектоманты заключали исключительно между собой. Гильдия наверняка была закрытой и самопополняемой. Думаю, чужаков изредка принимали, чтобы предотвратить вырождение, но приток свежей крови строго контролировался.
– Это ясно. Неясно другое: как дошло до нынешней ситуации, когда тектомантов так мало, что они кажутся почти сказкой?
– Что-то определенно случилось. Пожалуй, чересчур смело будет предположить, что дело в появлении Метки, в открытии Ока Бога, в появлении зон. Может, я забегаю вперед, это моя слабость. Но ты подумай: если цивилизация погибла, что стало с гильдией? Ее члены попрятались или, наоборот, вынужденно раскрылись и приспособились к жизни среди обычных людей? Влились в чужие семьи, разбавили свои наследственные факторы?
– Разбавили, но не растеряли, – отозвался Кильон, продолжая рассуждения Рикассо. – Наследственные факторы не исчезли, при оптимальном сочетании их хватает для рождения тектоманта. Хотя после перерыва в пять тысячелетий или сколько там минуло, это крайне маловероятно.
– Крайне маловероятно, согласен, не то тектомантов было бы пруд пруди. Нет, они появляются, но очень редко, как чудо, с точки зрения статистики. На каждого полноценного тектоманта, на каждую Нимчу наверняка есть другой, с правильным набором наследственных факторов, но неполным. Дитя со способностями, но без отметины. Или дитя с отметиной, но без способности смещать зоны. Они существуют, доктор. Их мало – да, пожалуй; но раз Нимча существует, она точно не одна.
– Вы правда верите, что есть и другие?
– Их наверняка не много. Одни старше Нимчи, другие моложе, некоторые, возможно, даже не осознают, кто они такие. Я очень сомневаюсь, что она одна.
– Но ведь что-то изменилось, да? Шторм, налетевший на Клинок, собирался годами. Такое случается не чаще чем раз в столетие, а то и реже.
– Вдруг Нимча особенная, даже для тектомантов? Или вдруг что-то изменилось в Метке, что-то сделало ее податливее и восприимчивее?
Кильон обдумал услышанное.
– Если Нимча – исключительный тектомант, наша с ней случайная встреча кажется еще невероятнее.
– Не желаешь считать себя жертвой поразительного стечения обстоятельств?
– Окажись Нимча тектомантом, но одной из многих, сколь бы много их ни было… я, пожалуй, поверил бы, что мы «просто» встретились. Еще меня интересует, насколько права Калис в отношении дочери.
– В каком смысле?
– Калис считает, что тот большой шторм спровоцировала Нимча. Способности девочки очевидны, и я не виню ее мать за такое предположение. Но вдруг в остальном Калис ошибается? Если есть и другие тектоманты, если каждого из них притягивает Метка и каждый способен реагировать на притяжение и сдвигать зоны, по силам ли Калис выделить влияние именно своей дочери?
– Ты не веришь, что Нимча так влиятельна, как считает Калис?
– В одиночку – нет, а вот совместно с другими тектомантами – очень даже возможно. Или же мы в корне ошибаемся, Нимча – единственный тектомант и Калис не преувеличивает силу ее способностей.
– Ни то ни другое доказать мы не в состоянии, – подытожил Рикассо. – Так что с выводами лучше не спешить. Определимся с одним – домом Нимча зовет Клинок, а не Метку. Может, именно Метку должны исправить на Клинке тектоманты. Залечить рану на поверхности земли, прожженную Оком Бога.
– А что будет потом?
– То, чего последние пять тысячелетий мы почти не видели, – ответил Рикассо. – История.
Пока они с Кильоном беседовали, шар терял высоту. Впереди, на пересечении бледных, вымытых осадками, выжженных солнцем дорог, несколько белых домов обступили здание-купол. Его желтоватый верх испещрили черные трещины. Судя по числу окон в соседних домах в здании было этажей пятнадцать-двадцать. При иных обстоятельствах оно впечатлило бы, сегодня же казалось жалкой попыткой чего-то достичь.
– На купол постарайтесь не садиться, – посоветовал Кильон.
Ветра яростно стремились им помешать. Рикассо пытался побыстрее сбросить высоту, но восходящие потоки воздуха поднимали шар. Капсула уже опустилась ниже кончика купола и сейчас двигалась на уровне крыш самых высоких домов. Столкновение казалось неизбежным, и Рикассо, оставив попытки снизиться, начал избавляться от балласта и снова зажег горелку. Шар с трудом устремился вверх. Гондола поднялась над крышами самых дальних от центра домов, чиркнула по стене и взмыла еще выше. Высота зданий постепенно увеличивалась: чем ближе к куполу, тем больше этажей.
– Когда я советовал не садиться на купол…
– Да-да, – перебил Рикассо, – «постарайтесь не садиться» ты употребил в общепринятом значении.
Мимо купола не пролететь – это сомнений не вызывало. «Что случится при наихудшем раскладе?» – гадал Кильон. Пока они летят и высоту не теряют. Даже если врежутся в край купола, ветер, самое большее, протащит их через верхушку, но потом они снова освободятся.
– Думаю, все будет в порядке, если мы только не врежемся… – начал Кильон.
– В трещину, – договорил Рикассо. – А похоже, нас несет прямо на одну из них.
От верхушки купола трещина тянулась наружу к самому высокому из близлежащих домов. Снизу она была шире, чем сверху. Кильону казалось, гондола вполне через нее протиснется, а вот касательно шара он почти не сомневался, что нет.
В трещину гондола вошла почти без потери скорости. Потом затормозила куда резче обычного и остановилась. Гондола скрипела и раскачивалась в полумраке купола. Наклонные иллюминаторы не давали посмотреть вверх, но Кильон и так знал, что шар застрял.
Гондола дернулась вниз и замерла. Пассажиры затаили дыхание. От пола, предположительно лежавшего вровень с землей, их отделяло приличное расстояние. Гондола могла выдержать падение, но выдержат ли его Рикассо и Кильон?
– Куртана быстро сюда доберется, – пообещал лидер Роя. Несмотря на то что голос его звучал уверенно и ободряюще, улыбался Рикассо жалко, явно в расчете на поддержку. – Наверное.
Гондола снова дернулась вниз. Шар внизу не герметизирован, он открыт и, наверное, уже полностью сдулся. Застрявшая ткань удерживала Рикассо и Кильона от падения с высоты десятка этажей.
– Зато мы разгадали тайну Клинка, – проговорил Кильон.
Что-то треснуло, и гондола полетела вниз. Кильон машинально схватился за подлокотники сиденья и закрыл глаза.
Гондола рухнула на что-то обнадеживающе прочное и чуть накренилась. В общей сложности падение заняло не более полусекунды.
– Как я сказал… – Выпустив подлокотники, Кильон с удивлением убедился, что не только жив, но и не смотрит в лицо неминуемой смерти. – По-вашему, где мы?
– Давай вылезем и оглядимся, – предложил Рикассо.
Он выровнял давление и отпер дверь, которая, распахнувшись, врезалась в строительный мусор. Кильон с Рикассо вылезли из гондолы, жмурясь от пыли. Пыльное облако висело в воздухе, пронзенное косыми солнечными лучами, проникающими в многочисленные трещины. Гондола упала на гору строительного мусора, возможно – на обломки купола, которые осыпались, образовав трещины. В одной из таких трещин и застрял шар. Гора получилась высокая и занимала почти треть всего помещения.
– Думаете, Куртана нас заметит?
– Куда мы направляемся, она точно видела, – ответил Рикассо. – Часть шара до сих пор торчит из трещины. Не беспокойся, Куртана отыщет нас.
С большой осторожностью они спустились на пол – то и дело спотыкались, помогали друг другу на самых крутых и неустойчивых участках. Во время спуска Кильон не сводил взгляда с предмета на полу – своеобразного купола, стеклянного полушария, с одной стороны присыпанного мусором. От пыли полушарие стало практически матовым, но, как и Рикассо, также завороженный находкой, Кильон видел то, что под стеклом.
– Я хотел кое о чем вас спросить, пока не отвлекся на звезду, разговоры о тектомантах, гильдиях и истории.
– Спрашивай, доктор. – Рикассо оступился, но, отчаянно замахав руками, устоял на ногах.
– Я вспоминал, как Гамбезон говорил о регулярной сетке, которая имеет отношение к зонам, и как мы с вами хотели обсудить вашу настольную игру, ну, ту, с черными фишками. Вы еще сказали про Метку, про то, что мы ее не понимаем…
– Угу. – Рикассо сделал еще несколько шагов. – Объяснить это непросто.
– Может, хоть попробуете, пока один из нас не сломал себе шею?
– Ты прав, доктор, дело в зонах, в их глубинной сущности. Для меня это вроде головоломки. Хочу разобраться в них, а не тупо принять как явление природы вроде продолжительности года или горизонта. Создавать препарат, который поможет легче переносить зональные сдвиги, – это хорошо, только сути не раскрывает, верно?
– Не подозревал, что есть какая-то суть. Зоны – это зоны. Они существуют. Нам нужно с ними мириться. Что еще тут может быть?
– На практическом уровне – ничего. Только разве не лучше разобраться в них, раз есть хоть какой-то шанс? И тогда мы, по крайней мере, поймем, на что можем рассчитывать.
Кильона такой довод не убедил, тем не менее он решил подыграть Рикассо.
– Так изложите мне свою теорию.
– Как мы уже говорили, что-то случилось, что-то вытолкнуло тектомантов во внешний мир. По-моему, зоны – видимое проявление глубочайшего сбоя, поразившего саму канву реальности. – Рикассо выдержал многозначительную паузу. – О канве я заговорил намеренно. Попробуй представить полотно, сотканное из нитей, тянущихся вверх-вниз и влево-вправо. И вот тебе простейшая регулярная сетка – узор из повторяющихся элементов. В нашем случае – из клеток, хотя это необязательно. Главное – единообразие и повторяемость.
– Как на вашем игровом поле.
– Именно, доктор. Теперь представь, что одни клетки заняты фишками, другие – нет. Ответственно заявляю, что реальность, в которой мы живем, целиком и полностью зависит от расположения фишек. Все, что мы делаем, все, что с нами творится, от кровотока в наших телах до слабейших электрических импульсов у нас в мозгу, соотносится с меняющимся расположением фигур на игровом поле.
– Мы состоим из атомов, – возразил Кильон. – Уж это-то я знаю.
– Верно, доктор. На игровом поле закодирована и полная характеристика вещества на клеточном уровне. Даже не на клеточном, а глубже, вплоть до субатомного уровня. Но есть и парадокс. – Рикассо пнул камень. – Сеть не бесконечно мелкая. Рано или поздно достигаешь предела разрешающей способности – упираешься в размер клеток. Две фигуры нельзя ставить на одну клетку, меж клетками нельзя ставить ни одной. Нас это не слишком беспокоит: в таких рамках человечество зародилось и живет. Потенциальный субклеточный уровень в действительности иллюзия, как крошечное изображение в выпуклом зеркале. Мы имеем дело лишь с самой основой реальности.
– Интересно. Пожалуйста, продолжайте.
– Думаю, на игровом поле что-то нарушилось. Регулярная сетка всегда выглядела одинаково: по полю двигались фишки. Это уже в прошлом. Ситуация изменилась с появлением зон. – Рикассо замер, чтобы удержать равновесие: под ногами у него накренился ромбовидный обломок. – Во-первых, сетка стала прерывистой. Образовались бреши, расселины. Это границы зон. При стабильной инфраструктуре зон мы почти ничего не заметили бы, но зоны изменились изнутри, потому что ячейки по разные стороны границы теперь разных размеров.
Кильон вспомнил клетчатую доску Рикассо и несоответствие между ее половинами.
– Почему ячейки стали такими?
– Кто его знает… Я подозреваю – подозреваю, но не уверен, – что дело в некоем скрытом параметре, в переменной, определяющей жесткость ячеек внутри каждого зонального подразделения. Когда-то жесткость была везде одинаковой, словно множество гирокомпасов, показывающих в одну сторону. Потом случился набег фазы: в нашем мире появилась Метка – распахнулось Око Бога, если тебе так удобнее, – и конец порядку. Стрелки гирокомпасов завертелись, потом остановились в разных положениях. И в итоге каждая зона замерла на пределе разрешения. Вот тебе и сегодняшняя картина мира – множество игровых полей, склеенных по краям. Поля растягиваются и сжимаются относительно друг друга, но полностью не исчезают.
Мусор под ногами у Кильона стал рыхлым. Упавшая капсула подняла огромный столб пыли, и теперь удушливый серый туман уплотнялся от каждого шага. Кильон откашлялся.
– Это лишь теория. Не понимаю, как она относится к нашему миру.
– Представь себе проход через границу зоны. Мы перемещаемся с одного игрового поля на другое. Если отличие в размере ячеек не катастрофично, наши тела приспосабливаются. Люди податливы, к переменам восприимчивы – тебе, доктору, это объяснять незачем. Сетка меняется, наши атомы выстраиваются слегка иначе, но физиологически мы едва это чувствуем. Последствия малозначительны, легкая неврологическая пертурбация без проблем корректируется несложными препаратами.
– Антизональными.
– Доктор, да ты прямо на лету схватываешь!
– Так, а что случается при переходе обратно?
– Человек возвращается к большему разрешению. Приспосабливается, перестраивается изнутри, я называю это преобразованием. Главное, не избежать потери информации. Нельзя пересечь зону низкого уровня, то есть с низким клеточным разрешением, и ничего не потерять. Дело в том, что люди, животные, микроорганизмы ловко приспосабливаются к преобразовательным потерям. Машины не так ловки. Изменения подрывают их на атомном уровне, потому что они жесткие, неадаптивные. Им необходимы точность и идеальные соответствия. Ошибки множатся чуть ли не в геометрической прогрессии. Все созданное с высокой точностью не переносит миграции меж зонами разных уровней. Это как передавать сложное сообщение по испорченному телефону. Что-то пропадает, что-то неверно толкуется; малейшая оплошность – и в итоге получаешь белиберду. Машины ломаются, доктор, а при возвращении в зону высокого уровня сломанное не восстанавливается.
– Снова интересная теория.
– Но это единственное ее достоинство, так ты считаешь? И знаешь что? Ты абсолютно прав. Теория непроверяемая, недоказуемая. В приличной компании такую не изложишь.
– Допустим, вы правы. – Кильону захотелось проявить великодушие. – Идей лучше вашей все равно нет, верно?
– Доктор, ты слишком любезен.
– Но как же так получилось? Откуда взялось Око Бога? При чем тут Клинок? А также тектоманты и их гильдия?
– Вопросы по существу, какой ни возьми. Отличные вопросы, на которые я в нынешней ситуации совершенно не готов ответить.

Наконец они спустились на пол, тоже захламленный и запыленный, но не такой опасный, как гора обломков. Стеклянный купол был пядей пятьдесят в диаметре и, как ни странно, без следов повреждения, хотя на него наверняка падал крупный строительный мусор. Кильон протер небольшой участок рукой, обнажив блестящее, как бриллиант, поразительно холодное стекло без единой царапины.
– Внутри что-то есть, – объявил Рикассо, ладонью заслонив глаза от слепящего света. – Не то картина, инсталляция, не то рака, – разочарованно добавил он, словно ждал чего-то интереснее. – Статуэточки, и только.
Кильон расчистил участок побольше, чтобы лучше все рассмотреть. Внутри купола была песчаная площадка, местами усеянная скалами и булыжниками. Посредине, фактически под самой вершиной, на диагональных сваях стоял дом. Острыми краями и механическим обликом он больше напоминал машину, но о таких летательных аппаратах или автотранспортных средствах Кильон не слышал.
Еще удивительнее казались статуэтки. Кильон насчитал шесть фигурок, застывших в разных позах вокруг дома на сваях. По росту – так сущие дети, самые высокие Кильону по пояс, а вот по лицам не определишь, дети это, лилипуты или пигмеи. Одели их в белые бронекостюмы, на лица надвинули изогнутые черные козырьки. На спине у каждого – горб, на груди – что-то вроде аккордеона, на руках, непропорциональных телу, – перчатки. Кто-то из «детей» работал граблями или лопатой, кто-то смотрел вдаль, заслонив от солнца безликое лицо в жутком подобии позы Рикассо.
– Странная инсталляция… – задумчиво протянул Кильон.
– Обрати внимание, доктор, что у него на плече! – Рикассо показал на ближайшую к ним фигуру. – Узнаешь? Символика та же, что на разбитых машинах по ту сторону стены. Прямоугольник с пятиконечной звездой.
– Мне это по-прежнему ничего не говорит.
– Да и мне тоже, но, вероятно, говорило тем, кто построил этот купол. – Рикассо запрокинул голову. – Я о здании. Стеклянный купол и статуи наверняка старше. Если они натолкнулись на инсталляцию, как мы с тобой, трудно сказать, какое значение они ей придали. – Рикассо хохотнул и с чрезмерным пафосом продекламировал: – «В ту пору, прежде чем открылись им врата рая, мужи и жены ходили аки дети».
Кильон помнил цитату и закончил за Рикассо:
– «Так изобильны были плоды и дары рая, что жили они по сорок лет, иные еще дольше. В ту пору была Земля теплой, зеленой и синею, не счесть было уделов ее». – Он выждал пару секунд, не желая разрушить волшебства фразы, и добавил: – По-вашему, это что-то значит?
– Вряд ли. – Рикассо вытер пыльные ладони о колени. – Нет, я, конечно, двумя руками за поиски ответов в древних текстах. Однако время от времени нужно примиряться с тем, что разгребаешь религиозную белиберду. – Рикассо посмотрел вверх – на гору мусора и небо, темнеющее в треснувшем потолке. – Однако не будем заставлять себя ждать, ладно? Нам ведь нужно спасти Клинок.

Они задержались, чтобы выгрузить фотопластинки из подфюзеляжной камеры, и зашагали меж брошенных зданий в обход купола. Куртана посадила «Репейницу» на ближайший открытый участок, лишив их шанса провести осмотр, который ройщики сочли бы ненужным. Без лишних слов Рикассо с Кильоном поднялись на борт. Лидер Роя трепетно прижимал пластинки к груди.
«Репейница» набрала высоту и понеслась к востоку наперегонки с удлиняющейся тенью Клинка-2. К следующему утру Рой пересек Напасть и Глушь, вернувшись на известную по картам территорию. Затея Рикассо удалась, вне сомнений сэкономив драгоценное время и топливо, только авиаторы не ликовали. Рой раскололся, потеряв свою часть не в войне, не в аварии, а из-за политических разногласий. Позади осталась бо́льшая часть пути, но, вполне вероятно, не самая сложная. До Клинка было еще лететь и лететь, в том числе и через земли, которые сейчас занимали черепа.
После Напасти Рой перестроился: «Репейница» и другие разведчики влились в основную массу. Между большими кораблями засуетились шаттлы. Рикассо и Кильон вернулись на «Переливницу ивовую», чтобы проверить, сколько сыворотки там сохранилось. Мерока отправилась с Кильоном, а вот Аграф и Куртана остались на «Репейнице», чтобы проконтролировать ее готовность к последнему отрезку пути. Кильону не хотелось разлучаться с Калис и Нимчей, но его заверили, что это ненадолго.
Обман раскрылся, лишь когда шаттл пристыковался к «Переливнице» и Рикассо объявил, что присутствие Кильона требуется для суда над Спатой.
– Я не должен в этом участвовать. – Огорошенный Кильон считал, что суд над Спатой – дело отдаленного будущего и его не коснется.
– Напротив, ты центральная фигура процесса. Добейся Спата своего – нас с тобой повесили бы сушиться на солнышке. Думаешь, новые власти приняли бы тебя, забыв о твоем прошлом? Нет, милый, боюсь, что нет. Устроили бы другой процесс, балаганный, с единственным возможным результатом, и тебя казнили бы в назидание колеблющимся. – Рикассо крепко ухватил Кильона за руку и поволок на «Переливницу ивовую». – Те фотопластинки не просто изобличили Спату. Они спасли нас обоих от пропеллера.
– Вы до сих пор ими пользуетесь?
– Имеются способы и получше, но всегда можно сделать исключение.
– Кстати, о тех пластинках, – начал Кильон, когда они благополучно перебрались на «Переливницу». – О них мы так и не поговорили.
– А в чем дело?
– Вы за мной шпионили. Снимали меня все время, пока я работал в лаборатории.
– Это дело моей жизни. – Рикассо только плечами пожал. – Ты и впрямь думал, что я не приму меры предосторожности?
– Я думал, что завоевал ваше доверие.
– Доверие ты завоевал, но как я мог убедиться в твоей компетентности? Вдруг я засек бы, как ты путаешь реагенты?
– На одной фотографии?
– Обычная мера предосторожности. Не надо рушить нашу чудесную дружбу.
– Я собирался забыть об этом, пока вы не притащили меня на суд над Спатой.
– Ты теперь ройщик, доктор. Считай это своим гражданским долгом. Не переживай, много времени суд не займет, случай-то очевиднейший.
По крайней мере, здесь Рикассо не ошибся. Суд продолжался чуть дольше часа, из которого немало времени заняли формальности. В герметизированной комнате без единого окна собралось человек двадцать, включая Спату и его защитника, который выступал робко и неуверенно, с растерянным видом человека, чувствующего, что от него ничего не зависит. Обвинение состояло из Рикассо и пяти старших капитанов. Насколько разобрался Кильон, в Рое они соответствовали трибуналу. Еще десять капитанов разных кораблей – и ярых сторонников Рикассо, и настроенных нейтрально – стали присяжными. Кильон один выступал со свидетельскими показаниями и, к счастью, недолго. Его допросили о появлении в Рое, о синей записной книжке и, наконец, о его участии в побеге боргов. Кильон отвечал честно: скрывать ему было уже нечего. Спросили бы о Нимче – он рассказал бы все, что знал.
Только Нимчей судьи не интересовались, как особо и самим Кильоном. Интересовались они только Спатой, а тот даже в наручниках и под вооруженной охраной не терял гордого вида. На протяжении всего разбирательства коммандер хранил стоическое хладнокровие, будто искренне верил, что действовал в интересах Роя, или, по крайней мере, хотел, чтобы так считали судьи.
Кильон считал именно так. Поставив себя волевым усилием на место Спаты, он не видел принципиальных несоответствий в изложенных им целях. Рой был демократией лишь в удобных Рикассо границах. Если человек искренне верит, что лидерство Рикассо вредит Рою, а битва с черепами – необходимый шаг, как иначе ему поступить, если не организовать переворот вместе с единомышленниками? В этом смысле Спата действовал разумно, даже справедливо. И его враждебность, которую Кильон чувствовал по отношению к себе, этому не противоречила. Ненависть коммандера к нему и Нимче – лишь случайность.
Единогласного решения присяжные не вынесли, но этого и не требовалось. Все считали, что Спата виновен в побеге борга, повлекшем гибель людей. Также все согласились с тем, что из-за его действий потеряны драгоценные препараты. Не сошлись судьи в том, считать ли те действия бунтом или чрезмерной заботой о безопасности Роя, ведь в таком случае Спата действовал не из корысти.
На результат это не слишком повлияло. Семь капитанов считали Спату не только виновным, но и заслуживающим казни. Два рекомендовали отстранить Спату от должности на время дальнейшего расследования. Один воздержался по причине отсутствия исчерпывающих доказательств подлинности фотографий. Позиция меньшинства явно расстроила Рикассо, надеявшегося на единогласие.
Впрочем, хватило и семерых. По законам Роя, Спату признали виновным в материальном вредительстве, гибели четырех граждан, стремлении помешать правосудию (оговор Кильона и Рикассо) и, словно внезапно припомнив, в попытке мятежа. Мятеж автоматически означал казнь, хотя и другие преступления в сумме тянули на высшую меру.
Приговор привели в исполнение быстро и на удивление бесцеремонно. Суд переместился на боковую платформу «Переливницы ивовой», где на Спату надели древнюю кожаную привязь. Привязь, в свою очередь, прикрепили к тросу, трос – к лебедке. Спату подняли к небу, потом опустили пядей на сто пятьдесят ниже корабля. Вооруженные авиаторы заняли позицию и направили пулеметы на едва узнаваемую фигуру на конце троса. Кильон видел, что, связанный по рукам и ногам, Спата не мог шевельнуться.
Пулеметчики открыли огонь не сразу. Они дожидались, пока не раскачается трос лебедки. Сравнительно небольшое движение на уровне платформы скоро превратилось в широкую дугу, потом в эллипс: Спата качался взад-вперед и вправо-влево. Кильон не сразу догадался, что все это намеренно, для усложнения задачи пулеметчикам. По сигналу пулеметы зарокотали, авиаторы целились не во вращающуюся фигуру, а в точку, где Спата был долей секунды раньше. Упражнение оказалось непростым, тем более что лебедчики меняли длину троса и амплитуду движения. Цель выстрелы достигли за считаные секунды, а Кильону почудилось, что прошли минуты. Однако ни один из тех выстрелов не стал решающим. Пулеметчики словно стремились растянуть казнь – терзали Спату легкими ранениями, вместо того чтобы сразу убить.
– Не суди нас слишком строго, – попросил Рикассо, с трудом перекрикивая грохот выстрелов. – Застрелить Спату в упор было бы проще, но тогда мы лишим его шанса принести Рою пользу.
– Разве мешок с землей для этой цели не годится?
– Землю мы используем в другом качестве, – ответил Рикассо. – Она может в любой момент понадобиться для балласта.
Кильон едва дождался, когда ройщики решат, что приговоренный исполнил свое предназначение, и все закончится. Искореженное тело подняли, вытащили из привязи – тоже изрешеченной пулями, но подлежащей ремонту – и швырнули за борт.
– Вижу, вижу, ты нас не одобряешь, – проговорил Рикассо. – С другой стороны, без нас ты не можешь, так? У нас препарат. – Он улыбнулся и кивнул, словно при нем Кильон перешел на новый моральный уровень, оставив наивность позади. – Добро пожаловать в политику, доктор. Союзников выбирать не приходится. В лучшем случае мы презираем их меньше, чем врагов.
Рикассо и Кильон вернулись на «Репейницу». Корабль Куртаны протестировали, подготовили к возвращению в авангард Роя, обеспечили всем необходимым для последнего этапа пути к Клинку. Через день после казни ройщики поймали сигнал Девятой Радиальной и впервые после перелета Напасти получили новости.
Еще через день они увидели текстовую расшифровку.

– Сообщение от Тальвара, сэр. – Авиатор вручил Кильону тонкий листок с расшифровкой.
– Вы уже установили связь?
– Да, сэр. Пока через семафорную линию, хотя мы уже достаточно близко и, если сохранится хорошая видимость, наладим стабильную связь через гелиограф. Хорошо бы, ведь вряд ли Девятая Радиальная долго продержится. Черепа отбивают одну станцию за другой.
Кильон прочел расшифровку. Если «Потрошитель» черепов перехватил отчет общего характера, то сейчас поступил ответ на сообщение, которое ройщики отправляли через едва живую семафорную сеть. Они извещали город, очень стараясь не упоминать имени Тальвара, что откликаются на призыв помочь и везут антизональные, правда в концентрированном виде, которых хватит миллионам жителей. Ройщики просили рекомендаций по выгрузке препарата и гарантий, что он попадет по адресу. Сообщили также, что непосредственно медицинские вопросы следует направлять доктору с «Репейницы», но имени Кильона не назвали. Ответ поступил через шесть часов, значит семафорная сеть и на Клинке, и вне его полностью не наладилась. На этот раз казалось, что ответ готовил сам Тальвар. Прочитав расшифровку, Кильон не сомневался, что это тот самый Тальвар, который помог ему сбежать.
– Место, где он предлагает нам выгружаться, недалеко от его обиталища в Парограде. Так что многовато совпадений, Мясник. – Мерока была согласна с ним.
– Думаешь?
– Угу. Похоже, наш хриплый друг рулит ситуацией из той самой купальни. – Мерока равнодушно пожала плечами. – Впрочем, меня это особо не колышет – лишь бы он справлялся.
– Только, по-твоему, лучше, чтобы рулил Фрей? – Кильон кивнул. – По-моему, тоже. Мы не можем выяснять, что с ним случилось. Если попытаемся, любой принимающий наш сигнал поймет, что мы знакомы с Фреем. Тогда те, кто меня ищет…
– Ясно, Мясник, дальше не надо.
– Еще отсюда следует, что нельзя намекать Тальвару на наше с ним знакомство. По крайней мере, пока не встретимся с ним лично, без свидетелей. О Нимче тоже нельзя говорить, пока не убедимся, что девочке не грозит опасность.
– Давай подумаем об этом, когда лекарства доставим? Добраться до Клинка не плевое дело. Я так, для пущей ясности уточняю.
– Иллюзий я не питаю, – отозвался Кильон с бесстрашной улыбкой.
Мерока замолчала, и Кильон даже подумал, что сказать ей больше нечего. Но она заговорила снова:
– Сильно я на тебя наезжала?
– Не больше и не меньше, чем я заслужил.
– Потому что ты ангел?
– От этого никуда не деться.
– Это точно. Только я по-любому была не права. Не потому, что в принципе ненавижу ангелов, а потому, что вымещала ненависть на тебе. Ты врал, но небось с благословения Фрея.
– Я врал почти каждому, с кем общался на Неоновых Вершинах. К правде подобрался только Фрей. Но кое-что я утаил и от него.
– Ну, секреты есть у любого.
– У любого, – подтвердил Кильон. – Не грех это и не добродетель – просто таковы люди. Как бы то ни было, я рад, что Фрей нас свел. В итоге тебя увезли с Клинка и ранили… Звучит эгоистично, но я не изменил бы ничего, даже если бы мог.
– Если честно, я рада, что оказалась не на Клинке, когда случилось все это дерьмо.
– Думаю, ты выкрутилась бы.
– Может – да, может – нет. Порой ведь как фишка ляжет. Вот как с Фреем и Тальваром.
– Понимаю, о чем ты.
– Я рада, что познакомилась с Куртаной. И с мало́й тоже. От мамаши мне и сейчас немного не по себе, а вот девчонка мировая.
– Спасибо, что читала Нимче. Похоже, сказки ей понравились.
– Сказки? – Мерока засмеялась. – Да эти байки про дирижабли – полный отстой! Просто ей понравилось, как я их читала. Так мы и прикипели друг к другу.
– Все мы друг к другу прикипели, – добавил Кильон.

Глава 23

Менее двадцати лиг отделяли ройщиков от цели. Если Напасть они пересекали, чтобы выжить, то сейчас пришли в боевую готовность, причем с полным на то основанием. Специалисты по дальнему наблюдению просмотрели многие лиги дрожащего дымного воздуха и нанесли на карту позиции черепов вплоть до пыльных границ Конеграда, где Клинок начинал головокружительный подъем над равнинами. Выбора не оставалось: ройщикам предстояло пересечь оккупированные земли.
– Ни в небе, ни на земле воздушных кораблей нет, – сообщил Аграф, поочередно оглядывая собравшихся. – Однако это не значит, что черепа сидят сложа руки и мы не встретим сопротивления. Мы слишком далеко, чтобы разглядеть артиллерию или пулеметные точки, только не сомневайтесь: они есть. При полете на обычной крейсерской высоте нам можно их не опасаться, к тому же наши дальнострельные пушки уничтожат любую огневую точку, прежде чем мы приблизимся. Однако наши наблюдатели видели шары, привязанные к земле. Шары расположены концентрическими кругами вплоть до самого Клинка, большинство надуты – эдакие огромные очевидные мишени.
– Мы порвем их в клочья! – заявила Куртана.
– Возможно.
– Ты не уверен? – Рикассо оторвал усталые глаза от сообщения, которое вручили ему пару минут назад.
– Черепа, может, и безумны, но определенно не глупы. Они знают наши возможности и понимают, что сойдет им с рук, а что нет. Если хотят нас остановить, почему не поднимают корабли в воздух?
– Вдруг у них не осталось кораблей? – предположила Мерока.
– Черепа – сброд организованный, – терпеливо проговорил Аграф. – Мы отсекаем им одну конечность – они отращивают другую, возможно слабее, но способную ранить нас или замедлить. Хотя, конечно, не исключаю, что они просто не успели подтянуть сюда корабли.
– Не исключаешь, но не особо веришь, – уточнил Рикассо.
– Повесить шары концентрическими кругами черепам по силам, а поднять в воздух один-единственный корабль – нет? Не верю.
– Я тоже. – Рикассо положил расшифровку сообщения на стол и прижал пресс-папье из черепа – старым, высохшим трофеем. – Но мне и не нужно об этом размышлять. Только что поступило новое сообщение от Тальвара. Короткое и ясное, как требует данный момент. Новости плохие.
– В чем дело? – спросил Кильон. – Мы такой путь проделали, до Клинка рукой подать. Видимо, Тальвар до сих пор у руля, иначе не отправлял бы вам сообщение. Нам нужно узнать лишь, где именно приземлиться и кому отдать препараты.
– Проблема не в Тальваре, – отозвался Рикассо, – а в зонах вокруг Клинка.
– Что еще случилось?! – простонала Куртана.
– Прежде у Роя имелась возможность, по крайней мере теоретическая, залететь на один из выступов. Когда-то даже стыковочные башни существовали. Думаю, посадка на выступ была возможна вплоть до зонального сдвига, хотя, подозреваю, башни давно разрушены. А сейчас воздушной трассы нет – по крайней мере, пригодной для нас. Черепа, разумеется, в курсе, поэтому и не поднимают корабли в воздух. К чему пустые хлопоты?
– Тальвар сообщает нам об этом лишь сейчас? – осведомилась Мерока.
– Он сам не знал, – ответил Рикассо. – Исследование воздушного пространства вокруг Клинка первоочередной задачей не казалось – только не в то время, когда люди умирают сотнями, а Клинок атакуют с двух фронтов. Клиношники лишь сейчас сделали кое-какие расчеты. И к сожалению, результаты нас не радуют.
Навалившись животом на стол, Рикассо провел пальцем по старой карте Клинка. Эту самую карту старались усовершенствовать Кильон с Мерокой. Их записи краснели на фоне выцветших черных и коричневых меток.
– На удобной нам высоте мы упремся в границу зоны за десять лиг от Клинка, – продолжал лидер Роя. – За границей зона низкого уровня, аналогичная старому Конеграду. Она окружает Клинок со всех сторон. – Рикассо перехватил взгляд Кильона. – Ты проезжал Конеград и точно знаешь, что там работает.
– Фактически лишь то, что из плоти и крови.
– Исключительно простые устройства. Механические часы, водяные колеса, кремневые пистолеты. Двигатели внутреннего сгорания, пулеметы с принудительным воздушным охлаждением и перезарядкой за счет энергии пороховых газов, чувствительные навигационные приборы вряд ли будут работать.
– А если прорваться через границу на всех парах? – предложил Кильон. – Вдруг пересечем зону раньше, чем двигатели откажут?
– Боюсь, не получится. Отдельные эффекты задержки будут – мы не растеряем тягу сразу после пересечения границы. Но даже если прорвемся на полной скорости, протянем считаные лиги. Откажут двигатели, потом оружие.
– Зона доходит до поверхности земли? – спросила Куртана.
– Нет, – ответил Рикассо. – По крайней мере, по данным Тальвара, за точность которых он сам не ручается. Можно сбавить высоту, сохранить двигатели и… отдаться на милость наземных установок. Черепа в клочья нас изорвут.
– Даже если мы прорвемся, за нами следует основная часть Роя, – напомнила Куртана. – Как быть с ними?
– Без вариантов, – покачал головой Рикассо. – Нам не хватит ни охраны, чтобы защитить их, ни даже воздушного пространства, чтобы направлять невооруженные корабли снизу. Следует думать о гражданских ройщиках, да и о причине, по которой мы все затеяли.
– О причинах, – негромко поправил Кильон.
– Ага, верно, – кивнул Рикассо.
– Ладно, понизу нельзя, а если поверху? – предложила Куртана. – Если влететь на большой высоте?
– Боюсь, это также бесперспективно. Зона низкого уровня тянется вверх далеко за наш рабочий потолок. Да-да, знаю, «Репейница» летала выше любого ройского корабля, – проговорил Рикассо, не дав Куртане возразить. – Знаю, что и снова полетит. Только одного корабля недостаточно, и я даже лекарствами из одного трюма не хочу рисковать. Тем паче большая высота опасна сама по себе – там хозяйничают ангелы и прочие умельцы летать в таких условиях.
– В общем, каюк нам хоть так, хоть эдак, – резюмировала Мерока. – Можно валить обратно в Напасть. Вы ведь об этом?
– Нет, – возразил Рикассо, поднимаясь из-за стола, – я о том, что единственный доступный нам вариант вам, скорее всего, не понравится.
– А именно?
– Мы двигаемся прежним курсом. Первыми отправим три корабля, разделив между ними готовую сыворотку. Неочищенную оставляем на «Переливнице ивовой», пока не решим, что ей опасность не угрожает.
– Пересекаем границу и постепенно теряем тягу и оружие, – подытожила Куртана.
– Зато не пропадаем, – парировал Рикассо. – Гидростатическая подъемная сила не зависит от хитрой техники – корабли будут летать.
– Точнее, плыть по ветру. Суть дирижабля именно в управляемости: скорость и направление полета выбирает человек.
– На этот раз выбрать не получится, – предупредил Рикассо. – Господствующие ветра сейчас попутные нам, так что, даже если корабли потеряют тягу, все равно поплывут в нужном направлении.
– Мы пилоты, а не воздухоплаватели, – обиженно заявила Куртана. – Предоставь это занятие черепам.
– Я вот недавно покатался. Свои прелести в этом есть.
– Да уж, и как прекрасно все закончилось!
– Спасибо за искренность, дорогуша. – Рикассо улыбнулся Куртане. – Все же рискну напомнить: в первую очередь мы авиаторы. Посадить корабли с грузом на выступ – вот и вся наша задача.
– Хочешь сказать, разбить их о выступ?
– Это зависит от мастерства авиаторов, согласна? Коварные восходящие потоки вокруг Клинка создали бы проблемы, даже лети мы с двигателями. Еще оккупанты окажут сопротивление, не говоря уже о боевиках у основания Клинка. Но я полностью уверен в своих капитанах. – Рикассо вызывающе улыбнулся. – Вопрос в том, уверены ли они в себе?
– Ой, только не начинай снова! – Куртана закатила глаза. – Ты заставил меня перелететь Напасть. Авантюра та еще, но она давала мне хоть полшанса сохранить корабль.
– Посадишь «Репейницу» аккуратно и сохранишь.
– Боюсь, мне останется обглоданный скелет. Ни двигателей, ни оружия – груда металла и оболочка с газом. Такого финала «Репейница» не заслужила. Лучше сгореть! А превратиться в парализованную калеку… – Куртана раздраженно отвела взгляд, будто собирались предать ее лучшую подругу.
– Если исполним эту миссию, изменится все. – Рикассо оглядел присутствующих в надежде на поддержку. – Все. Не только Клинок, не только Рой, а облик целого мира. Кто знает, понадобятся ли нам корабли, после того как утихнут страсти? Вдруг у нас появятся другие приоритеты?
– Скажи кто-нибудь такое год назад, ты вышвырнул бы его за борт, – проговорила Куртана.
– И правильно сделал бы. Но тогда, а не сейчас. Клиношники город потеряли. Разве несколько кораблей с этим сравнишь?
– Черт побери, ты впрямь серьезно! – потрясенно воскликнула Мерока. – Да что вы с доктором Кильоном увидели, пока катались на шаре? Божественный лик?
– Ну, по сути, да, – ответил Рикассо.
– При нашей нынешней скорости как скоро мы попадем к границе? – спросил Кильон.
Рикассо задумчиво посмотрел на пресс-папье.
– Тальвар точно не знает, где граница. Его сообщения подробными не назовешь. Может, через час долетим, может, через два. Кораблям авангарда пора набирать высоту, они же потеряют подъемную силу сразу, как заглохнут двигатели. Ветер понесет их дальше, но высоту они будут терять постоянно. Им придется сбрасывать балласт и выпускать газ – нельзя же везти то и другое бесконечно! – а еще контролировать темп снижения. Поэтому сейчас нужно подняться достаточно высоко, чтобы, в принципе, дотянуть до Клинка.
– Затея нравится мне все больше и больше, – съязвила Куртана, но в ее лице Кильон видел крепнущую решимость: в глазах мелькали расчеты статической и динамической подъемной силы, которые она делала всю сознательную жизнь так же естественно, как дышала.
– А дальше? – спросил Кильон. – Сколько времени продлится перелет?
– Опять-таки точно ответить не могу. Думаю, в общей сложности не дольше пары часов. А в чем дело?
– С антизональными не успеваем. Непросто правильно рассчитать дозу, если условия не известны заранее. Даже если я угадаю с дозировкой, препарат останется у нас в организме к моменту, когда мы пересечем зону.
– Существуют корректирующие препараты, – напомнил Рикассо.
– Весьма ограниченного действия – усилить действие лекарства или устранить остаточный эффект предыдущего медикаментозного лечения. Использовать их в необходимой нам концентрации – безумие, и сыворотка-пятнадцать сейчас не поможет.
– Затея и так изначально сложная, а нам еще предстоит бороться с зональным недомоганием? – нахмурилась Куртана.
– Как доберемся до границы, могу организовать раздачу легких антизональных широкого профиля, – предложил Кильон. – Все симптомы недомогания то лекарство не купирует, да и активно лишь в течение получаса, но все-таки лучше, чем ничего.
– Что ж, придется довольствоваться этим, – проговорил Рикассо. – Переход в ту зону не должен быть чересчур болезненным. Речь ведь о небольшом изменении, верно?
– Узнаем, когда долетим, – ответил Кильон.
После оживленной трехсторонней дискуссии с Куртаной, Аграфом и самим собой Рикассо на шаттле вернулся на «Переливницу ивовую». Там было безопаснее, по крайней мере по сравнению в «Репейницей», и, кроме того, его ждало много работы над неочищенной сывороткой-15, запасы которой сохранились на большом корабле даже после диверсии Спаты.
Решили, что в авангарде Роя к Клинку полетят «Репейница», «Киноварь» и «Хохлатка ольховая», остальные задержатся с безопасной стороны границы зоны. Но когда авангард поднялся к холодным слоям нижней стратосферы, опасно близко к своему рабочему потолку, за ним последовал весь Рой. «Репейница» и отдельные корабли охраны частенько набирали высоту, а вот крупные дирижабли получили такой приказ впервые за несколько лет. Тяжелое получилось испытание – и для членов экипажа, и для простых ройщиков, и для изнемогающих двигателей. Герметизированными оказались далеко не все гондолы, поэтому, чтобы облегчить пребывание в разреженном пространстве, использовали кислородные маски и баллоны. Старики, дети, больные прикладывались к ним постоянно, взрослые – лишь периодически, чтобы не допустить гипоксии. По-другому получилось бы слишком непрактично. На большой высоте следовало отдавать приказы и вести напряженные разговоры, пожалуй, даже чаще обычного, ведь чем выше рабочий потолок, тем чаще случаются технические сбои, требующие срочного ремонта. Разреженная атмосфера начала действовать на тягу, вынуждая вручную корректировать состав воздушно-топливной смеси. В перчатках и защитных очках авиаторы влезали на обледеневшие пилоны двигателей и меняли настройки карбюратора. Топливопроводы и гермовыводы становились хрупкими и нуждались в немедленном ремонте. Один авиатор поскользнулся на льду и упал за борт, другой – поранил руку, когда снял перчатку и коснулся замерзшего металла, многие «заработали» переохлаждение и обморожения, но всегда находились готовые сменить их и продолжить работу. Радовало то, что большинство кораблей сохранило запас мощности и набирало высоту, даже когда от холода отказывал двигатель-другой. Большинство, но не все – часть кораблей подъема не выдержала и начала отставать. Теперь им придется заботиться о себе самостоятельно: другим и так проблем хватало.
Пока поднимались, Кильон проверял, все ли корабли получили его рекомендации о приеме антизональных, вне зависимости от того, когда экипаж собирался пересекать зону. Рекомендации он составил простые, небольшие дозы препарата вписывались в запас, имеющийся на каждом корабле, однако путаницы возникло на удивление много. Поступали вопросы, сомнения, уточнения. Кильон отправил инструкции повторно, но все равно получил несколько просьб объяснить подробнее. Лишь разобравшись со всеми просьбами, он вспомнил, что еще не выдал препараты экипажу «Репейницы». Он тщательно прислушивался к себе: не появились ли симптомы зонального недомогания?
Куртана застала его в рубке. Она только что подышала кислородом – вокруг рта остался черный след от маски.
– Решила сообщить, что «Репейница» выведена в горизонтальный полет. Мы сейчас на четырех лигах. Выше нельзя: клепки не выдержат.
– Сколько кораблей поднялось на эту высоту?
– По последним подсчетам, шестьдесят пять. Нас может нагнать пара отставших, только на них я не рассчитываю. Легко не будет. Мои люди уже сейчас холят и лелеют каждый двигатель. Вот сейчас мы палим из пушек, только чтобы стволы льдом не покрывались.
– Когда перелетим зону, пушки не особо нам пригодятся, верно?
– Мгновенно ничего не случается, сперва потери будут выражаться в процентах от исходных данных.
– Что-то зебровые амадины притихли.
– Подохли они, – резко бросила Куртана. – Ну или без сознания. Может, дело в высоте, а не в зональном недомогании. Инструменты наши тоже замерзают, вот в чем беда. Заблаговременного оповещения мы не получим.
– Сами будем начеку.
На столе перед Кильоном стоял деревянный ящик. Куртана заметила, что маска и кислородный баллон нетронуты.
– Если пытаешься что-то доказать, то напрасно. Ты нужен нам бодрым и свежим.
– Доказать я ничего не пытаюсь. – Кильон смущенно улыбнулся, понимая, что еще пару недель назад такой разговор состояться не мог. – И нет, я себя не обманываю. Я старательно ищу в себе симптомы зонального недомогания, поэтому уверен, что ничего не упустил. Мои физические и умственные способности не ухудшились.
– Ты, наверное, как домой возвращаешься.
– Вряд ли у меня возникло бы такое ощущение. – Кильон помолчал и коснулся закрытого ящика. – Если возникнет надобность, обещаю воспользоваться маской.
– На высоте мы пробудем недолго. Доберемся до границы и начнем оседать в менее разреженный воздух.
Кильон протянул ей стеклянный пузырек:
– Вот антизональные, их хватит на весь экипаж, включая Мероку. Позаботьтесь, чтобы их не принимали до моего распоряжения. С особым тщанием проследите, чтобы никто не принял больше одной таблетки. Я ведь могу в этом на вас положиться?
– Разумеется. Мероку я отправила в подфюзеляжную турель, но прослежу, чтобы она получила свою дозу. А Нимча с Калис?
– Ими я сам займусь. У них потребности особые. – Кильон выдержал паузу, потом спросил: – Легко не будет, да? И с тремя лучшими кораблями мирового флота нет гарантий, что мы прорвемся.
– Попробовать нужно.
– Как вы оцениваете наши шансы?
– На то, что все три корабля останутся невредимы к полуночи? Шансов не больше, чем у тебя отрастить крылья к полудню.
– Дайте срок, вдруг я вас удивлю?
Куртана сжала Кильону плечо:
– Пойду обратно на мостик. Когда долетим до границы, начнется самое интересное. Пожалуй, у штурвала мне будет спокойнее.
– Согласен.
После ухода Куртаны Кильон собрал вещи и отправился к Калис. По дороге он прислушивался к вою двигателей, ловя малейшее изменение тональности, любое указание на переход в зону низкого уровня. Ничего неподобающего Кильон не слышал, но уверенность, что это рано или поздно случится, не давала покоя. Переход он должен почувствовать раньше, чем механика «Репейницы», только ведь там, где задействованы зоны, гарантии отсутствуют в принципе.
– Скоро мы попадем в зону низкого уровня, – объявил он Калис. – Ты это почувствуешь, хотя, может, не так остро, как другие члены экипажа. Надеюсь, в той зоне мы не задержимся и удачно сядем на Клинок.
– Где кончатся наши беды, – подхватила Калис.
Они с дочкой закутались в несколько слоев одежды, накинули меховые капюшоны и дышали кислородом, но когда пришел Кильон, сняли маски.
– Торопиться не будем, – сказал Кильон, присаживаясь. – По крайней мере, на Клинке у нас союзники, которым важно наше благополучие.
– Наше благополучие или наш груз?
– Вероятно, и то и другое, только это не делает из них чудовищ. Клиношники настрадались и остро нуждаются в препаратах. Не будем их за это осуждать.
– Про меня они не знают? – Нимча взглянула на Кильона. – Не знают ведь?
– Очень хорошо, что не знают. При таком раскладе опасность грозит тебе не больше, чем другим ройским девочкам. – Кильон лгал и чувствовал фальшь в собственном голосе.
Будь Нимча простой ройской девочкой, она отсиживалась бы сейчас с другими семьями на «Переливнице ивовой» или на другом большом корабле.
– Я уже чувствую, – тихо объявила Нимча.
– Что, Клинок?
– Метку, – недовольно поправила девочка, словно здравомыслящие взрослые таких ошибок делать не должны, – Око Бога. Чувствую его сильнее прежнего.
– Метка зовет ее, – проговорила Калис. – Торопит. Она тянется к Нимче, когда Нимча тянется к ней. Метка знает, что Нимча близко. Она ее не отпустит.
– Если Нимча рождена для этого, сопротивляться не стоит, – постарался успокоить женщину Кильон. – Метка сильнее любого из нас, к тому же не желает Нимче зла. Напротив, именно ее Метка стремится защитить в первую очередь.
– Она поет мне по ночам, – сказала Нимча. – Раньше шептала, а теперь поет. Песни я толком не слышу, уж очень они далеки. Но я знаю, что́ Метка хочет мне передать. Она повреждена, слишком повреждена, чтобы помочь себе. Метка пробовала себе помочь и сейчас уже повреждена не так сильно, как раньше, но я нужна ей, чтобы она восстановилась полностью.
– Это по силам тебе одной, и никому больше. Настанет день – и отметина у тебя на затылке покажется людям прекрасной.
– Я до сих пор боюсь. – Девочка приложилась к маске и сделала вдох.
– Конечно, я удивился бы, если бы ты не боялась.
– Я не знаю, что случится дальше.
– Никто не знает. – Кильон посмотрел на Калис, желая убедить и ее, и Нимчу, что все образуется. Только сначала ему следовало убедить в этом себя. Он сглотнул, чтобы во рту стало не так сухо. – Намного хуже быть не может, хотя бы в этом у меня сомнений нет. Если Рикассо прав, все беды человечества на протяжении пяти тысячелетий случились из-за проблем с Оком Бога. Не так должны были жить люди, не так они жили раньше. Я не утверждаю, что ты в силах все исправить. Но если Око пытается восстановиться, если ты способна ему помочь и оно желает твоей помощи, то наверняка возможны хотя бы небольшие перемены к лучшему. Сегодня даже и небольшие улучшения будут очень кстати. Жители Клинка не ждут чуда. Они просто хотят, чтобы жизнь стала немного легче. Они удовольствуются и малым, Нимча. Даже если ты просто сдвинешь зоны так, чтобы погибло меньше людей, тебе все равно будут благодарны.
– А если изменится все? – спросила девочка. – Если я изменю мир, а людям не понравится?
– Ты не по годам смела, сильна и мудра. Око недаром к тебе тянется. Ему нужна мудрость, которой тебе хватает, а ему недостает. Оно считает, что уже может самовосстановиться, но опасается, что тогда принесет больше вреда, чем пользы. Поэтому ты нужна ему как наставник. Как помощник в том, чтобы изменить мир в лучшую сторону, а не в худшую.
– Ты в это веришь? – проговорила Калис.
– Стараюсь, – отозвался Кильон.
– Ты был добр к нам, ты позаботился о моей дочери. Но она не твоя, ты не вправе ею распоряжаться.
– Я и не помышлял о таком.
– Когда придет время, решение будет за ней. И за мной.
– Понимаю.
– Если Нимча отвернется от Метки, если ей не хватит сил в нее проникнуть, ты отнесешься к ее выбору с уважением.
– Конечно.
– Человек ты хороший, ты очень добр к нам, но, если заставишь мою дочь действовать вразрез с ее желаниями, я тебя убью.
– Другого я не жду, – отозвался Кильон, хотя прямота Калис пронзила ему душу.
Она говорила откровенно обо всем – и о его доброте, и о том, что готова его убить.
В том, что Калис сумеет это сделать, Кильон нисколько не сомневался.
– Пожалуй… – начал он и почувствовал, как мозг сжимают ледяные клешни субэпидермального слоя.
Из переговорного устройства донесся голос капитана: «Корабль на границе зоны. Приказываю немедленно принять антизональные. – Голос дрожал, словно, пока Куртана говорила, из ее тела извлекали пулю. – Боевая готовность на темно-синем уровне. Всем занять боевые посты и быть готовыми отразить удар. Дальнобойные фугасные пушки привести в боевую готовность и держать на прицеле наземные позиции черепов и установки с воздушными шарами. Огонь открывать по своему усмотрению. Прицельный обстрел из других орудий начинать лишь по моему приказу. Орудия будем включать в работу последовательно. Сбрасывать вышедшие из строя орудия можно лишь по моему приказу».
По-прежнему ощущалось напряжение, ледяные клешни то сжимали, то отпускали беззащитные мозговые доли, но уже через несколько секунд Кильон понял, что вытерпит. Ни галлюцинаций, ни дезориентации, ни мучительной тошноты не было. Пока.
– Мы пересекли границу зоны, – объявил он. – На воздушном корабле мы быстро до нее добрались. И надеюсь, пересечем так же быстро. Как вы себя чувствуете?
– Я – хорошо, – ответила Нимча.
– Мы справимся без твоих лекарств, – добавила Калис, будто Кильон сомневался.
– Не мучайтесь понапрасну. К прилету на Клинок вы обе нужны нам сильные и здоровые. Если понадоблюсь, я буду на мостике.
– Мы идем с тобой, – объявила Калис.
– Здесь безопаснее. Боюсь, перед высадкой на Клинок мы встретим сопротивление.
– Полной безопасности нет и здесь, – возразила Калис. – Нимча хочет видеть Клинок.
Кильон повел их на мостик. Он слишком резко встал и теперь пошатывался. Зональное недомогание проявлялось как легкое отравление. Как правило, в течение нескольких часов симптомы усиливаются, но Кильон надеялся, что «Репейница» пересечет зону прежде, чем его состояние значительно ухудшится.
Они добрались до мостика. Двигатели гудели, авиаторы периодически стреляли из пушек, чтобы те не покрывались льдом. Кильон слышал пулеметные очереди. А раз в несколько минут, когда стреляли из дальнобойных пушек – учебными снарядами, а не фугасными, как обычно, – содрогался весь корабль. За пределами относительно безопасной гондолы члены экипажа в масках и очках обслуживали двигатели и аэродинамические установки. Авиаторы едва двигались, задубевшие куртки покрылись изморозью, сделав их похожими на припорошенные снегом статуи. На той же высоте летели «Киноварь» и «Хохлатка ольховая» – два других охранника, пристроившиеся за «Репейницей». По плану корабли прикрывали друг друга, но Кильону они казались далекими и хрупкими, как украшения из проволоки и рисовой бумаги. Возникла беспощадно четкая мысль: «Если положимся на них, нам конец». Драться до последнего – лучший вариант для экипажа любого корабля.
«Неужели я начинаю мыслить, как Куртана?» – спросил он себя.
Куртана уже стояла на мостике, у главного пульта управления. На шее – кислородная маска, обе руки – на штурвале, а любой из медных рычагов регулирования тяги или высоты она могла подправить в мгновение ока. Спина прямая, ноги широко расставлены – Куртана словно приготовилась к схватке с беснующимся зверем, в которой уповать могла только на свои волю и разум.
– Двигатель номер один в порядке, – доложил Аграф, глядя на датчики. – Номер два в порядке. Номер три в порядке. Номер четыре в порядке. Все двигатели на трех тысячах оборотов в минуту, работают в стандартном температурном и топливном режиме.
– Получены сообщения с «Киновари» и «Хохлатки ольховой», – доложил Тарджет, оператор гелиографа.
Оба корабля рапортовали об успешном вхождении в зону и бесперебойной работе всех механических систем.
– Нам слишком везет. – Куртана четким умелым движением подрегулировала рычаг. – Так не бывает. Нижний пост наблюдения, что творится под нами?
– Отряды черепов в постоянном движении, хотя на наше присутствие пока не реагируют, – доложил оператор перископа, не отрываясь от окуляра. – Шары привязаны, пушки не стреляли.
– Долго такое не продлится. Аграф, сообщай мне о состоянии двигателей. – И, не оборачиваясь, Куртана добавила: – Доктор, спасибо, что присоединились к нам.
О своем приходе Кильон не объявлял, значит Куртана увидела его отражение в окне.
– Надеюсь, все члены экипажа приняли антизональные?
– Как послушные детишки. – Куртана поднесла маску к лицу и сделала несколько живительных вдохов. – Скоро препарат начнет действовать?
– Боюсь, лучше, чем сейчас, вам не будет. Зато и намного хуже не будет.
– Ощущения такие, будто меня катают в бочке, а голову при этом сжимают клещами.
– Если не можете терпеть, я увеличу дозу. Но на вылете из зоны за это придется поплатиться.
– Тогда я пас. Я не имею права расслабляться до самого Клинка. – Лишь теперь Куртана оглянулась, буквально на миг, и снова сосредоточилась на пульте управления. – Калис, Нимча, я не ждала вас на мостике. Может, вернетесь к себе в каюту? У нас тут… неспокойно.
– Хочешь сказать, что я должна уберечь дочку от того, что может ее расстроить? – спросила Калис.
– Если тебе угодно так выразиться, то да.
– Ты понятия не имеешь, что довелось пережить Нимче. Эти проблемы для нее – пустяк.
– Ладно, оставайтесь, если хотите, возражать не буду. Только держитесь подальше от инструментов и иллюминаторов.
Грохнули тяжелые пушки, мощная отдача заставила гондолу содрогнуться.
– Шары отсоединены и поднимаются! – почти одновременно с залпом выкрикнул оператор перископа. – Три, нет, четыре быстро набирают высоту. На шарах черепа… По пять-шесть на каждом. Вооруженные до зубов бандиты привязаны к внешней стороне гондолы.
– Подфюзеляжной турели сосредоточиться на обстреле этих шаров, – скомандовала Куртана.
– Наблюдается перегрев двигателя номер три, – взволнованно доложил Аграф. – Остальные работают нормально.
– Дохнет потихоньку, – отозвалась Куртана. – Зафлюгируйте его винт до умеренного шага. Замедляю его до двух тысяч оборотов, чтобы протянул подольше. Всем дышать глубже. Начинается самое интересное.
Аграф взял трубку переговорного устройства, чтобы отдать приказ об изменении шага винта. Такую корректировку производили редко, только если кто-то стоял на конце вынесенной балки. Поэтапно его команда долетит до продрогших авиаторов.
– Шаг винта скорректирован, – доложил Аграф секунд через десять-двадцать.
– Регулирую триммеры, – сообщила Куртана, манипулируя тугими рычагами, соединенными проводом. От напряжения на шее у нее проступили жилы. – До чего ж тяжеленные эти чертовы рычаги… Ну вот, нос выровнен. Что ж, скорость мы потеряли, а высоту пока не хочется. – Куртана потянулась к трубке переговорного устройства. – Сбросить балласт. Пять мешков. Немедленно.
Пол накренился: «Репейница» сбросила балласт, восстановив равновесие, потерянное, когда упала скорость полета. Куртана снова откорректировала триммирование, полет опять стал ровным и горизонтальным, но все понимали, что это временно.
Напряжение, казалось, материализовалось во что-то холодное, дрожащее. «Хорошо хоть сейчас день», – думал Кильон. Видимость была прекрасная, как над Напастью в самые погожие дни, каждый элемент Клинка представал сверкающе четким. Город словно дышал среди миража змеящихся воздушных потоков. Днем, в отличие от ночи, отсутствие освещения в глаза не бросается, и ничто не указывало на то, что на Клинке беда. Им еще лететь и лететь, а Кильону казалось: протяни руку – ухватишься за Клинок и подтянешь корабль к месту назначения.
– Сбиты два шара с бандитами, – доложил оператор перископа. – Подфюзеляжная турель продолжает обстрел. Кажется, мы пролетим, и черепа выпустят следующую волну шаров. – Оператор перевел дыхание, не отрываясь от окуляра со шторкой. – Третий шар сбит. Четвертый до сих пор поднимается.
– Перегрев первого двигателя, – доложил Аграф глухим от безысходности голосом.
Трубку переговорного устройства он прижимал к виску.
– Зафлюгируйте его, – велела Куртана. – Я снова убавлю обороты.
– Бесполезно. Сработала система управления огнем. Этому двигателю конец.
Кильон глянул в иллюминатор справа и увидел, как лопасти пропеллера разгоняют густой черный дым, который валит от створок двигателя и окутывает обслуживавшего его авиатора. Тот поспешил по лонжерону прочь со своего поста. Казалось, он форсирует события, трусит, но Кильон напомнил себе, что двигатель не просто отказал, а в буквальном смысле перестал существовать как таковой. Его детали теперь не просто соединялись, а сплавились, будто двигатель отлили монолитом. Может, он и подлежит восстановлению, если его расплавить и заново разделить на составляющие.
– Второй и четвертый двигатели работают, – сообщил Аграф. – Третий до сих пор перегрет.
– Зафлюгируйте все оставшиеся винты до умеренного шага, – распорядилась Куртана. – Буду их беречь, пока на ходу не расплавились.
– Сбит четвертый шар, – доложил оператор перископа. – Через минуту с лишним мы будем над второй волной.
– Донесение с «Киновари», – вмешался Тарджет. – У нее отказал двигатель. С «Хохлатки ольховой» рапортуют об отказе гидравлики у передней турели. Экипаж перешел на ручное управление, но там все быстро замерзает.
– Пока турель слушается, пусть зафиксируют ее на сорока пяти градусах к земле. Так хоть что-нибудь поразить смогут. – Куртана снова схватила трубку переговорного устройства. – Сбросить десять мешков балласта. Немедленно!
Пол снова накренился. Куртана, по-прежнему напряженная и сосредоточенная, двигала рычаги пульта управления.
– Не могу выровнять носовую часть. Мы снижаемся.
– Слишком быстро? – спросил Кильон.
Куртана наклонила голову и присмотрелась к окулярной сетке:
– Нет, сесть мы еще можем, если удержим этот вектор. По крайней мере, ветер на нашей стороне.
– Твой корабль умирает? – поинтересовалась Нимча невинным голоском, каким дети спрашивают, почему небо синее.
– Нет, – глухо ответила Куртана, – он превращается в другой корабль. И будет не хуже и не лучше, чем был, а просто другим.
– Тогда почему ты чуть не плачешь? – не унималась Нимча.
– Конец третьему двигателю, – сообщил Аграф.
– Триммирую, – отозвалась Куртана, и Кильон тоже расслышал, как дрожит ее голос.
Капитан изо всех сил старалась держать себя в руках.
– Вторая волна шаров оторвалась от земли и набирает высоту, – доложил оператор перископа. – Они чуть позади нас. Ветер несет их вперед, но у нас преимущество в путевой скорости.
– Это ведь хорошо? – спросил Кильон. – Раз они просчитались с набором высоты, то нас не обгонят.
– Им и не нужно обгонять, – проговорила Куртана.
– Не нужно?
– Стандартная для черепов схема атаки, доктор. Поднимаются в воздух чуть позади жертвы, потом нагоняют, пользуясь попутным ветром. – Куртана схватила трубку громкоговорителя. – Всем подфюзеляжным турелям продолжить обстрел шаров. Цельтесь в баллонеты, а не в гондолы, как бы вам ни хотелось расколошматить парочку черепов.
– Но ведь шары нам не страшны? – спросил Кильон. – У нас ведь столько всего на корабле, и оружие есть, и броня.
– Корабли наши скоро станут теми же воздушными шарами. – Куртана с силой толкнула рычаг, кусая губы от напряжения. – А пушки – тем же балластом. – Она вдруг ухмыльнулась, не удосужившись обернуться. – Ну и ладно! Бой на равных мне как раз по нраву. В таком побеждать приятнее.
– Перегрев двигателя два, – отрапортовал Аграф.
– Спасибо огромное, мать твою! – Куртана глянула на барахлящий двигатель. – Этот спасать бессмысленно. Сбросить балласт! Десять мешков, немедленно. Членам экипажа передайте – пусть готовятся сбрасывать дохлые двигатели.
– Сбиты два шара из второй волны, – доложил оператор перископа. – Еще два набирают высоту, но у одного повреждена корзина.
– «Киноварь» и «Хохлатка ольховая» сообщают о поломке других двигателей, – вставил Тарджет, добавив Куртане мучений.
– Я должен был быть там, с ними, – проговорил Аграф.
– Ты ничем бы им не помог, – заявила Куртана. – Пусть при обстреле используют эллипс рассеивания, но так, чтобы самим не пострадать.
– Третья волна шаров поднимается под нами, – доложил оператор перископа. – Четыре шара, в каждой гондоле по шесть бандитов.
– Сколько линий нам осталось пролететь? – спросила Куртана.
– После этой три, может, четыре, в зависимости от того, сколько у них ложных позиций.
Если прежде пулеметы били короткими очередями, просто огрызались, чтобы не остывали стволы, то сейчас палили почти без остановки. Кильон слышал их, чувствовал всем телом, но мог лишь надеяться, что они стреляют, куда нужно. Ветер сносил остатки второй волны шаров к корме «Репейницы», и с мостика на гондоле они почти не просматривались. Спаркам вторило натужное пыхтение дальнобойных пушек, нацеленных на позиции черепов. Снаряды вспахивали землю перед кораблем, оставляли на ней страшные кратеры, но по их хаотичности было ясно: на точность поражения рассчитывать нечего. Куртана могла надеяться лишь на случайные попадания и на то, что ими получится деморализовать черепов. Если черепов, в принципе, возможно деморализовать.
Лишь во время пауз, когда перезаряжались пулеметы, а пушки молчали, Кильон чувствовал, как притих корабль. «Репейница» теперь летела на одном двигателе, да и у того число оборотов уменьшили. Поверхность земли по-прежнему мелькала перед глазами – корабль летел быстро, но в основном благодаря попутному ветру. Реши Куртана развернуться, у нее не получилось бы, «Репейницу» все равно несло бы к Клинку.
– Вторая волна сбита, – сообщил Аграф, доложив ситуацию за кормой гондолы, ведь поднимающиеся шары в перископ уже не просматривались. – Попадания точные – сбиты и шары, и гондолы с черепами.
– А третья волна?
– Возможно попадание в одну из гондол. Но все четыре шара набирают высоту.
– Как, черт подери, можно не попасть в баллонет, но поразить гондолу?! – Куртана наконец выплеснула раздражение.
– Вдруг это случайный залп с земли? – предположил Аграф.
– Поднимается четвертая волна, – доложил оператор перископа. – Четыре шара, загрузка обычная.
Кильон прислушивался к единственному уцелевшему двигателю, поэтому его предсмертный хрип расслышал четко. На этот раз Аграф и доложить не потрудился – лишь обменялся с Куртаной многозначительными взглядами. Оба понимали: корабль отдал им все, что мог. Теперь в перерывах меж залпами воцарялась жутковатая, волшебная тишина. Слышно было даже, как ветер заставляет гондолу скрипеть и воинственно барабанит по оболочке. «Репейница» с первого своего полета сражалась с воздушной стихией, а сейчас превратилась в ее безвольную рабыню.
– Поддерживаю нисходящую глиссаду, – объявила Куртана, выпустив наконец из рук штурвал. Теперь она могла управлять «Репейницей» не лучше, чем листом, плывущим по реке. – До моего особого распоряжения каждые двадцать секунд сбрасывать по одному мешку балласта. Газовщикам приготовиться дренажировать по моему приказу.
Загудели дальнобойные пушки, но при втором залпе что-то пошло катастрофически не так. Отдача получилась сильнее обычного, звук – резче, пронзительнее.
– Фугас застрял в стволе! – крикнул Аграф.
Куртана сделала глубокий вдох, чтобы выругаться или закричать, но так и застыла с разинутым ртом. Секунда тянулась за секундой, Кильон оглянулся по сторонам, но увидел только, как безотчетный страх, на секунду сковавший лица, медленно сменяется злостью и раздражением.
– Мы целы, – чуть слышно пролепетала Куртана. – Разорвись фугас…
– Из другой пушки стрелять нельзя, вдруг фугас разорвется в казеннике, – предупредил Аграф.
– Ты прав, прекратить стрельбу. – Куртана хлопнула ладонью по пульту. – Черт, пушки были очень нам нужны! Эх, дульнозарядную бы сюда!
– Что случилось? – спросил Кильон.
– Фугас застрял, – пояснил Аграф. – Слишком плотно сидел в стволе. Иначе нельзя, снизится давление газов, и нарезка не придаст снаряду нужное вращение. Беда в том, что фугас сидел чуть плотнее нужного. Зазоров не осталось, снаряд заклинило – вероятно, даже приварило к стволу.
– Так он разорвется?
– Разорвался бы, если бы собирался. Только новым выстрелом рисковать нельзя. Порой фугасы детонируют.
– Риск присутствовал всегда, – парировала Куртана. – Я лишь надеялась вовремя почувствовать, что стрелять больше нельзя.
– Сбиты два шара из второй волны, – доложил Аграф. – Два еще поднимаются. Сбит один шар из четвертой волны, три поднимаются.
– Пятая волна шаров оторвалась от земли и набирает высоту, – сообщил оператор перископа.
– Четыре шара, – проговорила Куртана. – Так, теперь ясно. – Она схватила трубку переговорного устройства. – Эй, как дела у демонтажников? Двигатели нужно отодрать и каждые тридцать секунд швырять за борт!
– Вы демонтируете двигатели? – удивился Кильон.
– Толку от них ни хрена, доктор! Они теперь мертвый груз, мешают нам плавно снижаться. А так, если повезет, парочку черепов раздавят, пока к земле летят.
– Положительный настрой всегда полезен, – отметил Кильон.
Авиаторы взялись за работу на концах балок. Неотличимые друг от друга в своих тяжелых куртках, защитных очках и масках, они орудовали гигантскими гаечными ключами и ножницами, разбирая двигатели. Вне сомнений, и конструкция, и крепление двигателей предусматривали демонтаж и максимально облегчали его с учетом сложных систем управления и подачи топлива. Заниматься демонтажем в разгар боя казалось Кильону опаснейшим делом. Хорошо хоть им не приходилось сражаться с ветром. Тем не менее храбрость авиаторов поразила Кильона. Они любили своего капитана и ради нее были готовы на все.
К счастью, пулеметы не подводили. Теперь они звучали куда громче, а когда замолкали, вдали слышался гул артиллерии черепов и уцелевших пушек «Киновари» и «Хохлатки ольховой». Черепа обладали преимуществом – могли стрелять с земли из тяжелых орудий. Впрочем, «Репейница» летела слишком высоко, вражеским снарядам ее не достать, и, если Куртана не собьется с курса, корабль под обстрел не попадет. Кильон решил, что палят черепа для острастки: пусть ройщики уяснят, кто контролирует здесь землю и небо.
– Шар сбит, – объявил Аграф. – От третьей волны остался лишь один.
– На один больше, чем хотелось бы мне, – отозвалась Куртана.
– Сейчас шар вровень с нами. Боковые и надфюзеляжные пулеметы уже должны его цеплять, – сказал Аграф.
– Всем орудиям: огонь не прекращать! – закричала Куртана в трубку переговорного устройства. – Не видите цель в воздухе – стреляйте по земле! Вы должны истратить боекомплект прежде, чем пушки откажут. Какой потом толк в снарядах?
Кильон повернулся к передним иллюминаторам и через бронированные амбразуры глянул на Клинок. Во-первых, город заметно приблизился с тех пор, как он на него смотрел; во-вторых, относительно спиральной поверхности Клинка «Репейница» потеряла один виток. Уровень, знакомый Кильону как Схемоград, пока был далеко внизу, воздух – холодным и разреженным, но корабль определенно снижался. Оставалось надеяться, что Куртана не ошиблась в расчетах и при нынешней скорости снижения «Репейница» не рухнет на землю за пределами города. И при таком раскладе само падение станет наименьшей из бед.
– Мы подцепили четвертую волну, – сообщил Аграф. – Один корабль сбит, капитан. Пятая волна по-прежнему в воздухе.
– Шестая волна оторвалась от земли и набирает высоту, – доложил оператор перископа. – Думаю, это все, капитан. Остальное пушки уничтожили.
– Сколько шаров сейчас в воздухе? – спросила Куртана.
– В общей сложности девять: шесть из пятой и шестой волн, три из третьей и четвертой.
– Это значит – пятьдесят четыре черепа, при условии, что ни один при взлете не нарвался на снаряд.
Внезапный рывок вверх свидетельствовал о том, что сбросили мертвый двигатель. Куртана регулировала триммеры, когда с балок сорвались еще два. Освобожденный от тонн ненужного металла, корабль взмыл в небо.
– Выиграем немного времени, – подытожила Куртана, когда демонтировали четвертый двигатель. – Я ничуть не против пологого снижения. В последний момент можно стравить газ и сесть резко. Только я не позволю этим мразям сбить нас гаубицами. Что там с последним шаром третьей волны?
– Боковое орудие палит во всю мощь, – ответил Аграф.
В этот самый миг воцарилась страшная гулкая тишина. Боковые и надфюзеляжные орудия замолчали.
– Пожалуйста, скажите, что они просто перезаряжаются! – взмолилась Куртана.
Одно из орудий – Кильон не понял которое – вернулось к смертоносной огнестрельной работе. Другие по-прежнему молчали. Кильон подумал, что артиллерия упустила свой шанс. Они не смогли сбить шары, когда те были вровень с «Репейницей», а теперь, когда они поднялись выше, сделать это станет еще сложнее.
– Как черепа выживают на такой высоте? – удивился Кильон. – Гондолы-то у них не герметизированы.
– Долго не выживают, – ответила Куртана. – А им долго и не надо. Они быстро взмывают в небо, так же быстро садятся. На большой высоте проводят считаные минуты. Что с того, что потеряют пару пальцев, заработают пару новых шрамов от обморожений? Разве испугает это того, кто сам страшен как смертный грех?
– Все равно не понимаю, что это им дает.
– Корректировщик с надфюзеляжной турели сообщает, что бандиты спускаются с шара третьей волны, – передал Аграф, оторвавшись от трубки переговорного устройства. – Шесть отрядов, стандартный боевой порядок для атаки.
Куртана снова схватила трубку переговорника.
– Всем постам! Бандиты наступают. Повторяю, бандиты наступают! Всем приготовиться к ближнему бою! Не желаю, чтобы гады вонзали когти в мой корабль!
– Пахнет кровопролитием? – спросил Кильон.
Куртана мрачно кивнула.
– Очень надеюсь, что да. Ты как, настроен помогать?
– Если вы о первой помощи раненым, то конечно.
– Вообще-то я не об этом. Нам нужны помощники у надфюзеляжного орудия. Ты к высоте привык, так ведь? – Куртана повернулась к своему помощнику. – Поатраль, отведи доктора в арсенал и подбери ему что-нибудь полезное. Доктор, если пожелаешь кокнуть парочку черепов, не стесняйся.
– Пойдем со мной, – велел Поатраль.

Глава 24

Они отправились в арсенал. Поатраль взял четыре ружья, похожие на винтовки. Одно из них он повесил Кильону на плечо, а второе сунул ему в руки. Потом оба зашагали вверх по узкой винтовой лестнице, от гондолы к гулким сводам воздушного корабля, где маячили емкости обеспечения плавучести, огромные и хрупкие, как драконовы яйца.
Лестница привела к надфюзеляжной турели, еще живой и обслуживаемой. В воздухе не чувствовалось ни дуновения ветерка, «Репейница» словно попала в полосу штиля. На полпути к турели два авиатора дежурили у пулеметов, установленных на огороженной платформе. Дежурили, но не стреляли. Вероятно, те пулеметы не обладали дальнобойностью орудийной спарки и их планировали ввести в дело, когда черепа приблизятся.
Турельная установка поливала небо смертоносным огнем. Шум двигателей уже не заглушал грохот двуствольного орудия, и тот был невыносим. Горячие стволы двигались в бешеном темпе. Сквозь брешь в задней стенке турели Кильон видел двух стрелков в очках и масках и корректировщика с биноклем, вращающего маховики рулевого механизма. Стволы поднимались и опускались относительно легко, а вот вращать турель стало трудно. Пока это не имело особого значения: бандиты были еще слишком далеко, чтобы стрелять по ним как по неподвижной мишени. Кильон увидел врагов собственными глазами – плотный пучок тонких как лезвие крыльев, стаю тощих птиц, поднявшихся на большую высоту. Чуть дальше шар, с которого спрыгнули черепа, летел с опустевшей корзиной. Немного ближе, почти вровень с «Репейницей», два шара, оставшиеся от четвертой волны, поднимали в небо свой груз. Шары пятой и шестой волн – сколько их там уцелело – с «Репейницей» еще не поравнялись.
На первый взгляд казалось, что бандитам не выдержать продолжительного обстрела, но они демонстрировали обратное. Кильон вспомнил, что у снаряда параболическая траектория, на его полет влияет деривация и вместе со скоростью он теряет энергию. Если вокруг корабля скорость ветра стабильна, пролетев поллиги, снаряд отклонится незначительно. Но бандиты наверняка летели не кучно, а рассредоточились куда сильнее, чем казалось издали.
– Следуй за мной, – велел Поатраль, ведя Кильона мимо турели.
По узкому огороженному трапу вдоль фюзеляжа они прошли половину пути до выпуклого киля, скрывавшего из вида сам хвост. Здесь трап расширялся и вмещал еще одну платформу, на которой стояла пара пулеметов с двуручными рукоятками.
– Дело простое, – начал Поатраль, перекрикивая грохот орудия на турели, – целишься и жмешь на гашетку. Черепа приближаются быстро, так что стрелять придется с упреждением. Бей туда, где они появятся, а не туда, где находятся сейчас. Пусть они летят на твою очередь.
– На что рассчитывают черепа?
– Сесть на нас. – Поатраль снял правый пулемет с предохранителя. – А потом захватить корабль и перебить весь экипаж, включая тебя. Они на это способны, не сомневайся.
– Я и не сомневаюсь.
– Секунд через двадцать черепа окажутся в зоне досягаемости. Первым огонь открою я, ты присоединяйся.
Кильон взялся за рукоятку и развернул пулемет так, чтобы шесть подлетающих бандитов оказались в сетке прицела. Они стали заметно больше, чем считаные секунды назад, и неслись к «Репейнице» под небольшим углом. Постепенно Кильон разглядел черепов, эдаких бумажных ангелов со складками, жесткими хребтами и черными, как у летучих мышей, крыльями. Сами летуны напоминали сгустки мрака в броне.
Поатраль еще не открыл огонь из левого пулемета, когда пушечный снаряд попал в цель и разорвал одного из летевших на фланге. Крылья превратились в темные трепещущие клочья, когда осколки пробили каркасные жилы и связки-манипуляторы, а сам летун – в облако раздробленных доспехов, раскрошенных костей и алой крови. Словно среди бела дня устроили убогий салют.
Погибший череп полетел вниз, но уцелевшие пять быстро сомкнули ряды. Казалось, стволы спарки и дальше будут палить синхронно, однако звук изменился, и Кильон понял, что стреляет только один ствол. Зона порабощала «Репейницу», лишая всех преимуществ над врагом.
Поатраль открыл огонь, Кильон присоединился к нему секундой позже. Пулеметы стояли на прочных станках, но отдача оказалась на удивление сильной. Если Кильон не отпускал гашетку, пламя, вылетающее из вытяжных каналов, скрывало бандитов из вида. Опытный Поатраль стрелял непрерывно. Уцелевший ствол турельной установки снова попал в цель. Еще один бандит по пологой дуге полетел прочь от товарищей, а когда смялись крылья – камнем к земле. Тут спарка заглохла окончательно, оставив ройщикам лишь боковые пулеметы. Четыре уцелевших бандита разделились на две группы и рванули к правому и левому борту – у Кильона и Поатраля появились быстро движущиеся мишени. Черепа приблизились настолько, что Кильон видел элементы их снаряжения. Крылья управлялись обеими руками, то есть стрелять из ружей или пистолетов черепа не могли. Зато к животам у них крепились мортирки, нацеленные чуть ниже горизонтали.
Одного летуна Поатраль сбил. Это была классическая стрельба по движущейся мишени, с упреждением, – враг напоролся на очередь, точно на невидимую проволоку для сыра. Жуткая розовая полоса внутренностей растянулась по небу. Едва живой бандит справился с крыльями и направил ствол на «Репейницу». Мортирка кашлянула, в оболочке образовалась рваная дыра.
– Нас подбили! – крикнул Кильон и навел пулемет на двух бандитов справа. – Нельзя, чтобы они выстрелили!
– Справимся! – крикнул в ответ Поатраль. – Баллонет вряд ли пострадал.
Пули Кильона пробили раненому бандиту последнее крыло, отсекли запястье. Бесконтрольно кружась, тот полетел к земле. Другой пулемет прошил еще двух черепов – они погибли, не успев выстрелить из мортирок.
– Отлично, – похвалил Поатраль, снимая палец с гашетки. – Но расслабляться рано. Приближаются еще двенадцать черепов, а мы остались без артиллерии. Ты готов задать им трепку?
– Очень постараюсь.
Кильону почудилось, что на этот раз черепа появились быстрее: две группы по шесть бандитов с уцелевших шаров четвертой волны. Он постоянно думал о том, что четыре шара пятой волны поднимаются над «Репейницей», готовые высадить десант. Двенадцать сейчас, потом двадцать четыре…
«Мы не справимся, – сказал себе Кильон. – Нам конец».
Поатраль открыл огонь, Кильон присоединился, превозмогая бешеную отдачу пулемета. В пылу битвы среди скрещивающихся очередей не определишь, ни кто кого подбил, ни сколько черепов уцелело. Сразу все небо взглядом не охватишь, да и «Репейница» загораживает бо́льшую его часть. Словно стоишь на земле, а враг появляется то из-за горизонта, то у тебя из-под ног. Черепа стремительно подлетали, в последний раз взмахивая крыльями так, чтобы нагнать «Репейницу», занять позиции вокруг нее, сверху и снизу, изогнуться и выпустить гранату из мортирки. Они гримасничали, выли, орали, рея по небу, как банши. От каждой сквозной раны «Репейница» вздрагивала. Мощный рывок вниз дал понять, что баллонет пробит и корабль теряет высоту. За ним последовал рывок вверх, означающий, что Куртана сбросила балласт (что бы сейчас ни считали балластом) и вернулась на траекторию, которая в итоге приведет к Клинку. Спаренное орудие вышло из строя, теперь «Репейницу» защищали стрелки и пулеметчики. Воздух содрогался от нескончаемой пальбы.
Бандитам четвертой волны не удалось сесть на корабль, зато они повредили его, да еще перегревшиеся пулеметы начало клинить. Черепа убили одного из ройских пулеметчиков, обезглавив его прямо на боевом посту. Несколько секунд тело, повинуясь невероятному рефлексу, вело огонь, словно пыталось отомстить своему убийце. Потом безвольно осело, пулемет затих и задымился.
К тому времени подоспела помощь с гондолы. Расчеты спарок и пулеметов бросили свое бесполезное оружие и схватили винтовки и пистолеты. В очках и масках они вылезали из люка рядом с турелью, глядя в небо безучастными окулярами. Когда заело пулемет у Кильона, он вспомнил о винтовке и снял ее с плеча. Очередями теперь не постреляешь, зато проще вести подлетающих черепов. Вроде он подстрелил двоих, но в такой суматохе нельзя было определить, от чьих пуль погибли враги. Он радовался уже тому, что помогает защищать «Репейницу».
На узком хребте оболочки прибавилось не только ройщиков, но и врагов. Вскоре заглох последний пулемет, а потом опустели и магазины винтовок. Тогда ройщики вспомнили о примитивных однозарядных мушкетах и пистолях и стали целиться тщательнее. Интенсивность пальбы снизилась, теперь четко слышался каждый выстрел, между ними появились паузы, заполненные криками. Мушкеты и пистоли зона пощадила, но перезаряжать их слишком хлопотно, поэтому кое-кто взялся за арбалет. При точном прицеле арбалеты на удивление легко пробивали броню черепов. Однако бандитов стало так много, что они почти не ощущали потерь, а каждая новая волна подбиралась все ближе к «Репейнице». Наконец один бандит высадился у самой турели, сбросил тяжелые крылья, вытащил из набедренных кобур пару кремневых пистолетов и уложил двух авиаторов, прежде чем те успели оказать сопротивление. Кто-то выстрелил в него из арбалета – стрела застряла между шейными позвонками. Бандит перевалился через ограждение трапа и заскользил вниз по накренившейся оболочке. Пальцы с длинными ногтями хватались за несущуюся прочь поверхность, пытались найти опору, и вскоре череп скрылся за изгибом корпуса.
У Кильона не осталось патронов в винтовке. Доктор потянулся за мушкетом, надеясь, что он заряжен и готов к стрельбе, когда его окликнули.
Поатраль забрал у Кильона мушкет:
– Ступай. Здесь ты свое дело сделал. Теперь используй свои руки рациональнее.
– Есть раненые? – спросил Кильон.
Здесь, на верхней палубе, без потерь не обошлось, но в пылу битвы не верилось, что внизу кто-то пострадал.
– Скучать тебе не дадут! – прокричал в ответ Аграф, сложив руки рупором. – Капитан надеется, что к прибытию на Клинок ты хоть некоторых подлатаешь.
Пригибаясь, чтобы уберечься от выстрелов с обеих сторон, Кильон зашагал по трапу. У противоположного конца оболочки высадился бандит, и его тотчас атаковали защитники с саблями. Подлетел еще один и, скинув крылья, влился в кровавую схватку. Теперь Кильон понял, что́ Куртана называет ближним боем. Нож на нож, металл на металл, победа достанется не тому, кто лучше стреляет, а тому, кто безжалостнее бьет и рубит.
Кильон спустился под оболочку, затем по металлической лестнице; руки дрожали так сильно, что он едва держался за перила. Что-то изменилось, но Кильон не сразу понял, в чем дело. Некогда темный свод заполнился белым зимним светом. Оболочку буквально изрешетили, Кильону казалось, он снова под открытым небом. Один баллонет пробили, превратили в сдутый сморщенный мешок, второй – спешно латали авиаторы. Труп авиатора лежал на полу, по его сломанным конечностям Кильон решил, что бедняга сорвался с потолочной балки каркаса «Репейницы». Звуки битвы здесь практически не слышались – лишь топот тяжелой обуви по трапу да отдельные глухие залпы мини-пулеметов черепов. Кильон уже почти спустился, когда оболочку пробил снаряд. В баллонет он не попал, зато раскурочил лестницу прямо под ногами у Кильона. Он протиснулся мимо бреши, надеясь, что молния не ударит в то же место еще раз. Когда Кильон наконец спустился в гондолу, он дрожал еще сильнее.
Где его ждут, Кильон догадался сам. Тяжелораненых перенесли в лазарет, а те, кто мог передвигаться самостоятельно, собрались в рубке. Погибших он не увидел, чему очень удивился, пока не понял: Куртана без зазрения совести избавлялась от мертвого груза, если это могло продлить кораблю жизнь.
Нервы успокоила привычная подготовка к медицинским процедурам. Кильон осмотрел пострадавших, одного перевел из лазарета в рубку, другого – в лазарет, на освободившееся место, и приступил к работе. Многочисленные раны отличались разнообразием, но почти каждую нанесли снаряды мини-пулеметов, пробившие оболочку или хуже защищенную гондолу. Прямое попадание удалось пережить лишь одному бойцу, но ему придется ампутировать левую голень: ее не восстановят даже лучшие препараты Неоновых Вершин. Другие пострадали от обломков металлических и деревянных деталей и от осколков: получили глубокие порезы, разрывы, переломы простые и со смещением, потеряли много крови. При нормальных обстоятельствах такие раны не обеспокоили бы Кильона, но этих бойцов изнурила большая высота, остатки зонального недомогания и побочные эффекты антизональных, которые им следовало принимать. Часть самых эффективных препаратов из арсенала Кильона убила бы их на месте, поэтому он использовал лекарства послабее, опираясь на данные из записных книжек Гамбезона.
Во время работы окружающий мир, как обычно, уподобился крохотному раздражителю, мухе, жужжащей меж оконными стеклами. Кильон периодически слышал звуки битвы, ощущал, как резко, судорожно снижается «Репейница», осознавал, что сверху приносят новых раненых, но это не мешало помогать страждущим и облегчать смерть тем, кому уже не поможешь. Всех раненых не спасти, даже если у их ложа стоит ангел.
Только в короткий перерыв, пока одного пациента уносили со стола, а другого готовили к процедуре, Кильон улучил возможность спросить:
– Как дела у Калис и Нимчи? Они целы?
– Живы-здоровы, – ответил Аграф.
– А Мерока?
– В норме. Когда вытаскивали из турели, она вопила и царапалась; только после того, как отказали орудия, делать там стало нечего. Мы ее за гелиограф посадили.
– А Куртана?
– Она скорее умрет, чем примет помощь. Думаю, что должен заставить ее отдохнуть, я ведь тоже капитан, значит де-факто вправе это сделать. С другой стороны, не представляю, кто, кроме нее, сумеет посадить корабль.
– Вы.
– Я знаю свой потолок, доктор.
Кильон кивнул. Льстить Аграфу бессмысленно: оба же понимают, что как пилот Куртана лучше.
– Наша цель по-прежнему Клинок?
– Мы только что покончили с пятой волной и вот-вот пролетим зону. Черепа до сих пор обстреливают нас с земли, но чисто наугад, да и шаров у них больше нет. Насколько я разобрался, высоту мы не слишком потеряли. – Аграф замялся и с явным напряжением добавил: – Доктор, там, наверху, ты держался молодцом. Не ждал от тебя такого, мы все тебе благодарны.
– Вы не верили, что я умею не только спасать, но и убивать?
– Теперь мы знаем правду. Да и ты тоже. Иногда в критический момент мы сами себя удивляем.
– Похоже на то, – отозвался Кильон и отвернулся, не давая Аграфу развить тему.
Кильон снова погрузился в работу. Он очищал, перерезал, пилил и сшивал, делая максимум из того, что позволял скромный арсенал инструментов. Звуки битвы стихли, Кильон не помнил, когда именно слышал последний выстрел, последний крик или когда ему принесли последнего раненого. Временами снизу доносился рокот, словно раскаты далекого грома, но «Репейница» двигалась вперед как ни в чем не бывало. Пересечение зоны стоило ей дорого, лишив самой сущности, но битва стоила еще дороже в плане численности экипажа. Однако «Репейница» выдержала, а ветра несли ее к месту назначения.
Когда Кильон сделал все, что мог, он выбросил окровавленный фартук, вымыл руки и вернулся на мостик. По его подсчетам, он отсутствовал часа полтора, хотя такой отрезок времени казался на удивление коротким для произошедших событий.
Не успел Кильон сказать хоть слово или проявить свое присутствие, он увидел Клинок. Куртана широко раздвинула бронированные ставни, чтобы максимально увеличить передний обзор. Солнце уже садилось, его лучи окрасили город в оттенки чеканного золота. Огромный, головокружительно высокий, с невероятным человеческим потенциалом – у Кильона аж дух захватило. В таком ракурсе он Клинок еще не видел. В бытность ангелом он летал только на попутных воздушных потоках у Небесных Этажей, а сбежав из города с Мерокой, не позволял себе оглядываться, пока они не разбили лагерь, а к тому моменту Клинок оказался довольно далеко. Сейчас город заполнял полнеба, приближался с каждой секундой, и Кильон чувствовал, что никогда не покинет его снова.
– По-моему, Тальвар ждет нас на том выступе, – проговорила Куртана. – Да, Мерока?
– На том, что прямо по курсу, почти вровень с нами? Да, нам туда, – кивнула Мерока, лицо которой почернело в дыму турели. Только кожа вокруг глаз осталась чистой благодаря защитным очкам. – Привет, Мясник! Говорят, ты не скучал в операционной.
– Я сделал все, что мог.
– При тебе кто-то из раненых умер? – поинтересовалась Куртана таким тоном, что Кильон поморщился.
– Балласта пока нет, выбрасывать нечего. Придется вам подождать еще немного.
– Как только окажемся у основания Клинка, восходящие воздушные потоки должны нас поднять, – сказала Куртана и, взяв трубку переговорника, приказала: – Выбросить за борт все неживое. Даже в рабочем состоянии. Пулеметы, инструменты, часы, карты, альманахи – бросаем все, без оглядки на древность и ценность.
– Полагаете, этого хватит? – спросил Кильон, когда она повесила трубку на рычаг.
– Это наш единственный вариант. Если бы могла пересадить экипаж в оболочку и отрезать гондолу, я бы так и сделала. Черт, будь лишним грузом я, бросилась бы с корабля первой.
– Я вам верю.
Дышать стало легче – Кильон ощутил, как медленно разжимается кулак, стиснувший ему голову, когда «Репейница» проникла в зону. Куртана глянула на него, ожидая подтверждения того, что ей не почудилось и что он чувствует то же самое. Он кивнул:
– Мы задержались здесь дольше, чем я рассчитывал.
– Тальвар нам очень помог, – заявила Куртана. – Не предупреди он нас, перебирать сейчас черепам наши кости. Тебе нужно еще что-то сделать?
– Как доктор я подожду с вердиктом, пока мы не убедимся, что зона позади. Если условия за пределами зоны аналогичны прежним, экипаж адаптируется без дополнительных препаратов.
– Вот и славно. Тебе и с ранеными забот хватит… – Она замялась: Куртана-человек на миг заслонила Куртану-воительницу. – Я тут наговорила про погибших…
– Вы погорячились, понятное дело.
– Не так уж погорячилась, если честно. Однако не следовало говорить это тебе, за что прошу прощения. – Куртана наклонила голову, оценивая вектор приближения и градиент. – Газовщикам приготовиться к пятисекундному стравливанию из кормового баллонета, – отдала она приказ в трубку переговорника и повернулась к Кильону. – То слишком высоко летим, то слишком низко. Если на полном ходу не врежемся в выступ, дело сделано.
– До сих пор вы с управлением справлялись.
– Можно подумать, это зачтется, – криво ухмыльнулась Куртана.
– Что с другими кораблями?
– «Киноварь» упала со всем экипажем, «Хохлатка ольховая» летит за нами, но там еще черепов не добили. Остаток Роя дожидается за пределами зоны. Ее границу они пересекут, когда мы обезвредим врага. – Куртана потрясенно хихикнула. – Черт подери, в жизни не думала, что такое увижу! Клинок торчит из земли, как хрен Господень, а я надеюсь, что мы до него долетим. Еще недавно я за такие мысли голову в пропеллер засунула бы.
– У вас имелись на то веские причины. В любом случае это не тот Клинок, который вы ненавидели. Это нечто иное, совершенно иное.
– Нимча не ведала, что затевает.
– Думаю, ей ведомо куда больше, чем она признается. По крайней мере, нам, – заметил Кильон.
– Тебе стоит проведать ее и выяснить, чем она занята.
– Могу я еще чем-нибудь помочь «Репейнице»?
– Спаси хотя бы одного раненого и считай нас своими вечными должниками. На всякий случай уточняю: опасность еще не миновала.
– Да, я понял.
– Тальвар выходил на связь. Клиношники ждут наши корабли и задирают черепов на нижних уровнях, чтобы те на нас поменьше отвлекались. Но бандиты все равно будут мешать.
– Мы прорвемся.
Вдруг нос гондолы поднялся.
– А вот и восходящие потоки, – объявила Куртана. – Сейчас мы над…Что это за убогая местность внизу?
– Конеград. Он не так убог, как сверху кажется.
– Вообще-то, он еще ужаснее, – вставила Мерока.
– Сейчас начнется качка. Господствующие ветра схлестнутся с восходящими потоками и дадут нам интересную турбулентность. Корабль у нас большой, на ветру мячиком болтаться не должен, но будет.
– Что нам с этим делать?
– Истово молиться.
Кильон покинул мостик, не сомневаясь, что Куртана полностью контролирует ситуацию и справится. Невредимые, но явно испуганные пережитым Калис с Нимчей ждали на том же месте. Кильон сообщил, что Клинок рядом, и, не желая пугать сильнее, заверил, что в течение часа все прояснится. Восходящие потоки хлестали «Репейницу», швыряя то вверх, то вниз, тошнота от качки перекрывала остатки зонального недомогания. Мать и дочь неплохо приспособились к переходу и, вопреки страху и неудобствам, хотя бы не нуждались в кислородных масках.
– Ты, наверное, рад вернуться в город, – проговорила Калис. – Не чаял ведь увидеть его снова, да?
– Я покинул город, потому что меня собирались убить, – осторожно пояснил Кильон. – Те, кто охотился за мной, убили или санкционировали убийство очень близкого мне человека. Ничего не изменилось. Мои враги по-прежнему на Клинке. Возможно, я уже не так им интересен, но уповать на то, что они вдруг решили забыть о прошлом, точно нельзя.
– Они тебя убьют? – простодушно спросила Нимча.
– Надеюсь, они поймут и примут, что сейчас я не такой, как раньше. На большее рассчитывать не стоит, верно? – Кильон постарался улыбнуться ради девочки, но у него не получилось. – В любом случае я чувствую себя другим человеком. Когда уезжал, друзей у меня почти не было, а теперь кажется, что за мной целая армия.
Что-то со звоном ударилось о днище гондолы, и все трое вздрогнули. Казалось, выстрел грянул прямо у них под ногами, но Кильон знал, как хорошо металлические части каркаса проводят звук.
– Вполне ожидаемо, – проговорил он. – Черепа контролируют нижние ярусы города и не хотят, чтобы мы там высаживались. Но они нас не остановят.
Легко изображать уверенность, куда сложнее ее чувствовать. «Репейница» вплотную подобралась к цели, но окончательного успеха это не гарантировало. Так уж устроен мир: самоуверенных он наказывает с удовольствием.
– Пойду проведаю раненых, – сказал Кильон и неловко поднялся: восходящий поток снова накренил пол.
– Много погибших? – спросила Калис.
Он кивнул:
– «Репейнице» повезло. «Киноварь» упала, на «Хохлатке ольховой» пострадавших больше, чем у нас.
– Нимча несет смерть и удачу, – изрекла Калис. – Так всегда говорили про тектомантов.
– Те, кто так говорил, глупые невежды, – отозвался Кильон. – Нимча – просто девочка с необычными врожденными способностями.
Он навестил и наскоро осмотрел пациентов, поправил повязки и шины. Состояние пострадавших не изменилось. Каждый из них лежал на носилках, готовый к выносу из корабля. Кильон уже прикинул, кто выживет, кто нет, но самые оптимистичные прогнозы он связывал с отправкой раненых на Неоновые Вершины. Здесь, в лазарете, было слишком мало места и слишком много раненых. Сам воздух словно загустел от инфекции и гниения.
Когда Кильон вернулся на мостик, пули уже стучали о гондолу каждые несколько секунд. Обстреливали с выступа, который сейчас был ниже «Репейницы»: его контролировали черепа. Нужный ройщикам для посадки выступ теперь оказался совсем близко: на краю виднелись крошечные фигурки, за ними, ряд за рядом, – дома с темными окнами, которые, словно пытаясь отвоевать себе место, тянулись к строениям-небоскребам, поддерживающим верхний выступ. Виднелись дороги и мосты, по которым брели люди; трассовых машин, автобусов, поездов, лифтов и фуникулеров не наблюдалось. Тальвар упоминал о наличии электроэнергии, но ее, очевидно, было так мало, что бо́льшую часть Неоновых Вершин обесточили и довели до уровня Конеграда без коней.
– Сейчас до выступа меньше половины лиги, – объявила Куртана. – А мы теряем скорость. У города ветер слабеет. Надеюсь, он дотянет-таки нас до конца.
– А если нет? – спросил Кильон, потрясенный тем, что успех миссии зависит от полнейшей случайности.
– Да нужно только ближе подойти, потом абордируемся.
– На сколько близко?
– Лучше тебе не знать, доктор, а то нервы могут не выдержать.
– А нам это не нужно, – проговорил Кильон.
Он мысленно притягивал к себе город и блокировал в сознании пальбу. Чем ближе они подлетали к месту высадки, тем чаще звучали выстрелы. Наверняка черепа заняли самые высокие здания предыдущего уровня, то есть чем меньше оставалось лететь «Репейнице», тем проще им было стрелять. У ройщиков отказало все оружие, кроме самого примитивного, как же тут отбиться? Авиаторы стреляли из мушкетов и арбалетов с пилонов двигателя и трапов, но практически безуспешно. Пули черепов особого вреда не причиняли: большинство отскакивало от толстой брони гондолы или пробивало оболочку, не задевая баллонеты. Но потом полетели ракеты – они взмывали с крыш, волоча за собой змеящиеся хвосты пламени. Это были, скорее, петарды, превращенные в зажигательные снаряды, они в большинстве своем летели мимо корабля, даже теряющего высоту. Но по мере того, как «Репейница» приближалась к выступу, число промахов сокращалось.
– Твари! – выругалась сквозь зубы Куртана.
Кильон знал: огня авиаторы боятся, пожалуй, больше всего.
Аэродинамическое управление к этому времени отказало окончательно, ветер толкал «Репейницу» боком на выступ. Темные здания стояли плотной стеной и не давали разглядеть, куда Куртана намеревалась посадить корабль. Если, конечно, она позволяла себе забегать так далеко вперед. Улицы и площади были запружены людьми, завороженными зрелищем. Некоторые держали факелы, разбавляя сгущающиеся сумерки колышущимися островками тусклого света. Кильон удивился, что Тальвар позволяет собираться на месте предполагаемой высадки, но потом напомнил себе, что Клинком сейчас не управляет никто, даже Тальвар.
Раздался звон – не как от удара пули, а словно колокольный, – ракета чиркнула по обшивке гондолы. Попадание, наверное, было случайным, но не оставляло сомнений, что «Репейница» теперь досягаема для черепов. Кильон напрягся, чувствуя, что нормально дышать сейчас удается с трудом. По его подсчетам, менее четверти лиги отделало «Репейницу» от выступа. Видимо, это поняли и клиношники: они отступили с площади, которая лежала прямо перед авиаторами. С обеих сторон ее плотно окружали здания, втиснуть без повреждений между ними корабль казалось невозможным. Хотя сейчас это было уже не важно. Только бы «Репейница» дотянула до выступа, пусть даже покорежит свой некогда величавый корпус!
Еще одна ракета достигла цели, на этот раз удар получился еще мощнее.
– Неужели ничего нельзя сделать? – взмолился Кильон. – Разве нет никакой защиты?
– Вообще-то, есть. Суть ее в том, чтобы не попадать в пределы досягаемости ракет черепов. Нам обычно помогает.
– А если в оболочку попадут?
– Она загорится, – отрезала Куртана и повернулась к Поатралю. – Абордажники готовы?
– Все на местах, – доложил тот.
– Только бы не подкачали. У нас есть один-единственный шанс, пока восходящие потоки снова не потащили «Репейницу» за собой. Тогда без двигателей до Клинка нам не добраться. – Куртана потянулась к трубке переговорника и, прежде чем поднести ее ко рту, стерла с губ засохшую слюну. – У аппарата Куртана. Может, это последнее объявление, которое я делаю в ранге капитана «Репейницы», так что постараюсь не затягивать. К Клинку мы приближаемся стремительно, плавного снижения и мягкой посадки не обещаю. Добрые люди на выступе жаждут получить наш препарат, но раздавать его, как конфеты, нельзя. Лекарства должны пройти по распределительной сети Тальвара и попасть ко всем нуждающимся, а не к тем, кто ухватить изловчится. У нас на борту больные и раненые, которых необходимо выгрузить с корабля и пристроить в больницы. Потребуются дисциплина, тщательное планирование, а лучшая команда Роя должна работать как часы. «Репейница» дала нам повод для гордости, доставив нас в такую даль. Покажем ей, что она для нас значила! – Куртана повесила трубку.
– Если это не поможет, то нам не поможет никто и ничто, – заявил Кильон.
Мимо гондолы пронеслась ракета, из хвоста которой валило пламя. Кильон уже слышал рев ждущей на выступе толпы, треск ружейных выстрелов, палящих вниз, в черепов.
– Когда абордируемся, корабль больше не будет самым безопасным местом, – предупредила Куртана.
– В каком смысле?
– Ты уже достаточно нам помог и дальше рисковать не обязан.
– Я что, больше не ройский доктор?
– Формально от обязанностей тебя не освобождали.
– Тогда, если не возражаете, я продолжу их исполнять.
– Ничуть не возражаю, доктор Кильон. – Куртана одарила его усталой улыбкой.
– Когда клиношники выяснят, кто я такой, боюсь, они не раскроют мне объятия.
– Смирятся. В конце концов все смиряются. – Куртана глянула в боковой иллюминатор гондолы.
Выступ, еще недавно такой далекий, стремительно приближался, словно черная приливная волна с пеной в виде фигурок собравшихся. Сильный боковой порыв ветра в последний момент развернул корабль, и выступ появился в переднем иллюминаторе. Корабль Куртане не повиновался, но выпустить рычаги на пульте управления она не могла.
– Сто пядей, – чуть слышно объявила она. – Пятьдесят.
Казалось, «Репейницу» легонько сжимают в кулаке и не дают плыть вперед. Чтобы удержаться на ногах, Кильону пришлось схватиться за поручень.
– Бросить захваты! – Куртана словно не командовала, а молилась.
Кильон считал, что для успешного выброса захватов нужны меткость и удачно выбранный момент, с капитанского мостика такое не контролируют. Возможно, в последний раз Куртана целиком положилась на свою команду.
Захваты вылетели из пружинных пусковых установок и запели, рассекая воздух. Первый не долетел, металлические крюки соскользнули с черной поверхности выступа. Сматывать трос, целиться и бросать снова не позволяло время. Второй захват зацепился за ограду, и трос натянулся: абордажники заработали ручной лебедкой. Третий захват перелетел ограду и упал, видимо, в толпу.
– Просила ведь не занимать место нашей высадки! – горестно сказала Куртана, словно ничего иного не ждала. – Объясняла: если соберется большая толпа, получится черт знает что.
– Не прилети мы, через месяц эти люди и так погибли бы.
– Весьма прагматичное замечание, доктор. По-моему, ты провел с нами слишком много времени.
У «Репейницы» окончательно отказал передний ход, и на миг она неподвижно повисла в воздухе. До выступа – расстояние корпуса, смельчак-ройщик переберется, если клиношники схватят его за руки. Но вот ветер потащил корабль прочь от Клинка. Туго натянутые тросы стали не крепче проволоки. Под весом «Репейницы» ограда выгнулась вперед. Лебедки едва справлялись с нагрузкой: их скрип и стон слышались даже в гондоле. Раз – и захват сорвался с ограды, унося с собой тяжеленный груз. Корабль сильно дернулся, когда второй захват целиком принял его вес. На глазах у Кильона крюк скользнул по ограде, которая превратилась в волнистую линию. Кильон уже решил, что абордироваться не удастся, когда еще два захвата попали в цель и спасли «Репейницу». Тросы натянулись, корабль пополз к выступу, но невыносимо медленно: единственной движущей силой были мышцы авиаторов. Ветер беспощадно трепал корабль, но Кильон наконец поверил, что опасность миновала.
– У вас получилось, – сказал он Куртане, увидев, как выбрасывают еще два захвата. – Вы доставили нас на Клинок.
– Мы еще не сели, – раздраженно напомнила Куртана, словно Кильон нарушил священное табу воздухоплавания.
– Вас ведь это не радует? Не пострадай ваш корабль, чувства, наверное, были бы иные.
– Я беспокоюсь за «Репейницу», ты беспокоишься о больных и сыворотке-пятнадцать. Я хочу, чтобы ящики с препаратом приготовили к выгрузке через шестьдесят секунд. Миссия не завершена, пока мы не передали груз, ясно?
– Конечно.
Авиаторы покрепче, не занятые у лебедок, собирались в гондоле. Одни держали носилки, другие – огромные ящики, чтобы передать через подфюзеляжный люк, едва корабль сядет на Клинок. Кильон понял, что эти ящики – тот редкий груз, который не выбрасывали за борт, чтобы облегчить корабль. Он и сам взял один и отступил от подфюзеляжного люка, когда авиатор приоткрыл его, и в проеме показался прямоугольник далеких крыш. Черепа никуда не исчезли – они по-прежнему стреляли и запускали ракеты, но лишь при невероятном везении могли попасть в маленький люк под фюзеляжем. Тем не менее Кильон держался подальше от люка и молился, чтобы время шло быстрее. Крыши проползали мимо, но корабль тащили к выступу медленно, невыносимо медленно.
Потом черная стена выступа начала приближаться, корабль миновал изогнутую ограду, нижний люк гондолы едва не задел ее верх. Не важно, на какой высоте они летели, когда бросали крюки, – натянувшиеся тросы опустили гондолу почти вровень с площадью. «Репейница» проплывала над беснующимися людьми, которые тянули руки, пытаясь схватить все, что удастся. В оглушительных воплях слышалось не только ликование, но и что-то болезненно-отчаянное, способное при малейшей провокации превратить клиношников в безумную, неуправляемую толпу.
С гондол и пилонов, вдобавок к захватам, сбрасывали анкерные тросы. Корабль остановился так резко, что Кильон чуть не вылетел в отрытый люк. Наверное, тросы натянулись слишком туго или оболочка застряла меж окружающими зданиями – сейчас это значения не имело. Благодаря туго натянутым анкерным тросам и баллонетам, до сих пор державшим гондолу в воздухе, пока «Репейнице» опасность не угрожала.
Толпа расступалась перед шагающими к подфюзеляжному люку милиционерами в красных шляпах и с ружьями. Стражи порядка целились в небо, но были готовы остановить любого, кто окажется на пути. Следом, расчищая широкую полосу, ехал паровой грузовик с еще одним отрядом милиционеров на подножках. Милиция освободила место вокруг гондолы – оттеснила толпу, размахивая ружьями. Собравшиеся подчинились без долгих препираний – они даже сами отступали, подпуская грузовик к открытому люку.
Куртана покинула мостик. Она забрала из арсенала заряженный двуствольный пистолет и, оттянув его кремневый ударник, спустилась по трапу: в одной руке – пистолет, другая – на поручне. Куртана обратилась к милиционерам в красных шляпах, но перекричать толпу не смогла. Стиснув зубы, она прицелилась в небо так, чтобы не повредить оболочку, и выстрелила.
На площади воцарилась зловещая тишина.
– Я капитан Куртана. Где Тальвар?
– Тальвар не смог прийти, – ответил один из милиционеров.
– Мы договаривались о встрече.
– Состояние здоровья не позволило ему прийти. Он велел привести вас в купальню «Красный дракон».
– Неужели? Я должна довериться тем, кого знать не знаю?
– Меня зовут Каргас, – представился милиционер. – Этим на данный момент ограничимся. Препарат у вас?
– Часть на этом корабле, – ответила Куртана. – Пока вам хватит. У вас ведь уже есть план распределения?
– Тальвар все продумал, – заверил Каргас. – В каждом районе, в каждом округе есть глава. Между ними и распределим груз, в зависимости от того, сколько человек у них под началом. Постараемся никого не обделить.
– Не будет ни взвинчивания цен, ни продаж через черный рынок? – осведомилась Куртана.
– Я не стану обещать того, за что не ручаюсь. В городе анархия, твердого порядка нет. Могу только заверить, что, если передадите препарат, Тальвар и все мы постараемся распределить его среди нуждающихся.
– Ах, постараетесь? Выходит, я прилетела с другого конца света, а у вас даже четкого плана нет? Так, какие-то убогие задумки?!
– Мы стараемся, как можем.
– По-моему, стоит поверить ему на слово, – негромко предложил Кильон. – Стопроцентные гарантии исключены в принципе, а этот человек, по крайней мере, с нами честен. Рано или поздно нам придется кому-то довериться.
Куртану он явно не убедил.
– Лично мне определенные гарантии необходимы, – заявила она.
– Скажите, какие именно, – отозвался Каргас.
– У меня на корабле много раненых. Хочу, чтобы их переправили туда, где гарантированы покой и уход. У вас больницы еще работают?
– Больницы… Им сейчас не позавидуешь. В большинстве нет электричества, горячей воды и специалистов. Если честно, в купальне вашим людям будет не хуже. Там и уход есть, и чисто, и безопасно.
– Я там был, – понизив голос, признался Кильон. – За безопасность не поручусь, а за чистоту – вполне.
– Это все ваши грузовики или есть еще? – спросила у милиционеров Куртана.
– Еще два ждут неподалеку, готовые въехать сюда, как только этот загрузится, – ответил Каргас.
– В качестве жеста доброй воли отдам вам четыре ящика, но не больше, пока всех моих раненых вместе с доктором не посадят на первый грузовик.
– Нам нужны препараты.
– Вы получите их, едва я удостоверюсь, что мои люди в безопасности. Очень жаль, что кто-то из клиношников пострадал, когда мы абордировались, но, если мой экипаж хоть пальцем тронут, я перебью тару с остатками препарата, и глазом моргнуть не успеете.
– Ваши люди будут в безопасности. Только скорее передайте нам препарат.
Куртана повернулась к Кильону и распорядилась:
– Выгружайте раненых. Пусть кто-нибудь приведет Калис и Нимчу. Доктор, ты впрямь не прочь с ними поехать?
– Рано или поздно мне придется встретиться с Тальваром.
– Ну вот, нас уже двое! – заявила Мерока, протискиваясь к Кильону.
– Доберетесь до купальни – пришлите весточку, – попросила Куртана. – Я присоединюсь к вам, как только наведу порядок на корабле.
– Капитан на сто с лишним процентов, – проговорил Кильон, чуть заметно улыбаясь.
Он надеялся, что Куртана оценит его комплимент.
Несмотря на слаженную работу, спустить раненых в грузовик оказалось непросто. Старались и милиционеры, и Кильон, и дюжие авиаторы, но не потревожить пострадавших не вышло. Их хрипы и стоны говорили о том, как дорого «Репейница» заплатила за доставку груза. Кильон надеялся, что клиношники поймут: настрадались не они одни, хотя трудности ройщиков начались позднее.
Перед уходом с корабля Кильон натянул тяжелую куртку, постаравшись спрятать крылопочки. Он надел шляпу, авиаторские очки, сбежал по трапу и проверил раненых, удостоверившись, что при выгрузке ни один перелом не осложнился смещением. За Кильоном спустилась Мерока, следом Калис в авиаторской куртке и шапке, скрывающей татуировку. Кто теперь скажет, что Калис не ройщица? Мерока помогла ей спуститься, потом они вместе помогли Нимче. В последнюю очередь выгрузили четыре ящика с обещанным Куртаной препаратом. Каргас поднял крышку одного и осмотрел переложенные соломой бутыли сыворотки-15.
– Вообще-то, я не доктор… – Он покрутил одну бутыль в руках.
– Я доктор, а это тот самый препарат, – перебил Кильон. – Его нужно развести один к пяти и можно использовать как морфакс.
– Слышу клиношный выговор.
– Я с Неоновых Вершин, – пояснил Кильон. – Надеюсь, этого достаточно, чтобы заручиться вашим доверием?
– Зависит от того, как ты оказался в Рое.
– Полагаю, так же, как вы стали работать с Тальваром, – по стечению обстоятельств.
– Кто та женщина с ребенком?
– Мои друзья и пациентки, – ответил Кильон, а Калис с интересом взглянула на Каргаса. – Теперь, может, поедем, куда вы там хотели? В купальню?
По сигналу Каргаса водитель завел шипящий грузовик и повел его прочь с людной площади. Кильон оглянулся на гондолу, на миг перехватил взгляд Куртаны, и они поняли друг друга без слов. Они могли больше не встретиться с учетом происходящего на Клинке: твердый порядок здесь отсутствовал. Претензий друг к другу у них не осталось. Кильон помог ройщикам, Куртана выполнила свою часть соглашения, доставив Кильона и его спутниц на Клинок. Если они сейчас расстанутся, то как равные, связанные узами дружбы и пережитым вместе, а не долгом или обязанностью. Кильон надеялся, что они еще встретятся, но понимал: рассчитывать на это не стоит.
Пока грузовик пробирался сквозь толпу, милиционерам Тальвара приходилось отбиваться от пытавшихся заскочить в кузов за препаратом – молотить прикладами, стрелять над самыми головами. Раз за рукав схватили и Кильона, силясь вытащить его в море беснующихся. Каргас удержал Кильона от падения и наверняка спас ему жизнь.
– Люди у нас неплохие, – заверил он, оттаскивая Кильона подальше от бортика. – Просто они прошли через ад.
– Окажись я в шторм на Клинке, сегодня наверняка был бы с ними.
– При условии, что дотянул бы, – хмыкнул Каргас. – А это было нелегко. Все мы потеряли друзей, тех, кто изначально не мог похвастаться высокой зональной выносливостью. Им особенно досталось.
– Сейчас ситуация исправится, – обнадежил его Кильон.
– Исправится временно. Пойми меня правильно: мы благодарны за любую помощь. Но лекарства вечно не действуют, в итоге мы придем к тому, с чего начали. Сперва мы надеялись, что зоны восстановятся, вернутся к изначальному состоянию. Но сейчас в это верится с трудом. Похоже, надо привыкать.
– Мы постараемся помочь, – пообещал Кильон, отводя взгляд от Нимчи.
Грузовик Каргаса ехал к краю площади, прочь от выступа, к которому приближались два других грузовика, чтобы забрать остатки препарата. Кильон оглянулся и увидел, как один припарковался под гондолой, как ящики выгружаются по слаженной цепи рук от авиатора к авиатору. Лишь сейчас он понял, что стало с «Репейницей», сколь опасна, сколь чревата необратимыми последствиями высадка на Клинок. Оболочка застряла меж зданиями, бронированный материал треснул по бокам, обнажив нелепые тайны корабельной анатомии: кольца жесткости, боковые рейки-лонжероны, похожие на ребра, мягкие, уязвимые баллонеты, развешанные по истерзанному кораблю, словно гирлянды черных легких, частью надутых, частью бесполезных и обвисших. Пилоны выгнулись и торчали перпендикулярно гондоле. Хвостовое оперение, выпуклые профили на киле, до сих пор стояли прямо.
Внезапно он ахнул.
Хвостовое оперение горело!
Кильон понял это одновременно с толпой. Он не думал, что беснующийся народ может шуметь еще сильнее, пока не услышал вопль ужаса. Люди отпрянули от корабля, а горящие клочья оболочки уже летели на них дождем. Пламя безжалостно пожирало хвост «Репейницы». Сначала клиношникам было куда отступать, но вскоре они начали спотыкаться, падать, налетать друг на друга – на площади образовалась безумная куча-мала. К тому моменту о пожаре наверняка узнали и авиаторы в гондоле. На глазах у Кильона они через боковые двери выбирались на балконы. Быстро, но без паники ройщики доставали трапы и веревки, спускались по ним либо рисковали и прыгали. Огонь уже сожрал хвостовое оперение, оставив лишь пламенеющий на фоне темного неба остов. Балки и опоры венчал мерцающий сине-оранжевый нимб. Пламя двигалось дальше и уже лизало оболочку за хвостом гондолы. Ящики до сих пор выгружали из подфюзеляжного люка, но теперь гораздо быстрее – их практически бросали от авиатора к авиатору, хотя все действовали по-прежнему слаженно и дисциплинированно. Один грузовик уже заполнили, другой готовился занять его место. Хвостовая часть «Репейницы» начала провисать, металл терял жесткость. В люке появилась Куртана, она передавала ящик стоящему ниже авиатору. «Выбирайся! – чуть слышно прошептал Кильон. – За это умирать не стоит». Да, ценен каждый ящик, но парой больше, парой меньше – ощутимой разницы клиношники не почувствуют.
Очевидно, Куртана считала иначе. Ящики с препаратами теперь сбрасывались вниз один за другим, но капитан явно собиралась довести работу до конца. Забот у Кильона хватало – и раненые, и Калис с Нимчей, но ему хотелось вернуться в гондолу к Куртане и помочь ей с выгрузкой ящиков.
Вопли толпы заглушил другой, совершенно нечеловеческий звук – рев, стон корежащегося металла. Задняя часть корабля отвалилась полностью. На глазах у Кильона лонжероны один за другим гнулись и отламывались. И медленно, как во сне, падали, исчезая в пустоте за краем выступа. Горящие лонжероны рухнут на черепов? Сначала Кильон надеялся, что так и выйдет, потом представил, как бандиты корчатся в огне и понял: есть такое, чего не пожелаешь и врагу.
Из-за неожиданного дисбаланса уцелевшая часть корабля наклонилась вперед, приблизив гондолу к земле. Но оболочку по-прежнему удерживали на месте здания – по крайней мере, пока ее остатки не уничтожило пламя. Изменившийся ракурс обзора скрыл от Кильона подфюзеляжный люк: его заслонила толпа. Но пламя уже охватило бо́льшую часть оболочки и лизало броню гондолы.
– Выбирайся! – снова шепнул Кильон.
Тут грузовик свернул в проулок меж зданиями, и горящий корабль скрылся из вида окончательно.

Глава 25

Наступала ночь, город погружался в темноту, лишь тусклый свет редких огней напоминал о цивилизации, некогда существовавшей на Клинке. Грузовик ехал по территории, считавшейся Пароградом, до того как шторм стер привычные границы зон. Мерока одолжила или отняла винтовку у милиционера и теперь целилась в каждую тень, попадающуюся по дороге. После заката большинство граждан сидели дома, оставив улицы бандам мародеров, численностью сильно превышавшим милицейские отряды. Следы пожара виднелись на каждом доме, повсюду на улицах валялись обломки паровых машин и карет. Конские трупы под зловонными покрывалами гнили на земле, прямо там, где лошади пали. Нечистотами воняло так сильно и мерзко, что Кильона замутило. Он подумал, что никогда не привыкнет к такому запаху: разве это нормальные условия для жизни?
Насколько мог судить Кильон, такая ситуация наблюдалась на большей части Клинка. Лишь в считаных анклавах сохранилось электричество, а мест, где теоретически могли работать технологии Небесных Этажей, осталось еще меньше. Электричество – энергия, которую нужно вырабатывать, а для этого требуется квалифицированная рабочая сила. Из-за господствующей на Клинке полуанархии – за исключением зон, уже погрязших в безвластии, и районов боевых действий, которым грозило вторжение черепов, – не представлялось возможным организовать людей и заставить их выполнять прежние обязанности. При массовом распространении сыворотки-15, если клиношникам не придется страдать от изнурительных последствий зонального недомогания, ситуация могла измениться в лучшую сторону. Пока в Парограде существовали только отдельные места, где восстановили электроснабжение и создали элементарные удобства. Одним из таких мест была купальня «Красный дракон», вне сомнений, благодаря тому, что сама обеспечивала себя паром. Купальня осталась единственным освещенным зданием на улице, других изменений Кильон не заметил. Грузовик привез их к главному входу, у которого и сейчас толпились местные жители, словно привлеченные светом мотыльки. Бледно-зеленый фасад до сих пор украшала гирлянда разноцветных фонариков. Дохлых коней вокруг хватало, значит и в сале недостатка не было.
Каргас и другие милиционеры окружили вход кордоном, чтобы спокойно занести внутрь раненых и ящики с лекарствами, а Калис и Нимча вошли без проблем. До того как выбраться из грузовика, Кильон поправил куртку: полумрак под гондолой позволял оставаться незаметным, но сейчас крылопочки явно выпирали из-под ткани. Пока он шел по портику «Красного дракона», кто-то даже схватил его за спину, но за дерзость тотчас получил прикладом по лицу – вероятно, от Мероки. Кильон очень надеялся, что злоумышленника интересовала куртка, а не скрытое под ней.
Вскоре они попали в специфически пахнущее, душное чрево купальни. Прежде оно угнетало Кильона, сейчас же он радовался всему, что разгоняло городскую вонь. В купальне стало темнее, чем он помнил, но она явно работала и клиентов не растеряла. Каргас подвел их к кабинету мадам Бистури в конце длинного коридора, который упирался в дверь подвала. Навстречу им попалась девушка – восковая фигурка, посмотревшая на них с профессиональным безразличием: они ведь прибыли по делу, а не развлекаться. Когда они вошли в кабинет, мадам Бистури оторвалась от диграфического гроссбуха.
– Рада, что вы вернулись, доктор! – проговорила она, скрывая удивление, словно он отлучался на минуту. Кильона она узнала мгновенно. – И ты, Мерока. Как… неожиданно.
– Нам здесь очень понравилось, вот мы и вернулись, – заявила Мерока.
– Благодарю, – вежливо отозвалась мадам Бистури. – Как видите, купальня выжила. Мы перенесли больше перемен, чем любое другое заведение на Клинке, и не сомневаюсь, что перенесем еще немало. Не стоит недооценивать недавние события: мы стали свидетелями одного из самых тревожных эпизодов в истории купальни. Однако мы его пережили, а теперь, когда прилетели вы, у нас появилась надежда.
– Что бы вы делали, если бы мы не прилетели? – полюбопытствовал Кильон.
Мадам Бистури равнодушно пожала плечами и что-то исправила в расчетах.
– То, что делали всегда. Приспосабливались бы.
– Часть препаратов мог уничтожить пожар. Сколько еще кораблей прорвутся через заслоны черепов, мы не знаем.
Новость не слишком заинтересовала мадам Бистури: возможно, ей уже сообщили о пожаре.
– Вы ведь пришли к мистеру Тальвару, – проговорила она, окунув перо в чернильницу. – Это вполне ожидаемо. Он был нам очень полезен, отрицать бессмысленно.
– Без кочегара в котельной никак, – подхватил Кильон.
– Я не это имела в виду. Деловые связи мистера Тальвара… – Мадам Бистури взглянула на Каргаса, наверное гадая, как лучше выразиться. – Скажем так: они оказались полезными для обеспечения безопасности купальни… в трудный период. Я всегда знала, что он влиятельный человек, но даже не представляла насколько. Он как цветок, который расцвел в темноте.
– Полагаю, он там же, где мы с ним встречались в прошлый раз?
– Нет, мистер Тальвар, что называется, поднялся, соответственно своему возросшему влиянию. Каргас вас проводит. Не пугайтесь тому, что стало с Тальваром.
– Мы и так знаем, что с ним стало, – сказала Мерока.
– Я имела в виду – с тех пор. Есть определенные перемены, и кое-кого они… шокируют. – Мадам Бистури снова бросила взгляд на Каргаса. – Понимаете, мистер Тальвар не любит, когда люди смотрят на него и обсуждают его внешность. Сейчас ему лучше, он не заперт в маленькой котельной.
– Меня в этой жизни уже ничего не шокирует, уверяю вас, – проговорил Кильон.
– Глядя на вас, почему-то думаю, что вы не преувеличиваете. Солоно там пришлось, да?
– Непросто.
Мадам Бистури вытащила ручку из чернильницы и посмотрела на Калис, потом на Нимчу, словно только что их заметила.
– По-моему, мы не знакомы.
– Калис и ее дочь Нимча – наши друзья, – пояснил Кильон.
– Не с Клинка ведь?
Кильон кивнул, понимая, что ложью здесь ничего не добьешься.
– Мы вместе странствовали, потом оказались гостями Роя. Обо всех нас отлично заботились.
– Впервые на Клинке? – спросила мадам Бистури, обращаясь не к Калис, а к Нимче.
– Да, – ответила та.
– Он, наверное, кажется тебе очень странным?
Девочка немного подумала и сказала:
– Нет.
– Однако ты же раньше ничего подобного не видела?
– Видела во сне, – возразила Нимча. – Но во сне у меня город был лучше. Во сне у меня он работал.
– Он и сейчас работает. В определенной степени.
– Нет, не работает. Город сломан. Он сломан давным-давно. Сейчас он хочет починиться.
– Пролетело несколько дней, а девочка говорит «давным-давно», – заметила мадам Бистури, неуверенно улыбнувшись.
– Я имела в виду – тысячи лет, – возразила Нимча.
– Какая необычная девочка! – Мадам Бистури испытующе глянула на Кильона – правда, мол? – В ней какая-то особая сила. Смотрит на меня, как на стеклянную. В жизни не чувствовала себя такой уязвимой.
– Нимча многое вынесла, – пояснил Кильон. – Отсюда и сила.
– Вы тоже многое вынесли. Похудели, побледнели, осунулись. Стали похожи на свою тень.
– На моем попечении больные и раненые. Меня заверили, что здесь о них позаботятся, – сказал Кильон.
– Разумеется. Все для наших великодушных благодетелей! Я велю девушкам освободить второй этаж, сейчас мы можем им пожертвовать. Ваши подопечные нуждаются в каком-то особенном уходе?
– Чуть позже я их осмотрю, пока особых проблем быть не должно. Лежачие наверняка обрадуются еде и питью, воде и мылу.
– Лично прослежу, чтобы их всем обеспечили. Пока же вы наверняка хотите поговорить с Тальваром?
– Вы позволите? – спросил Кильон.
На миг мадам Бистури смутилась.
– Раз вы с мистером Каргасом, моего разрешения не требуется.
– Я провожу их, – пообещал Каргас. – Мои люди занесут на второй этаж препараты и раненых авиаторов.
– Отлично. – Мадам Бистури перегнулась через стол и пожала Кильону руку. – Рада, что вы вернулись, доктор. Удивлена, но рада. Знала, что вы не бросите город. Мы ведь все его дети, правда? Где бы ни была наша родина.
– Где бы ни была наша родина, – повторил Кильон, ожидая, когда мадам Бистури выпустит его руку.
– Мать с дочерью останутся со мной, если у них нет дела к мистеру Тальвару.
– У нас есть дело, – решительно заявила Калис.
Кильона со спутницами повели в другую часть купальни, на одном этаже с кабинетом мадам Бистури, но в нескольких извилистых, без единого окна, коридорах от него. Для Кильона обшитые деревом стены не отличались друг от друга, и, когда их привели к тяжелым двойным дверям, он окончательно потерял ориентацию. Из-за дверей доносилась музыка – повторяющиеся аккорды простой мелодии, которую выводили духовые. Каргас постучал, и секунду спустя дверь приоткрылась. Милиционер переговорил с кем-то внутри, музыка полилась сквозь щелку и стала громче. Пара купальне хватало, но через щелку его валило столько, что Кильон изумился.
– Сейчас он нас примет, – сообщил Каргас.
Двери распахнулись. Располагалась за ними наверняка самая большая комната купальни, хотя ее истинный размер скрывал пар, клубящийся до невидимого потолка. «Не только пар», – поправил себя Кильон. В помещении ощутимо пахло древесным дымом, хотя ароматы, витавшие в воздухе, заглушали его.
– Заходите! – прогудел голос, перекрывая музыку. – Не стесняйтесь.
Они переступили порог. Тальвар ждал их – окутанной туманом статуей он возвышался в центре комнаты. Кильон вытер пот рукавом куртки. Насколько он разобрал, Тальвар не слишком изменился. Он был все тем же паровым киборгом с массивным низом, где бо́льшая часть туловища окружена системой жизнеобеспечения, как у человека в костюме чайника. Правый глаз до сих пор отсутствовал, глазницу скрывала повязка из чугуна, кожи и дерева. На черепе по-прежнему красовались пластины, а за механической левой рукой все так же тянулся секционный кабель. Кильону показалось, что теперь Тальвар стоит и что сил у него прибавилось. Других внешних изменений не просматривалось.
– Доктор Кильон! Если честно, в гости я ждал не тебя. И не Мероку. Воистину жизнь не устает нас удивлять.
– Рад вас видеть, – отозвался Кильон.
– Ты, конечно, врешь, – загудел Тальвар, перекрывая музыку. – Никто не рад меня видеть. Просто то, что я выжил, полезно и выгодно – это ты имеешь в виду. Тем паче в нашем Богом забытом городе я сохранил обширные связи, и они существенно облегчат распространение препарата.
– Разве это не одно и то же?
– Такое не исключено, – признал Тальвар. – Не думай, что я не благодарен тебе за помощь. Мы не чаяли увидеть Рой, не говоря уже о том, что приведешь его ты. Обсудим это позже, тебе наверняка есть что рассказать нам. Пока решим, что ты, если можно так выразиться, был весьма убедителен.
– Рано или поздно ройщики прилетели бы на помощь Клинку, – заверил Кильон. – Они такие же люди, как мы, не лучше и не хуже, просто долго не могли освободиться от гнета прошлого.
– Ты говоришь о ройщиках так, словно тут их нет.
– Их и нет, строго говоря. – Кильон показал на своих спутниц. – Мероку вы знаете. Калис и Нимча – гостьи Роя, так же как и я. Обращались с нами хорошо, мы практически стали гражданами Роя. Но и Калис с Нимчей, и я родились не в Рое.
– Они как-то связаны с распространением препарата?
– Не совсем, – ответил Кильон. – Мы поговорим о них чуть позже.
Он посмотрел через плечо Тальвару, туда, где играла музыка. Там стояло нечто громоздкое, периодически скрываемое клубами пара.
– Вижу, вы изменили свое медицинское оснащение. – Кильон протер запотевшие очки.
– Ты заметил.
– И слепой заметит, – проговорила Мерока.
Тальвар с трудом сделал шаг, металлическая пуповина натянулась. Массивная каллиопа приблизилась к гостям, скрипя металлическими колесами.
– Незадолго до шторма старый бойлер забарахлил – и меня срочно отключили. Я не стал ждать ремонта бойлера – честно говоря, я его не пережил бы, – а велел подвезти к черному ходу купальни эту клятую каллиопу. Последовали переговоры с владелицей купальни, которые получились фактически односторонними. Меня подсоединили к каллиопе, и таким образом я перешел на мобильное пароснабжение. Это огромный плюс, ведь я больше не заперт в подвале. Есть и минус – мы не успели снять музыкальный аппарат. Меня заверили, что впоследствии громкость музыки можно будет уменьшить, но, к моей досаде, пока не получилось. Разумеется, каллиопу нужно подтапливать, а раз есть давление пара – играет музыка. К счастью, репертуар периодически меняется, то есть за день я слышу двенадцать различных мелодий. За такие милости нужно быть благодарным. Жаль только, джентльмен, набивший мелодии на перфокарты, не догадался задать хоть одну беззвучную.
– Но ведь со временем это можно исправить? – спросил Кильон.
– Разумеется, при условии, что я позволю кому-то копаться в недрах механизма, который поддерживает мою жизнь. А такого желания у меня нет. Как нет и желания рисковать, отсоединившись от каллиопы и подключившись к старому бойлеру, пока разбираются с музыкальным аппаратом. Я чудом уцелел в первый раз, едва не погиб во второй и невысоко оцениваю свои шансы выжить в третий. Каллиопу я терплю. Если честно, даже больше чем терплю. Сейчас о ней знают даже мои враги. Она знаменитой становится. Говорят, взрослые люди превращаются в слюнявых идиотов, если рядом играет музыка. Думаю, скоро кое-кого пришлют ко мне в гости.
– Для такого сплетен маловато, – заметила Мерока.
– Понадобилась твердость, не отрицаю. Город катился к черту. Или ангелы, или черепа – уж кто-то бы нас точно захватил. Кому-то следовало принять вызов и создать внутреннюю организацию. Подумать не мог, что этим кем-то окажусь я. С удовольствием сидел бы тихо и ждал, когда явится спаситель. Никто не являлся, и я решил: действовать – мой моральный долг. Как говорится, время рождает героев.
– Что случилось с Фреем? – спросила Мерока.
– Фрей умер. В первый же день шторма. Извини, что сообщаю таким образом, но рано или поздно вы узнали бы. Нам тут солоно пришлось, ясно? Сами знаете, как он себя чувствовал еще до шторма. Он точно был не из самых стойких.
– Как это случилось? – с поразительным спокойствием поинтересовалась Мерока.
– Фрей просто умер. Внезапно, как все говорят. Диагноз – ОАН. Спроси доктора, он расскажет, что это и как происходит.
– Острая адаптивная недостаточность, – расшифровал Кильон. – Вполне логично, Мерока. Нервная система у Фрея и прежде никуда не годилась. В какой-то мере это счастливое избавление. Куда лучше так, чем медленно угасать от голода или потому, что выпил зараженную воду.
– Насколько я знаю, при ОАН безболезненной смерти не бывает.
– Зато все происходит быстро, – отметил Кильон, – по сравнению с другими вариантами.
– Не стану отрицать: Фрей был для нас на вес золота, – продолжал Тальвар. – Я могу лишь представлять, как рассуждал бы сейчас Фрей, и поступать так, как поступал бы он. И понимаю, что с работой пока справляюсь неважно, но это лучше, чем ничего.
– По крайней мере, вы создали условия для распространения препарата нуждающимся, – напомнил Кильон.
– Да, условия я создал. А вы сделали свое дело, доставив препарат сюда. – Лицо Тальвара исказила тревога. – Лекарства ведь не пострадали?
– Не пострадало то, что мы сумели погрузить на «Репейницу» и выгрузить, когда она загорелась. Об остальных ящиках ничего сказать не могу, о том, как обстоят дела на других кораблях Роя, – тоже, – ответил Кильон.
– Если спрос зашкаливает, любая малость лучше, чем ничего. Ты молодец! Велю наградить тебя за труды.
– Старался я не ради награды, уверяю вас. – Кильон сделал паузу. – А пожар вас не интересует?
– Меня уже проинформировали. Печальное событие, да? Хотя что сейчас не печально? – Тальвар криво улыбнулся и продолжил: – Вернемся к твоим друзьям. Имена их ты называл, но, честно говоря, они вылетели у меня из головы.
– Меня зовут Калис, – представилась женщина. – Это моя дочь Нимча.
– А я уж думал, ты немая, – заявил Тальвар. – В любом случае добро пожаловать. О вас обеих позаботятся. Роскошный прием, какой вам прежде оказывали в Рое, не обещаю, а вот тепло, еду и безопасность гарантирую.
– Мы не нуждаемся в благотворительности, – проговорила Калис.
Она стояла рядом с дочерью, положив ей руку на плечо.
– Калис с Нимчей жили за территорией Клинка, среди бесправия похлеще здешнего, – пояснил Кильон. – Из этого не следует, что они не нуждаются в хорошем уходе. Впрочем, я привел их сюда по другой причине.
– Неужели?
Кильон посмотрел на помощника Тальвара:
– Нам нужно обсудить весьма деликатный вопрос.
– Мистер Каргас, вы не оставите нас ненадолго?
По вполне понятным причинам Каргас воспротивился.
– Их даже не обыскали.
– Гостьям я доверяю, равно как доктору и Мероке. Органщика тоже отпустите. На несколько минут давления пара хватит.
– Хорошо, – отозвался Каргас, не скрывая недовольства.
Двери закрылись, и посетители остались наедине с Тальваром и каллиопой, выводящей очередную заезженную мелодию.
– Выкладывай, доктор. – Тальвар кивнул Кильону. – Что за новость ты хотел доверить только мне?
– Я здесь, чтобы спасти ваш город, – заявила Нимча.
– Да ну? Правда? – Слова девочки развеселили и слегка обескуражили Тальвара.
– Она тектомант, – сказал Кильон.
– Есть мнение, что тектомантов не существует. – Тальвар снова улыбнулся, но уже натянуто, словно Кильон его разочаровал.
– Они существуют, – заверил Кильон. – Но не такие, как… как представлялось нам. Многое мы до сих пор не понимаем и, возможно, не поймем никогда. Я знаю одно: нечто в крови матери девочки, определенная совокупность наследственных факторов, по-особому проявилась в Нимче. У девочки отметина. Нимча, покажи ее! Тальвар тебя не обидит.
Срезанные Спатой волосы Нимчи еще не отрасли, и она показала отметину Тальвару. Заскрипели колеса каллиопы: киборг шагнул к девочке.
– Это лишь красное пятно на голове, – сказал он.
Кильон кивнул:
– Да, но пятно правильной формы, отмечающее девочку как обладательницу способности изменить мир. Это символ, а не изъян.
– А в чем заключается эта способность изменить мир?
– Нимча может двигать зоны. Они подчиняются ее воле. – Кильон замялся, понимая, что нельзя упоминать причастность Нимчи к шторму, который едва не погубил Клинок. – Я сам это видел. Пока девочка контролирует эту способность не в полной мере, но с каждым днем все увереннее. Это не волшебство, Тальвар. Это технология, суть которой нам недоступна.
– Технология… – скривился Тальвар, словно в этом слове было нечто отталкивающее.
– Я не знаю, как она действует и почему. Зато знаю другое: Клинок не то, что мы думали. Он не уникален. Посреди Напасти мы видели другой Клинок, разбитый и безжизненный, совершенно не похожий на наш город. Но структура основы отметает сомнения. Колонны эти ставили с определенной целью, а не просто чтобы мы поселились. Тектоманты, люди вроде Нимчи, играли в том процессе важную роль.
– По-моему, все это сплошные догадки.
– На боковой поверхности колонны мы с Рикассо, лидером Роя, увидели тот же символ, ту же звезду с точками на концах лучей. Наверное, звезда была там тысячи лет, но ни один человек ее не увидел. Живи люди на той колонне, они замаскировали бы ее или свели тысячи лет назад. По той же причине сведений о тектомантах у нас нет, только в мифах. Если бы мы их помнили, жили бы иначе. Может, если бы мы так долго не преследовали подобных Нимче, не относились бы к ним как к ведьмам и сумасшедшим, – то чего-то добились бы.
– Доктор, кое-кто скажет, что наш мир и так хорош.
– Хорош для некоторых, – уточнил Кильон. – Но я повидал жизнь вне Клинка, а теперь ее попробовали и клиношники. Ситуацию можно улучшить, Нимча в силах восстановить прежнее положение вещей.
– В силах сделать так, как было до шторма? – уточнил Тальвар.
– Я оптимист, Нимча тоже. Город звал ее, говорил с ней на телепатическом уровне. Девочка неразрывно связана с Клинком неким коммуникационным каналом, пронизывающим границы зон, словно их не существует. – Кильон беспомощно пожал плечами. – Не стану утверждать, что понял глубинную суть этой связи. Я лишь принимаю ее существование как данность.
– Чего же хочет город?
– Клинок, чем бы он ни являлся на деле, желает оказаться во власти Нимчи. Ее способности действуют и на расстоянии, но для максимальной эффективности Нимче нужно вплотную подобраться к Метке, к Оку Бога.
– Она почти у цели, – отметил Тальвар.
– Город так не считает. Ему нужно, чтобы она еще приблизилась. Вряд ли он стремится навредить ей, но, когда Нимча отдаляется, возникает глубокий внутренний конфликт, от которого девочка заболевает. Ради ее блага хочу, чтобы конфликт разрешился. Если параллельно выиграет Клинок, тем лучше для него.
– Все это в голове не укладывается, доктор.
– Я с радостью принял бы другое объяснение, если бы оно существовало. Как уже говорил, я видел, на что способна Нимча. В колдовство я внезапно не уверовал.
– Мерока, скажи… Все это правда?
– Правда, хоть и звучит как несусветная чушь. Мясник не врет.
– Предположим на секунду, что все это святая истина. – Тальвар упреждающе поднял палец. – Что конкретно ты предлагаешь делать дальше?
– Спуститься в туннели. Мерока знает дорогу. – Кильон посмотрел на спутницу, приглашая взять инициативу в свои руки.
– Туннели уходят на приличную глубину, – начала та. – Прогулка получится долгая, но мы справимся. У входа в прачечную самообслуживания есть ствол, по нему и спустимся почти до самого конца.
– К Метке? – уточнил Тальвар.
– Максимально близко к ней, – ответила Мерока.
– Это единственный вариант, Тальвар, – проговорил Кильон. – Нимча должна спуститься в туннели. В нынешней ситуации организовать такое под силу только вам.
– Вы же представления не имеете, что случится, когда отведете девочку в туннели!
Кильон поочередно оглядел Калис и Нимчу: пустых утешений не заслуживала ни та ни другая.
– Верно, не имею. Но если девочка так важна Клинку, напрашивается вывод, что он ее не обидит.
– А когда девочка сделает, что должна?
– Тектомантом Нимча останется. – Кильону вспомнилась беседа с Рикассо на шаре-наблюдателе. – Думаю, некогда они управляли миром, а Клинок в любой ипостаси для них был лишь подконтрольным объектом. Город это помнит. Клинок хочет сильной руки, он нуждается в человеческом разуме, который поможет ему. Способности Нимчи не потеряют ценность, даже когда зоны восстановятся в прежних границах.
– Это надо сделать, – заявила Калис.
– Хочешь такого испытания для своей дочери? – изумился Тальвар.
– Нимча желает этого не меньше, чем город, – ответила Калис. – Еще я видела, какие муки причиняет ей Клинок, когда она не отвечает на его зов. У меня сомнений нет.
– Это не сиюминутный порыв, – поддержал ее Кильон. – На обратном пути к Клинку мы успели все обдумать. Решение принято, осталось лишь спуститься в туннели.
– Легкой прогулки не ждите, – предупредил Тальвар.
– Я вообще гулять не люблю, – отозвалась Мерока.
– Ангелы захватили Схемоград и вторгаются на территорию Неоновых Вершин. Мои люди сдерживают их, как могут, но вход в туннели, которым пользовался Фрей, аккурат на поле боя.
– Лучше использовать вход у прачечной, – сказала Мерока.
– Боюсь, не лучше. Не скажу, что шансов нет, просто без боя в «Розовый павлин» вы не попадете.
– Бой нас не пугает, – заверил Кильон.
– Не сомневаюсь. Однако подготовиться нужно. Когда вы намерены выступать?
Кильон посмотрел на Мероку:
– Как насчет прямо сейчас?
– Ты в зеркало-то поглядывай, – посоветовал Тальвар. – Привидение и то краше. Кстати, вам всем не помешает выспаться, вымыться и поесть. Сегодня никто никуда не пойдет, ясно? Мне понадобится безопасный маршрут к одному из входов, значит, нужно усилить милицию. Сейчас они рядом с новой границей зоны, то есть людей я должен постоянно менять, чтобы не слишком страдали от зонального недомогания. Но раз вы привезли новые препараты, я поставлю на границу больше людей.
– Вообще-то, мы везли препарат скорее гражданам, чем милиции, – заметил Кильон.
– Дело твое. Если вам очень нужно к туннелям, придется сделать нелегкий выбор относительно своего груза. Не спеши, утро вечера мудренее.
– Если милиция получит препарат, мы сможем отправиться завтра? – уточнил Кильон.
– Зависит от вестей с фронта. Если девочка – как ее, Нимча, да? – так дорога́ городу, как утверждаешь ты, я не отправлю ее в опасную зону, пока не получу железные гарантии того, что жизни граждан там ничего не угрожает. – Тальвар остановился. – Я сделаю все, что смогу, ясно? Однако сегодня вы останетесь здесь. А сейчас позовите сюда Каргаса и кочегара.
– Наш разговор должен остаться между нами, – предупредил Кильон. – О предрассудках, окружающих тектомантов, вам известно. Нельзя, чтобы секрет Нимчи раскрылся.
– За пределы этой комнаты ничего не просочится. Каргасу мы расскажем, что идем в туннели, а вот зачем, ему знать необязательно. Сколько ройщиков посвящено в эту тайну?
– К моменту прибытия на Клинок? Несколько человек: Рикассо, лидер Роя; Куртана, капитан «Репейницы»; Аграф, ее первый помощник. Любому из этой тройки я доверил бы свою жизнь.
– Не сомневаюсь, сохранить такой секрет было непросто. Хотя у тебя, доктор, колоссальный опыт по этой части, учитывая твою сущность. Полагаю, твоим спутницам известно, кто ты такой.
– Они приняли меня таким, какой я есть.
– Надейся, что город последует их примеру, потому что ты уже выделяешься из толпы.
– Мне повезло остаться в живых, любой другой расклад меня устраивает.
В дверь постучали, секундой позже она открылась, и вошел Каргас.
– Простите, что прерываю, – начал он. – Капитан Куртана доставлена в купальню. Она жива.
Кильон с облегчением улыбнулся, однако определенные нотки в голосе Каргаса его встревожили.
– Жива, но пострадала? – уточнил он.
– Ты, доктор, лучше сам посмотри. Ее устроили на одном этаже с ранеными авиаторами. Радует то, что она успела выгрузить почти все препараты.
– Отлично, Каргас! – похвалил Тальвар. – Ты правильно сделал, что доложил мне. Уверен, доктор захочет повидаться с капитаном Куртаной. В любом случае наш с ним весьма занимательный разговор закончен. Теперь, пожалуйста, позовите органщика: мне нужно больше пара. Заодно пусть сменит клятую мелодию, она раздражает меня пуще обычного.

Глава 26

Мимо притворно скромных девиц и их робких потных клиентов Кильон, Мерока, Калис и Нимча поднялись в импровизированный лазарет этажом выше. Уже стемнело, практически ничто не указывало, что за окнами город. Ни огней, ни костров, ни даже фонового шума города – гула далекого транспорта и торговли в кварталах, а то и в целых районах от купальни. «Красный дракон» словно плыл по безмятежному черному морю, в бесчисленных лигах от земли и цивилизации.
– Ты доверяешь этому типу? – спросила Калис, едва они оказались на безопасном расстоянии от чужих ушей.
– Не вижу других вариантов, – ответил Кильон. – Желай Тальвар предать нас – сделал бы это в нашу первую встречу. Порой союзников выбирать не приходится.
– Мясник прав. Этот тип помог нам выбраться с Клинка, – поддержала Кильона Мерока.
– Что с ним случилось? Почему он такой?
– Тальвар прогневил ангелов. По крайней мере, это у нас с ним общее.
– Святая правда, – отозвалась Мерока.
– Нам это, может, не по нраву, но вполне логично, что милиция получит препарат раньше остальных. Если от этого зависит, будет ли порядок в городе, или воцарится хаос, милиция должна получить приоритет. – В знак самообладания Кильон неловко пожал плечами. – В любом случае «Репейница» привезла слишком мало сыворотки-пятнадцать, чтобы население получило ощутимую помощь. С массовым распространением повременим до прилета других кораблей. Небольшое количество, которое в распоряжении сейчас, разумнее отдать тем, кто извлечет из препарата максимум пользы.
– Ты говоришь так, а сам себе не веришь.
Кильон застыл на лестнице, чувствуя во рту привкус желчи.
– А каких слов ты от меня ждешь? Мол, я не считаю, что мы должны расстараться и доставить Нимчу, куда ей нужно? Калис, я не сверхчеловек. Никто не снабдил меня письменными инструкциями о том, как правильнее вести себя по отношению к тебе, Нимче и городу с миллионами жителей. Я поступаю так, как считаю правильным, без чужих подсказок, без четкой уверенности в том, кому можно доверять, а кому нет. Зато не сомневаюсь: меня на части разорвут, если узнают, кто я такой.
– Критиковать я не хотела, – проговорила Калис, потупившись.
– Перелет тяжело дался каждому из нас, вам с Нимчей – особенно. – Кильон постарался говорить мягче. – Но если считаешь, что остаток пути лучше пройти без меня, просто скажи мне «стоп!» – и я с удовольствием умою руки. Здесь наверняка тысячи больных и раненых нуждаются в лечении, которым я мог бы заниматься прямо сейчас, вместо того чтобы помогать Клинку.
– Ты поступаешь правильно, – заверила Калис.
– Да, правильно, – согласилась Нимча. – Доктор, пожалуйста, не бросай нас. Я не хочу спускаться в туннели без тебя.
– Эй, мы не пропадем, – пообещала Мерока, по-дружески сжав ей руку.
– Не знаю, далеко ли ты сможешь зайти с нами, – предупредила Калис. – Даже если захочешь.
– Насколько меня пустит город, – отозвалась Мерока. – Это я вам обещаю.
– И я тоже, – вставил Кильон.
– Как доктор? – уточнила Нимча.
– Как ваш друг. – Сделав паузу, Кильон добавил: – И как доктор, разумеется. От моей медпомощи так легко не отделаетесь. Кстати, о медпомощи: нас ждут Куртана и другие ройщики.
– Она ведь поправится? – спросила Нимча.
– Думаю, да, – ответил Кильон, чувствуя, как от тревоги сосет под ложечкой.
Больным и раненым выделили целый этаж, распределив их по нескольким комнатам. У дверей самой большой из них Кильон забрал свою докторскую сумку, которую заранее поставили на стол. Ситуация оказалась в чем-то лучше, в чем-то хуже, чем он ожидал. Хуже, потому что от пожара на «Репейнице» пострадало много клиношников. Лучше, потому что раны Аграфа оказались поверхностными, а ожоги у Куртаны – не такими сильными, как боялся Кильон. Капитана разместили рядом с большой комнатой, в каморке без единого окна. С потолка там свисал бумажный фонарь, а стены украшали элегантные миниатюры. Аграф уже ждал там. Кисти обожжены, на скулах сажа, брови и мягкая бородка опалены – зато обошлось без серьезных повреждений.
– Как самочувствие? – поинтересовался Кильон, критически оглядывая повязки молодого человека.
– Руки я обжег, когда спускался по лестнице, но в остальном отделался малой кровью. – Аграф глянул на белые, обложенные ватой шары, в которые превратились его ладони. – Местные знатоки основ медицины твердят, что я смогу работать руками, а у меня такое чувство, что понадобятся протезы. – Он сумел философски улыбнуться. – А уж о том, делают ли сейчас протезы, я даже думать боюсь.
– Уверен, мы что-нибудь придумаем.
Куртане повезло куда меньше. Она не покидала гондолу до страшного конца, пока не выгрузили последний ящик. Кильон в этом и не сомневался.
– Она не желала уходить, пока на корабле оставался препарат, – сказал Аграф. – К окончанию разгрузки пол-«Репейницы» пылало, огнезащитная пена горячим воском стекала с оболочки. Гондолу усеяли трупы авиаторов, раненые – члены экипажа и клиношники – кричали от боли. Когда корабль выровнялся, одну из соединительных переборок заклинило. В панике мы потеряли друг друга. С «Репейницы» я выбирался, уверенный, что живых там не осталось. Подумать не мог, что Куртана до сих пор на корабле! – Аграф раздосадовано покачал головой. – Если бы только знал…
– Рассуждать так бессмысленно. Вы оба задержались на корабле куда дольше моего. Я считаю: ни одному из вас не надо убеждать кого-то в своей смелости. По крайней мере, не меня.
– Как по-твоему, Куртана поправится? Мне ничего определенного не сказали.
Кильон осмотрел безвольное тело капитана «Репейницы».
– Она просыпалась?
– Куртана бодрствовала, когда ее принесли сюда, но потом ей что-то дали, и она заснула. Она сказала, что ни в чем не нуждается, только я понял, что ей больно.
Правую руку Куртане забинтовали от кисти до локтя, левую – до плеча, голову тоже перевязали, закрыв уши и лоб. Волосы неряшливо рассыпались поверх повязки. Капитан лежала на боку, отвернув лицо от посетителей, и чуть слышно дышала.
– Это все ее раны? – тихо спросил Кильон.
– Думаю, да.
Поставив у кровати докторскую сумку, Кильон открыл ее и, пошарив по отделениям, вытащил пинцет. Он не стал будить Куртану – неизвестно, какое снотворное ей дали, – а размотал повязку на ее левой руке, чтобы осмотреть ожоги. Кожа потемнела, но Кильону казалось, что повреждены лишь поверхностные слои. С окончательным решением следовало повременить до конца осмотра. Он снял бинты, наложил стерильную мазь, которую достал из своей сумки, попросил свежих бинтов и перевязал руку заново. Потом то же самое он проделал с правой рукой Куртаны. Там местами были ожоги посерьезнее, но ничего опасного для жизни. Рубцы, конечно, останутся, но чтобы потребовались протезы… Кильон осторожно осмотрел раны на голове и вздохнул с облегчением, не обнаружив серьезных повреждений.
– Она поправится, – тихо сказал он. – Больно ей наверняка было, а командование «Репейницей» довело до грани изнеможения. Так что местные правильно сделали, дав ей снотворное.
Куртана зашевелилась и что-то пробормотала. «Приходит в сознание», – подумал Кильон, но через несколько секунд она снова погрузилась в безмятежное молчание.
– Спасибо, – сказал Аграф и попытался сжать перевязанные ладони.
– Говорите, бо́льшую часть препаратов удалось спасти?
– Буквально пара ящиков сгорела или разбилась. Остальное, насколько мне известно, цело и невредимо. Конечно, понадобится тщательная инвентаризация и много чистой воды, чтобы развести раствор. Ты уже говорил с Тальваром о программе распределения?
– И об этом, и, хм, о другом.
– Он имеет в виду Нимчу, – пояснила Калис.
Женщина так и стояла у двери, обнимая дочь за плечи.
– Как отреагировал Тальвар?
– С учетом всего случившегося на удивление хорошо, – сказал Кильон. – Убеждать понадобилось меньше, чем я думал. Сыворотку-пятнадцать распределят справедливо, первую партию отдадут милиции. Неприятный осадок есть, но альтернативы я не вижу. Если милиция удержит ангелов на бывшей территории Неоновых Вершин, мы доставим Нимчу в туннели.
– Тальвар понимает, что произойдет потом?
– Я объяснил, на что способна девочка, – ответил Кильон. – Возможные последствия пусть обдумывает сам. При удачном раскладе в путь мы отправимся завтра. Я просил отправить нас раньше, но Тальвар не желает слушать.
– Уверен, ты сделал все, что мог. Есть новости о «Хохлатке ольховой» и других наших кораблях?
– С тех пор как мы приземлились, ничего.
– На большинстве наших кораблей препаратов нет, поэтому им бессмысленно биться с черепами и рисковать, поднимаясь на большую высоту. Остальные не полетят к Клинку, пока сопротивление черепов не подавят хотя бы частично, а сегодня этого точно не произойдет.
– Разве ночью тактическое преимущество будет не у кораблей Роя? – спросил Кильон.
– Отчасти да, отчасти нет, – сказал Аграф. – Ты сам видел, с каким трудом мы поражали наземные цели даже в светлое время суток. Ночью будет еще сложнее. Черепа не сумеют так легко подниматься на шарах, но у них есть и стационарная артиллерия, и ракеты. И чем холоднее будет, тем быстрее наши корабли будут терять высоту. Не бесконечно ж сбрасывать балласт! Да и Рикассо не пойдет на сближение, пока вокруг Клинка мертвая зона. Это уничтожит Рой, а Рикассо вряд ли на это готов.
– Думаю, Клинку и Рою пора воссоединиться.
– Воссоединиться, доктор, еще не значит жертвовать исправными кораблями.
– До этого, может, и не дойдет. Если Нимча вернет зоны на место… – Кильон не закончил, чувствуя всепоглощающую усталость, но через секунду хлопнул в ладоши и постарался говорить бодрее. – Нас ждут дела поважнее. Если позволите, я хотел бы осмотреть ваши раны. Потом займусь другими пострадавшими, а затем воспользуюсь приглашением Тальвара и поем. Да и вам, Аграф, тоже поесть не мешает. Вы ведь были на посту не меньше Куртаны и не отдыхали.
Аграф показал забинтованные кисти:
– Боюсь, есть мне теперь непросто.
– Только не когда вы среди друзей, – возразил Кильон.

Близилась полночь, когда Кильон решил: для раненых авиаторов он сделал все, что мог. Жизни некоторых еще грозила опасность, но прямо сейчас доктор был не в силах изменить ситуацию кардинально. Кильон сложил инструменты и препараты в сумку. От усталости дрожали руки и болели глаза, есть особо не хотелось, но он заставил себя пойти с Калис, Мерокой и Аграфом в комнату, где подали ужин. Находилась она, похоже, над покоями Тальвара – снизу доносились повторяющиеся мелодии каллиопы. По сравнению с последними трапезами на «Репейнице», ужин показался настоящим пиром: трудностям вопреки, клиношники угощали поразительно вкусной едой. Наверное, хорошо, что ройщики не слишком интересовались, откуда солонина, которой их потчуют, и как долго ее хранили. Главное, что вкусно. Кильону кусок не лез в горло. Он съел для вида пару кусков запил их терпким пурпурным вином. Из разговоров он понял: Нимча уже спит и, несомненно, видит во сне такое, что под силу вообразить лишь ей. Мерока вымылась, но вокруг глаз остались черные следы от очков, которые она надевала в турели. Калис помогала Аграфу – резала еду на кусочки и подносила ему к губам на вилке с перламутровой ручкой. Остальные авиаторы – ни милиционеров, ни гражданских клиношников на ужине не было – то радовались, что долетели до Клинка, то горевали о погибших товарищах, ведь цена успеха получилась невероятной. Каждый присутствующий понимал, что добраться до Клинка – большая удача, что, независимо от дальнейшего развития событий, они внесли огромный вклад в благополучие города. С этим не поспорит никто. Понимали авиаторы и то, что основная часть Роя перелет еще не завершила и что среди них потерь будет не меньше. Один за другим усталые ройщики поднимались из-за стола и, извинившись, шли в отведенные им комнаты. Мерока пообещала проведать Куртану. В итоге за столом остались Кильон и Калис.
– Ты гадаешь о моих чувствах к дочери, – проговорила Калис, пока Кильон допивал пурпурное вино. – Гадаешь, способна ли я ее любить, зная, что ей предстоит сделать.
Кильон сел поудобнее: теперь он мог не волноваться, что его крылопочки увидят.
– В твоей любви к дочери я не сомневался никогда. Буквально ни на секунду.
– Я не знаю, что с ней случится.
– Зато ты всегда знала, что случится, если Нимчу сюда не пустят. Кошмары с конвульсиями не исчезли бы со временем. Они становились бы только страшнее, и в итоге мои лекарства не смогли бы их купировать. Нимча умерла бы, Калис, и умерла бы в муках. Ты сделала то, на что способна только мать, – защитила дочь. Единственным верным решением было привезти Нимчу на Клинок. А сейчас у тебя нет выбора, кроме как закончить путешествие, и будь что будет.
– Вдруг город что-то с ней сделает?
Кильон потянулся и накрыл ладони Калис своими:
– Он уже сделал. Но Тальвару я сказал правду: Нимча нужна Клинку, вот он и подзывал ее ближе к себе. Нимча приблизилась. Сейчас по какой-то причине Клинок не желает ее обижать.
– Ты хочешь и меня утешить, и сказать правду. Вот только настоящая правда в том, что ты не представляешь, как события будут развиваться дальше.
– Да, не представляю, – со вздохом подтвердил Кильон. – Но я всегда могу надеяться на лучшее. По-моему, это никому из нас не помешает.
– Ты ведь пойдешь с нами завтра?
– Насколько получится. Буду идти, пока меня будет пускать город. Слово даю.
– Благодарю. – Калис подняла голову и пристально посмотрела Кильону в глаза. – Ты хороший человек, доктор. Никогда этого не забывай.
– Так на моем месте поступил бы любой другой.
– Других рядом не было. Был только ты с докторской сумкой в руках. Ты спас Нимчу, хотя мог спокойно пройти мимо. Потом ты заставил Рой спасти этот город.
– Клинок еще не спасен, – напомнил Кильон. – Нам еще предстоит завершить миссию. Вне зависимости от того, что случится завтра.
– Дело уже начато, – заявила Калис. – Сейчас важно лишь это.

Проснулся Кильон на рассвете. Сон принес облегчение, но осталось бремя усталости, которое отдых не снял. Крылопочки чесались, словно вступили в новую, интенсивную стадию роста. Он вымылся, оделся, вышел на балкон купальни и прислонился к облупленному деревянному поручню. Кильон заранее выпросил сигарету у помощника Тальвара и теперь курил, исполненный чувства благодарности.
Ночью прошел дождь, смыв самые неприятные из запахов, которые наводняли район накануне. Прохладный воздух бодрил и едва ощутимо пахнул древесным дымом. Выдался погожий день, идеальный для воздухоплавания. Балкон выходил на выступ Клинка и по счастливому стечению обстоятельств позволял видеть воздушную флотилию. Рой буквально заслонял горизонт. Зрение Кильона обострилось, но разглядеть отдельные корабли или определить, работают ли на них двигатели, он не мог. Он видел лишь плотную группу, в сердце которой наверняка скрывалась «Переливница ивовая» с Рикассо на борту. Кильон мысленно пожелал ему удачи. Сегодня она пригодится всем им.
– Ты как, огурцом, Мясник? – спросила Мерока вместо приветствия.
– Как это – огурцом?
– В смысле – свеж, бодр и готов разгребать сегодняшнее дерьмо?
– Тогда я огурцом.
– Жаль «Хохлатку ольховую».
– Я ничего о ней не слышал.
– Еще услышишь. «Хохлатка» неудачно приблизилась к Клинку и распорола себе брюхо – все кишки вывалились. Сейчас там бери – не хочу и спасай, что успеешь, пока черепа не наложили потные лапищи на препараты.
Новость сразила Кильона, словно удар под дых.
– Важна каждая капля!
– С этим никто не спорит, Мясник, и уж точно не я. Меня вообще тянет спуститься и проверить, нельзя ли чем помочь. А потом думаю: плевать, пойду лучше с Мясником.
– Наверное, я должен гордиться.
– И не вздумай. Не хочу, чтобы ты облажался. От тебя же зависят Нимча и Калис.
– Давай посмотрим, что сумели организовать местные.
Они вернулись в купальню и, ориентируясь на ритмичные звуки органа, пришли к Тальвару. Тот стоял, нагнувшись над разбитым ящиком. Провод системы жизнеобеспечения натянулся, когда Тальвар принялся рыться в соломе. Разбитые бутыли он выбрасывал в пустой ящик.
– Закончим с этой миссией – и я попробую помочь вам, – пообещал Кильон. – Наверняка можно что-то сделать, хотя бы отключить музыку.
Тальвар достал из соломы невредимую бутыль и поднес к глазам, завороженно разглядывая прозрачное, бесполезное на вид содержимое.
– Отключишь музыку – и конец моей репутации.
– Никто ничего не узнает.
– Тут ты прав, не узнает. – На миг Тальвар затих, неуклюже подавшись вперед, словно давление пара катастрофически упало. Потом выпрямился и сказал: – Мерока ведь сообщила трагическую новость?
– О «Хохлатке ольховой»?
– Да уж, образцового приземления не вышло. Каркас сломался, гондолу разорвало пополам, груз высыпался на крыши зданий уровнем ниже. – Тальвар покачал головой, словно перед глазами у него до сих пор разворачивались страшные картины. – «Хохлатка ольховая» попала под ракетный обстрел черепов. Потеряла бо́льшую часть экипажа. Когда стало ясно, что падения не избежать, авиаторы запустили шар-наблюдатель, погрузив на него часть препарата. Шар сел в нескольких кварталах отсюда, и мои люди еще до него не добрались. Кроме того…
При мысли о погибших авиаторах сердце пронзила боль, но Кильон заставил себя выяснить, что стало с партией сыворотки-15, которую везла «Хохлатка ольховая».
– Много ли удалось спасти, помимо того что погрузили на шар?
– Перед тобой первый ящик из той партии, – ответил Тальвар. – Мы ужасно торопились, хотели добраться до груза раньше черепов. К счастью, на крыше того здания у них никто не стоял, не то мы потеряли бы все…
– А дальше?
– Наши люди спустились на тросах, чтобы зачистить крышу. По ходу погибло немало наших храбрецов: черепа без боя не сдавались. Боюсь, потеряна как минимум треть бутылей. Прости, но если эта партия заражена или испорчена черепами, то должна остаться здесь, у меня.
Перепады настроения напоминали качели – Кильон то сгорал от разочарования, то искренне радовался, что спасли хоть часть партии. С гибелью «Киновари» ценность препарата возрастала еще сильнее.
– Аграф знает, что стряслось с его бывшим кораблем?
– Я сообщил ему. Говорят, сегодня утром Куртана бодрее и новость восприняла стоически.
– Куртана всегда понимала, что потери неизбежны. Она сама чудом уцелела.
Тальвар аккуратно накрыл сломанный ящик крышкой.
– Пожалуй, лучше радоваться успехам, чем скорбеть о промахах. Тебе приятно будет услышать, что препараты, которые вы привезли, уже работают. Их, разумеется, в обрез, но я постарался, чтобы они попали к тем, кто в них особенно нуждается.
– По возвращении буду рад оказать посильную помощь, – заверил Кильон.
– Мы примем ее с благодарностью. Кстати, есть хорошие новости. Мои люди зачистили вход в туннели у «Розового павлина».
– Баром до сих пор владеет Малкин? – спросила Мерока.
– Как такового, бара, боюсь, уже нет. Ни воды, ни электричества, ни клиентов. В общем, не лучшая ситуация для бесшабашного веселья. Ты хорошо знала Малкина?
– Он тоже погиб? – Мерока отметила прошедшее время.
– Малкин уцелел в шторме и спустился аж до Второго округа, где не то стал жертвой голодного бунта, не то расследовал его. Его затоптали до смерти. Первое время обстановка была жуткая: даже просто убирать трупы оказалось колоссальной проблемой. На улице их не оставишь; если сбросишь с выступа, то лишь переложишь проблему на чужие плечи, а горят трупы дольше, чем многие думают.
– Ты понятия не имеешь, о чем я думаю, – заявила Мерока.
– Жаль Малкина. Я не очень хорошо его знал: «Розовый павлин» – территория Фрея, а не моя. Хотя все говорят: человек был полезный. Впрочем… Давайте не будем о непоправимом. Самое главное – у нас есть доступ в «Розовый павлин». По крайней мере, сейчас есть, – поморщившись, поправил себя Тальвар. – Ангелы тоже перешли в активное наступление, поэтому неизвестно, как долго мы сможем удерживать тот район и обеспечивать безопасность коридора через Неоновые Вершины. Если хотите попасть к туннелям, мешкать не советую.
– Мы не собираемся мешкать, – отозвался Кильон. – И ничего не просим, только к туннелям попасть помогите.
– А к прачечной точно не пробиться? – спросила Мерока. – Главное – внутрь попасть, дальше хреновых проблемок поубавится.
– Боюсь, тот район сейчас недоступен.
– Ладно, тогда будем действовать, как решили, – сказала Мерока.
– К «Павлину» вас проводят, – пообещал Тальвар, судя по голосу – довольный результатом переговоров. – После того что вы для нас сделали, это сущая малость. Доктор Кильон, ты впрямь думаешь, что есть надежда? Ты веришь, что девочка все исправит?
– Если у Нимчи не получится, то у других и подавно.

Глава 27

Мерока забралась в грузовик раньше Кильона и энергичным движением сняла винтовку с предохранителя. Одна обутая в сапог нога на ящике, другая на днище кузова, лицо серьезное, решительное – она была явно готова к испытаниям, и лишь слегка напряженная поза напоминала о недавнем ранении. «Сделаем последний шаг, – говорила девушка всем своим видом, – что бы ни принес нам день».
Мерока помогла Кильону залезть в кузов. Докторская сумка висела у него на плече: он одолжил в купальне ремень и продел его через ручку сумки, чтобы обе руки остались свободными. Милиционеры Тальвара выстроились по периметру купальни, еще четверо уже сидели в грузовике.
– Выбирай на вкус, – предложила Мерока, показывая на блестящие от масла ружья и пистолеты, выложенные на ящик. – Все заряжены и проверены.
Кильон выбрал самый маленький пистолет и спрятал в карман куртки, уповая на то, что использовать его не придется: вокруг столько оружия. Утро выдалось холодным, меж домов еще таились тени. Кильон так и не снял очки, надеясь, что любопытные объясняют их его причудой, а не необходимостью маскироваться.
– Отличный день для спасения Клинка, – проговорил Кильон. – Жаль только, Фрея с нами нет.
– Ага, с Фреем досада вышла, – отозвалась Мерока, снова передернула затвор, удовлетворенно хмыкнула и повесила винтовку на плечо. – Вот и они.
Калис и Нимча появились в сопровождении двух милиционеров Тальвара. Обе надели тяжелые куртки и пилотки и щурились на утреннем солнце. В грузовик их усадили без особых церемоний. Кильону хотелось приободрить мать и дочь, но на ум шли одни банальности, сейчас совершенно ненужные. Суть предстоящей миссии осознавал каждый из них, включая Нимчу.
По сигналу грузовик зашипел и сдвинулся с места. Он быстро набрал скорость и под конвоем милиции покатил прочь от купальни. Навстречу попался только один автомобиль, и тот вели люди Тальвара. Машины притормозили, милиционеры кратко переговорили. На задней платформе Кильон увидел два мятых, побитых ящика и догадался, что это груз, упавший с «Хохлатки ольховой».
Даже при слабом утреннем свете разруха в городе выглядела ужаснее, чем показалось Кильону накануне вечером. Тьма скрывала много вещей, в том числе нелицеприятных. В паре кварталов от купальни стоял длинный ряд импровизированных виселиц с повешенными. Чуть дальше на столбик ограды насадили отрубленную голову. Калис дернулась, чтобы загородить ограду, но Нимча была слишком проворна. Жуткую картину она разглядывала долго и безучастно.
– Дело хуже, чем мы думали, – сказал Кильон.
– Понимаю, о чем ты, – подхватила Мерока. – Гадаешь, стоит ли спасать этот клятый гадюшник. Ответ положительный. Еще как стоит. Просто потому, что нет другого выхода.
Грузовик подскакивал на кочках и выбоинах. В какой-то момент колеса переехали кусок брезента, раздавив мертвеца, который под ним гнил. На другом перекрестке грузовик протаранил опрокинутый паромобиль – не то случайное препятствие, не то место засады. Пару раз милиционеры стреляли по затененным крыльцам, хотя Кильон там никого не заметил. Единственными живыми существами были крысы и кошки, удирающие от колес грузовика.
Автомобиль пересек бывшую границу Неоновых Вершин, но впереди лежал долгий утомительный подъем. Внутренние районы превратились в зону ярко выраженного запустения, окруженную столь же убогим пограничьем. Переулками грузовик выехал к вокзалу, откуда Кильон с Мерокой уезжали на такси. От вокзала осталось пепелище. Голые стропила торчали, как ребра. Немногочисленные трассовые машины, так и стоявшие у вокзала, либо обгорели, либо были опрокинуты, либо и то и другое. Везде валялся мусор. Кильон заметил, как среди обломков роется сгорбленная фигура в низко надвинутом темном капюшоне. Больше никого видно не было. Рекламные плакаты у входа изорвали, где легко дотянуться, но цвета не поблекли, слоганы по-прежнему читались: они рекламировали товары и услуги сомнительной уместности – крем для бритья с улучшенным составом, крем для обуви, автострахование. Однако Кильон понимал, что Мерока права: других городов-кандидатов на спасение нет, значит нужно сделать максимум для Клинка.
На грузовике бо́льшую часть подъема можно было преодолеть, лишь сделав приличный круг. Панели крутого подъездного трапа оказались либо заблокированы, либо сломаны, либо небезопасны, а ни один подъемник для автомобилей не работал. Значительную часть пути грузовик проехал под железнодорожной эстакадой. У Третьего округа людей прибавилось, хотя от зданий они почти не отходили. Пару раз эстакаду обстреляли, Мерока и милиционеры открыли ответный огонь, но явно не на поражение. Однажды грузовик попал под водопад, низвергавшийся с выступа уровнем выше. Кильон заметил жалкую группу мужчин, женщин и детей: они зачерпывали воду кастрюлями, сковородками и другими емкостями, попавшимися под руку. Вода определенно была из другого района города, увязшего в грязи и заразе не меньше Неоновых Вершин. На месте этих несчастных горожан Кильону наверняка пришлось бы рисковать так же. Тут он понял: доставка препарата этим людям проблему не решит. Ну, может, решит ее десятую или даже сотую часть. Однако, пока не разберешься с этим, дальнейшее восстановление невозможно.
Грузовик прибыл в район, известный Кильону как Четвертый округ. На первый взгляд здешние улицы мало отличались от тех, которые остались позади. Однако милиционеры нервничали куда сильнее, а водитель выбирал путь так осторожно, словно опасался мин-ловушек и засад. Кильону, Калис и Нимче велели пригнуться пониже. Доктор машинально ощупывал карман, в который спрятал пистолет. Эстакада больше не прикрывала – грузовик мог стать легкой добычей любого стрелка, притаившегося на одной из высоток.
Потом Кильон увидел себе подобного, без малейших усилий пересекающего брешь между зданиями. Он сразу понял, что это ангел. У существа тоже отсутствовали полноценные крылья. Как и Кильона, его постарались адаптировать для жизни на нижних уровнях. Однако способ его перемещения решительно не соответствовал нормальной человеческой физиологии. Это существо создали не для тайного внедрения, а для оккупации, примерно как упырей, преследовавших Кильона с Мерокой при побеге с Неоновых Вершин.
Потом в той же бреши Кильон увидел второго ангела, бледного, стремительного. Оба напрочь игнорировали инерцию и силу тяжести, двигаясь плавно, как сгустки тумана. Блеснул металл, что-то ударилось о переднюю часть грузовика. Милиционеры открыли огонь по крышам ближайшего здания. Кильон заметил еще одно серое пятно, услышал скороговорку автомата. «Хорошо хоть энергетического оружия у ангелов нет», – подумал он. В условиях зоны, аналогичной Парограду, ангельские технологии работали хуже, чем на прежних Неоновых Вершинах. Захватчикам приходилось использовать винтовки и пулеметы, так же как обороняющимся. По сути, на поле боя царило равенство, если не учитывать скорость и численность ангелов.
Водитель прибавил ходу, очевидно решив, что любая ловушка лучше, чем засада ангелов. Грузовик резко свернул в проулок между ветхими кирпичными зданиями, по стенам которых змеились зигзагообразные пожарные лестницы. Пулеметные очереди отдалились. Грузовик протаранил ряд мусорных баков и оказался на соседней улице. Кильон снова узнал район – они вплотную приблизились к стене следующего уровня, громаде застывшего черного тумана, поднимающейся слева. Впереди тянулся проулок, в котором находился «Розовый павлин». Брошенные машины выволокли из колей и у начала проулка составили из них грубые баррикады. Грузовик свернул вправо, едва притормозив, и пассажирам пришлось хвататься за опоры. Брешь, которая осталась меж двумя машинами, для грузовика была слишком узкой, но на тяжелых колесах он прорвал заслон, сдирая щитки и дверные панели. Лишь тут за баррикадами Кильон заметил милиционеров. За их спинами начиналась так называемая зона безопасности, ведущая к непрезентабельному входу в «Розовый павлин». Тальвар сдержал слово.
С шипением и клокотанием грузовик остановился. Кильон с Мерокой спрыгнули на землю и помогли спуститься Калис и Нимче. Парадную дверь «Розового павлина» уже открыли, ее сторожили два милиционера. Оба казались веселыми и бодрыми, эдакая городская шпана – парни словно не уставали дивиться: всем на Клинке плохо, а им хорошо.
– Не задерживайтесь там, в туннелях, – посоветовал один из них Кильону. – А то мы вас не дождемся.
Кильон со спутницами вошли внутрь. Обилием света «Розовый павлин» не мог похвастаться никогда, а сейчас превратился в бездонный колодец, полный чуть разбавленного мрака. Электроснабжение отсутствовало. Освещался бар переносными газовыми лампами, которые едва мерцали на столах и полках.
– Что это за место? – В голосе Калис слышался страх.
– Здесь мы не задержимся, – пообещал Кильон. – Это лишь самый доступный вход в туннели.
Мерока прошла к стойке и перегнулась через нее, словно разыскивая выпивку.
– Бедняга Малкин, – проговорила она. – Надо же как получилось: и бар свой бросил, и вообще.
– Бывает, – изрек милиционер.
– Ага, и хорошо, что бывает, иначе сидеть бы мне без дела.
– Что ты ищешь?
Мерока рылась за барной стойкой.
– Кассу. Место, где Малкин хранил ликвидные активы. Раз они ему не понадобились, я сама поживлюсь. Я типа его давний деловой партер. И часть выручки по любому принадлежит мне или Фрею.
Милиционер расхохотался, изумляясь ее наивности:
– Размечталась! Даже если Малкин забыл свою кассу – а его растяпой не назовешь! – те деньги сейчас на фиг не нужны. Ну если только в растопку пустить или задницу вытирать. Слыхала про гиперинфляцию?
– Спасибо тебе, урод, за краткий экономический экскурс. – Мерока прекратила поиски. – Денежки тю-тю. Видать, Малкин впрямь растяпой не был.
– Точно не был.
– Что-то не так? – спросил Кильон, злясь, что Мерока мешкает, когда ему не терпится спуститься в туннели навстречу судьбе.
– Взглянуть захотелось, только и всего.
– Постарайся хоть на секунду подавить свои меркантильные инстинкты. Мы здесь, чтобы помогать Нимче, а не ради обогащения.
– Я ни о чем не забыла, Мясник, – поразительно спокойно отозвалась Мерока. – Ладно, мешкать не будем. Эй! – крикнула она людям Тальвара. – Вы что, с нами не идете?
– А это обязательно? – спросил милиционер.
– Вообще-то, нет. Я знаю эти туннели не хуже любого из вас.
– Тогда мы вас оставим.
Мерока схватила газовую лампу, велела Кильону взять еще одну и повела спутников в каморку, где Кильон встречался с Фреем перед побегом. Там почти ничего не изменилось. На столе даже осталась полупустая стопка. Мерока выудила из кармана ключи, отперла дверь в задней стене, запустила Кильона, Калис и Нимчу в тесное пространство за стеной, потом заперла внутреннюю дверь.
– Закрой за нами! – крикнула Мерока милиционеру.
Тот захлопнул внешнюю дверь, оставив их во мраке, разбавленном лишь слабым светом газовых фонарей.
– Идите вперед! – велела Мерока спутникам, потом заперла главную дверь.
Нимча пожаловалась:
– Здесь плохо пахнет.
– Ничего, привыкнешь, – пообещала Мерока и протиснулась мимо нее, высоко подняв лампу. – Пройдемся немного. Нужно показать милиционерами, что мы углубляемся в туннели, как и собирались по плану.
– Разве на деле мы не собираемся? – спросил Кильон.
– Просто шагай дальше.
Кильон шагал в самом хвосте маленькой колонны, Калис с Нимчей двигались перед ним.
– Не понимаю, – сказал он примерно через минуту.
– До сих пор не врубился, Мясник? Это подстава. Тальвар заманил нас в туннели, чтобы убить, будто нас вообще не было.
– Тальвар?!
– Ага, Тальвар, наш парень с сердцем-паровозом.
– Разве ты… разве мы ему не доверяли?
– Доверяли.
Тут впервые, с тех пор как они спустились в туннели, заговорила Калис:
– Мне этот тип не понравился. Но зачем ему нас убивать, если мы хотим помочь городу?
– Ты сама ответила на свой вопрос, – усмехнулась Мерока. – Тальвару нравится быть на верхушке пищевой пирамиды. Единственная загвоздка в том, что для этого Клинок должен оставаться в полной заднице. Тут появляемся мы, грозим насыпать везде волшебный порошок, который вернет все на круги своя. Прошу извинить, но бальзамом для души Тальвара такое не назовешь.
– Что же он в купальне нас не убил, мог ведь? – спросил Кильон.
– Мог, но тогда узнала бы Куртана и прочие. Равно как если бы он попробовал убить нас по пути сюда. Слишком много проблем: вот-вот подоспеет новая порция препарата, и Тальвару придется дружить с Рикассо. Сыворотка-пятнадцать нужна ему позарез. Тальвар жаждет рулить распределением сыворотки. Ему нравится контролировать спрос и предложение, сечешь? А кончатся бедствия Клинка – кончится и его малина.
– Это только догадка, – заявил Кильон.
– Ага, так и было еще пять минут назад.
– Не понимаю.
– Тальвар соврал про Малкина. Бедняга не погиб. Ну, или погиб не так, как сказал Тальвар.
– Может, Тальвар сам запутался?
– Вряд ли. Если ты сам не догадался, то знай – про кассу я им наплела. За стойкой я ключи искала.
– Какие ключи?
– Запасной комплект. Фрей дал мне ключи и от первой двери, и от остальных в туннеле. Тот комплект постоянно при мне. Еще один Фрей держал у себя. Запасной комплект хранился у Малкина. Он знал и про туннели, и как ими пользоваться, если приспичит.
– И что с комплектом Малкина?
– Его на месте не оказалось.
– А ты не придаешь тем ключам слишком большое значение?
– Мясник, я знаю Малкина. Запасных ключей нет на месте, потому что он их забрал. Раз забрал, значит захотел спуститься в туннели. Отсюда получается, что Тальвар либо брешет, либо ошибся, причем второй вариант у меня вызывает огромные сомнения.
– Ладно, – со вздохом начал Кильон, – допустим, ты права. Что это нам дает?
– Грубо говоря, это дает нам целые кучи дерьма.
– Ты же хорошо знаешь туннели.
– Ага, вот только проблема в том, что их знают и многие знакомые Фрея. Сам Тальвар в туннели вряд ли сунется, зато вполне может нарисовать карту своим людям.
– Мы же заперлись изнутри. Разве это не значит, что сейчас мы в безопасности?
– Отнюдь. Кого-то могли послать сюда заранее, да и в любом случае есть вход через прачечную, которым мы с тобой воспользовались в тот раз.
– Тальвар говорил, там небезопасно, – напомнил Кильон.
– Ага, Тальвар много что говорил, да теперь в половину его слов не верится. – Мерока глубоко вздохнула. – Думаю, нас решили казнить, Мясник. Милиция могла сменить замки и обречь нас на медленную смерть, но, по-моему, это не в стиле Тальвара. Ему нужны гарантии, что дело сделано. Значит, он заранее отправил сюда людей.
– Нам надо отсюда выбраться, – сказала Калис.
– Дело непростое, – отозвалась Мерока. – Если повернем назад, нас просто пристрелят.
– Милиционеры могут попасть в туннели без ключей? – спросил Кильон.
– Я не знаю ни сколько комплектов было в ходу, ни кому достались ключи Фрея. И даже без ключей Тальвар выиграл целую ночь, чтобы решить эту проблему. По-твоему, у него нет хорошего слесаря? Такого, чтобы вскрыл двери и быстренько запер с другой стороны?
– Значит, ты права, – согласился Кильон. – Мы в беде.
– Точнее, попали бы в беду, не веди отряд я, – заявила Мерока. – Я наплела Тальвару, что мы двинемся к стволу у входа в прачечную, значит там он нас и караулит. А ведь это не единственный вариант. Есть и другой путь к Метке, который к тому стволу даже не приближается.
– Мне слышится какое-то «но», – заметил Кильон.
– Я предпочла бы другой вариант, но раз альтернатива только одна – западня, любые минусы перерастают в плюсы. Только ноги в руки, ладно? – поторопила их Мерока. – Надо спешить и полностью положиться на меня. Будет не очень здорово, если у милиционеров лопнет терпение и они двинутся нам навстречу. – Она сделала паузу. – Есть небольшая загвоздка. Нам почти наверняка придется пересечь границу зоны.
– Мы этого ждали, – отозвался Кильон.
– Это зона роботов, – уточнила Мерока. – Безумных роботов.
– Безумных роботов? – удивился Кильон. – Ты же сказала, они существуют лишь в сказках.
– Ага. – Мерока подняла лампу и злорадно улыбнулась спутникам. – Врать я вообще горазда.

Глава 28

Мерока велела прибавить шагу и повела спутников в черный лабиринт, без объяснений пропуская открытые галереи и развилки. Неизвестно, куда уходили те ответвления, но явно не в нужную ей сторону. Теплый сырой воздух пахнул гнилью. Может, после побега с Клинка обоняние у Кильона обострилось, но ему казалось, что вонь усилилась, превратившись в настоящий аромат смерти.
Клинок-2 кардинально изменил представления Кильона об этих туннелях. О них он знал и до побега, но очень слабо представлял другие скрытые системы, например канализацию и телефонный кабель, которые не прорезали чрево Клинка, а тянулись через плотный гранитоподобный слой, единственное напоминание о предыдущих этапах строительства. Прежде если Кильон и представлял туннели, то эдакими червоточинами в плотном монолите Клинка. А Клинок оказался неплотным. Бо́льшая его часть была полой от вершины до основания, совсем как у его усеченного близнеца. Возможно, внутри и воздух отсутствовал, если Рикассо не ошибся, и вакуумная герметичность пережила века. Загадочные, запутанные туннели существовали исключительно в пределах стен.
Мерока велела спутникам не шуметь. Не дышать они не могли, а вот от разговоров воздерживались. Даже когда они прошагали больше, чем при побеге с Клинка, – хотя, возможно, Кильону лишь мерещилось, – он не осмелился расспрашивать Мероку о плане. Раз они целиком и полностью полагались на ее знания и опыт, сейчас сомневаться в них не следовало.
Наконец Мерока остановилась и подняла лампу до уровня глаз. Перед ними зияла брешь, перегороженная бронированной дверью на грубой раме, которую не прикрутили, а вмуровали в стену. Видел ли он эту дверь во время первого путешествия, Кильон не помнил. Вряд ли Мерока убила крысу на этой самой развилке, нет, крыса им попалась куда ближе к выходу в прачечную. По крайней мере, так отложилось в его запутанных воспоминаниях. Хотя убегали они ночью, перепуганные, а при таких обстоятельствах отчетливой картины не жди.
– Нам сюда, – прошептала девушка и принялась перебирать ключи. Судя по звону и бряцанью, она нервничала. Под пристальным взглядом Кильона Мерока безуспешно вставляла в скважину один ключ за другим. Но вот она вставила последний – и замок ответил ободряющим, зловеще-громким лязгом, который чуть ли не целую вечность разносился эхом. Кильон не слышал ничего громче этого лязга, с тех пор как заперли дверь «Розового павлина».
Дверь с шелестом распахнулась, и Кильон почувствовал сухой прохладный ветерок. Его лампа ярко вспыхнула: подействовал перепад давления.
– Там крутой склон, – объявила Мерока, вытащила ключ и вставила его в замок с другой стороны. – Я пойду первой, следом Калис и Нимча. Только под ноги смотрите, чтобы не покатиться. Мясник, ты запрешь дверь, по возможности тихо.
Кильон высоко поднял лампу и кивнул.
Сначала из вида исчезла Мерока, затем Калис, следом Нимча. Лица матери и дочери озарял колеблющийся свет лампы Мероки, которая спускалась первой. Кильон приблизился к двери и осмотрел ствол. Спуск оказался круче, чем он ожидал, поверхность склона – не такой гладкой. Имелись даже ступени, точнее, их стертые временем останки. Ступени помогали спутницам Кильона не скользить, но опасность сохранялась. Особенно трудно было маленькой Нимче, которой приходилось делать непривычно большие шаги.
Кильон пробрался за дверь и уже хотел ее захлопнуть, когда блеснула вспышка и затрещали автоматные очереди, невыносимо громкие в туннеле. Пули застучали в дверь со стороны туннеля, оставляя в металле выбоины шириной с большой палец.
– Закрывай дверь, Мясник! – заорала Мерока.
Кильон дернул дверь, но прежде, чем она закрылась, послышались выстрелы, раздались крики и торопливые шаги. В сужающуюся брешь он увидел ярко-желтые огни и услышал автоматные очереди, сейчас куда ближе.
– Ты не ошиблась насчет засады! – крикнул он Мероке. – В следующий раз напомни мне, что ты всегда права.
– Ага, а теперь закрой чертову дверь!
Кильон попробовал повернуть ключ. На полуобороте замок заело, словно дверь закрылась не полностью. Кильон попробовал снова, но безуспешно.
– Заело! – пожаловался он. – Ключ не поворачивается.
– Мясник, кончай причитать!
Кильон попробовал в последний раз, но ключ так и не поворачивался до конца. На раме дверь сидела плотно, и он подумал, что автоматчики повредили замок с другой стороны. Сейчас с этим ничего не поделаешь – Кильон вытащил ключ и поспешил вниз по склону. Нимча спустилась лишь ступеней на десять. Автоматные очереди прекратились, но даже через закрытую дверь Кильон слышал, что голоса приближаются. Он прибавил шагу, свободной рукой придерживаясь за стену.
– Далеко еще? – спросил он.
– Нет! – прокричала в ответ Мерока.
Сзади раздался скрежет – на дверь легла рука, – потом щелчки предохранителей и звук вставляемых магазинов. Дверь приоткрылась, склон озарил желтый свет. Кильон рискнул оглянуться и увидел людей с фонарями больше и ярче его лампы. Один из преследователей поднял ружье на плечо и прицелился в него…
Кильон пригнулся. Поддавшись порыву, он со всей силы швырнул лампу в пятно желтого света. Лампа обо что-то ударилась. Раздался крик, за ним хриплые вопли – Кильон представил, как горячее масло льется на преследователей. Кто-то пальнул по наклонному стволу, но наугад, ведь без лампы Кильон стал практически невидим. Освободились обе руки – правой он вытащил из кармана пистолет, снял с предохранителя, прицелился в растущее пятно желтого света и выстрелил. В ответ раздались крик и короткая очередь. По левой руке Кильона что-то ударило, словно молоточком. Потом ударило еще раз, теперь под левую ключицу. Оба удара были очень сильными. Кильон потерял равновесие и врезался в стену туннеля. Дверь распахнулась, и в сторону Кильона полетел шквал автоматных очередей. Он пригнулся, выстрелил еще дважды и поспешил вниз. Преследователи тоже начали спускаться, но вплотную к Кильону не приближались. Спускаясь по стволу, левой рукой Кильон искал точки опоры, чтобы не упасть, но силы стремительно таяли.
– Мясник! – проорала Мерока. – Ты жив?
– Да, я сейчас, – отозвался он, с удивлением отметив, что его голос превратился в болезненное бормотание.
Голос, как у раненого… Лишь сейчас Кильон понял, что его ранили. И только сейчас почувствовал боль в груди и в руке.
Чудесным образом склон начал сглаживаться. Кильон прибавил шагу, чувствуя, что отстал. Нагонять пришлось в темноте. Свет лампы, которую несла Мерока, подпрыгивал впереди: и она, и Калис с Нимчей почти бежали, сзади все ярче сияли фонари преследователей. Выстрелы не стихали, но, по мере того как ствол превращался в горизонтальную галерею, попасть в Кильона становилось все сложнее. Шаг, другой – Кильон, прихрамывая, побежал и понемногу нагнал спутниц.
Туннель расширился. У шагов появилось гулкое эхо, стены расступились, света лампы, которую несла Мерока, уже не хватало. Казалось, они попали в огромную пещеру, в необъятную пустоту в черном чреве Клинка.
– Где мы? – задыхаясь, пробормотал Кильон.
– Ключи дай! – рявкнула Мерока. – Ты ведь забрал их?
– Конечно забрал.
Он передал ей ключи, понимая, что вот-вот здесь будут люди Тальвара. Мерока вручила свою винтовку Калис:
– Появится кто из-за двери – сразу стреляй. Винтовку я поставила на одиночные выстрелы, у тебя двадцать патронов. Когда крикну, бегом за мной.
– А почему нам сейчас с тобой нельзя? – спросил Кильон.
– Потому что без лампы мне дверь не найти, а стрелять будут именно на свет. Это все тупые вопросы или еще есть?
– Пока все.
Мерока рванула прочь, ее шаги постепенно затихли вдали. Их маленький отряд попал в огромную пещеру. Правой ладонью Кильон коснулся раны на левой руке и почувствовал теплую липкую влагу. Он прицелился в желтую пасть туннеля и стал ждать: больше ничего он сделать не мог.
– Беги, беги, – велела Калис дочери. – Мы тебя разыщем.
Нимча на миг застыла в нерешительности и унеслась прочь.
– Прости меня, – проговорил Кильон. – Я не предполагал, что так получится.
– Кильон, разве ты в чем-то виноват?
– Не думаю, – ответил он, а потом оговорился: – В чем-то, может, виноват, но не во всем.
– Разве ты не старался помочь моей дочери?
– Старался.
– Тогда не надо просить прощения.
Они услышали, как звякнули ключи, заскрежетал замок. Звуки доносились справа, рядом, но при этом словно за тысячу лиг от путников.
– Не открывается! – крикнула Мерока, и впервые после ухода из «Красного дракона» Кильон услышал в ее голосе неподдельный страх.
До сих пор она контролировала ситуацию, даже понимая, что впереди их ждет ловушка. Но теперь ловушку подготовили не на ее территории. Это все меняло, раньше проблемы казались решаемыми. А при нынешнем раскладе – нет.
– Вот и наши преследователи, – сказал Кильон.
Милиционеры двигались на желтый свет фонаря и палили без устали. Один за другим они проникали в пещеру – где человек, где тень, не разберешь. Калис начала стрелять, Кильон следом, пока пистолет не щелкнул, превратившись в бесполезную металлическую игрушку. Три милиционера, четыре, пять… В одного Кильон попал лампой, во второго – пулей, но преследователей оставалось слишком много. Пули полетели в сторону Кильона и Калис: милиционеры заметили дульное пламя ее винтовки. Кильон вздрогнул, и тут винтовка замолчала. Двадцать выстрелов. Разве это много?
– Довольно, – произнес кто-то.
Из туннеля вышел мужчина. В одной руке – яркий фонарь, в другой – маленький пистолет. Пистолет он держал небрежно, словно не собирался им пользоваться.
– Все кончено, осталось уладить формальности.
Каргас… Сжав зубы, Кильон молча ждал: пусть человек Тальвара сам найдет его в темноте. Целую секунду они смотрели друг на друга. Каргас разглядывал его с ног до головы словно мертвеца, а не живого человека.
– Ты ранен, доктор Кильон. Похоже, серьезно. Где Мерока и девочка?
Кильон молчал, стараясь выдержать взгляд Каргаса.
– Что, Тальвар не смог прийти? – спросила Мерока, с лампой в руках приближаясь к спутникам. На пулю она не нарвалась, но поняла, что им не спастись. Бесполезные ключи так и остались у нее в руках. – Сам не явился, прислал бесхребетного дружбана.
Каргас ехидно усмехнулся и глянул через плечо:
– Ведите упырей. Пора им возобновить знакомство.
За краткими приказами последовали торопливые шаги, и милиционеры расступились.
Два ангела проникли в пещеру. В шляпах и длинных коричневых плащах, свободно завязанных спереди, они не шли, а плыли, как туман над полуночной лагуной. По мере приближения они развязывали пояса и сбрасывали человеческий наряд на землю. Ангелы были полностью обнаженными под плащами. В желтом свете они казались мертвенно-бледными, худыми как палки, слишком хрупкими, чтобы прямо стоять, не то чтобы двигаться. Кильон различил мужскую и женскую особь, хотя сомневался, что люди видят разницу. Ангелы выглядели бесполыми – первичные и вторичные половые признаки им сгладили ради максимальной аэродинамической эффективности. Тело Кильона неуклонно возвращалось в ангельскую ипостась, но даже сейчас никто не поверил бы, что у него с этой парой есть что-то общее.
Резкое движение, шелест воздуха – и ангелы расправили крылья, точнее, выпустили, как лезвия пружинных ножей. Острые, чуть светящиеся, нежной расцветкой крылья напоминали акварель. Один взмах – и ангелы взмывали ввысь, а чтобы оторваться от земли, хватало легчайших колебаний. Ангелы явно хотели показать Кильону, на что они способны, а он нет.
– Мы пришли за тобой, – объявили они мелодичным унисоном. – Чтобы вернуть тебя на Небесные Этажи.
– Раз вы спустились сюда в обычной ипостаси, я вам не нужен, – сказал Кильон. – Старую программу глубокого проникновения я не помню.
– Тебе не нужно ее помнить, – проговорила ангел-женщина. – Данные по умолчанию сохранены у тебя в голове. Их просто нужно извлечь. Вырвать.
– Мы хотим заполучить эти данные, – сказал ангел-мужчина. – Спускаться сюда мы способны, жить долго – нет. В настоящее время наши элитные шпионские группы лишены того, чем обладал ты, – возможности существовать в принципиально другой зоне месяцами, даже годами.
– Не я один имел доступ к тем протоколам…
– Все посвященные погибли или сгинули, – снисходительно перебила ангел-женщина. – А вот ты выжил. Ты для нас очень ценен. Особенно сейчас. Разумеется, нам лучше забрать тебя живым. Так извлечение данных пройдет быстрее. Но главное, чтобы ты не попал в руки наших врагов. Им твои знания не менее полезны.
– Только нужны они им по другой причине, – уточнил Кильон. – Ради добрых дел, ради благополучия всего Клинка, а не ради армии ангелов-оккупантов.
– Доброта и благополучие – понятия относительные, – заметил ангел-мужчина. – У нас они свои, у тебя свои. – Ангел повернул изящную голову к Каргасу и пригвоздил его взглядом лучистых синих глаз. – Мы получили то, за чем пришли. Девочку, когда найдете, оставьте себе. Нам нужен лишь ее замороженный труп. Интересно будет осмотреть его и сравнить с другими.
– Взять его! – приказал Каргас одному из своих бойцов. – Остальным рассеяться и разыскать девчонку, она где-то рядом. Будь здесь выход, Мерока уже наверняка нашла бы его. Живой девчонка Тальвару не нужна. Только лишний шум не поднимайте.
Внезапно из темноты раздался голос:
– Разрешите мне вмешаться?
Воцарилась звенящая тишина: никто не ожидал услышать этот голос. Кильон вроде бы узнал его, но не решался поверить в свою догадку.
– Фрей? – окликнула Мерока.
– Ну вот, испортила сюрприз! Ладно, секрет раскрыт, прятаться больше ни к чему.
Фонарь зажегся совершенно беззвучно. Он был в другой части пещеры, неподалеку от двери, которую пыталась открыть Мерока.
– Я услышал шум и решил выяснить, в чем дело, – продолжал голос. – А то в последнее время здесь довольно тихо.
– Да, есть такое, – подхватил другой голос.
Его идентифицировать оказалось сложнее, но Кильону вроде бы удалось. В паре шагов от первого фонаря вспыхнул другой. Вероятно, оба фонаря горели уже давно, а сейчас с них просто сняли светонепроницаемые колпачки.
Двое мужчин, Фрей и Малкин, стояли плечом к плечу и притом серьезно вооруженные. Оба держали в руках, как минимум для острастки, то, что иначе как легкой артиллерией не назовешь, – по громоздкому газовому пулемету, такому тяжелому, что пришлось крепить его к телу широким кожаным поясом. Малкин целился в ангелов, Фрей – в Каргаса и других преследователей.
– Ну, кто выскажет обоснованное предположение относительно того, что случится дальше? – спросил Фрей.
– Думаю, при любом раскладе серьезной уборки не избежать, – ответил Малкин.
Фрей на секунду задумался и кивнул:
– Ага, согласен.
Возникла пауза, словно мир задержал дыхание.
Совершенно неудивительно, что ангелы отреагировали первыми – у них затрепетали крылья. «Борьба или бегство», – догадался Кильон. Реакция на стресс проявляется у ангелов так же, как у немодифицированных людей, только в другой форме.
Малкин открыл огонь. По ангелам он мог стрелять прямой наводкой и даже не расстреливал их, а буквально косил. Ангелы рассыпались в воздухе, словно висели на тонкой проволоке, как фигурки-мишени в тире. Пулеметная очередь длилась не дольше трех секунд, направление огня фактически не менялось.
Впрочем, какая разница, ведь хватило и трех секунд.
Малкин перестал стрелять – дернул рычаг, который обеспечивал газом вращающееся ствольное устройство. К тому моменту открыл огонь Фрей, по-своему изливая гнев на Каргаса и других предателей-милиционеров. Фрей то останавливал стрельбу, то начинал снова. Прерывистый огонь его пулемета высвечивал доселе невидимые части пещеры – высокие черные колонны, арки на потолке.
Наконец Фрей перекрыл подачу газа – ствольное устройство опустилось вниз, вздохнув, как уставший пес.
Фрей выше поднял лампу и всмотрелся во мрак. Казалось, он откинул крышку унитаза и увидел: не смыли.
– Ты прав, – сказал он Малкину. – Уборка предстоит серьезная.

Глава 29

Лишь когда Фрей отстегнул и опустил на землю дымящийся пулемет, стало заметно, как сильно он дрожит, как негативно отразился шторм на его расшатанной нервной системе. Малкин тоже выглядел плохо, впрочем, он никогда хорошо не выглядел. Казалось, оба жили в темной пещере годами и забыли, что такое солнечный свет.
Мерока поставила лампу на камни и двинулась к Фрею, сперва шагом, потом бегом, вприпрыжку. Она обняла здоровяка, а тот уставился на нее, словно девушка выкинула нечто невероятное. Довольный и изумленный, Фрей не знал, как реагировать.
– Похоже, ты по мне скучала.
– Тальвар сказал нам, что ты погиб, громила ты эдакий!
– И вы ему поверили?
– Его рассказ звучал очень правдоподобно, – заметил Кильон, радуясь возможности отойти от разбрызганных останков ангелов.
Он спрятал разряженный пистолет в карман и правой рукой накрыл рану на левой.
– Нам Тальвар заявил, что ты умер от зонального недомогания, и Малкин тоже.
Тощий как жердь бармен пригладил убранные назад, напомаженные волосы.
– Меня тоже обнимешь?
– В другой раз, – отмахнулась Мерока, не сводя глаз с Фрея. – Вы правда нас не ждали?
– Хочешь – верь, хочешь – нет, но мы здесь не в курсе последних событий, – ответил тот.
– Когда открылись двери, мы почувствовали перепад давления, потом услышали выстрелы, – пояснил Малкин. – Вот и решили выяснить, в чем дело.
– Я, конечно, надеялся, что если вы вернетесь на Клинок, то сообразите, куда я делся, – проговорил Фрей.
– Это даже Тальвар не сообразил, – сказала Мерока. – Урод знал про туннели, но не просек, что ты сюда сбежишь. И он точно не слышал про эту пещеру, или что это тут.
– Даже перед самыми надежными партнерами нельзя полностью раскрываться, – поучающим тоном заметил Фрей. – Парочка секретов никому не повредит.
– Ты подозревал Тальвара? – спросил Кильон.
– Не больше, чем других, Мясник. Кстати, я рад, что ты вернулся. Мы же попрощались, и я подумал, что это на месяцы. Как жизнь вне Клинка? Вы же выбрались с Клинка?
– Ненадолго.
– Чувствую, нам с тобой есть что наверстывать. Кстати, выглядишь ты хреново, как друг говорю.
– Это ты еще при дневном свете меня не видел, – вздохнул Кильон, убрав ладонь с раны.
– Дело серьезное? – спросила Мерока.
– Заживет. – Кильон догадался, что рану под левой ключицей Мерока не заметила. Сам он решил не упоминать о ней: зачем, ведь во мраке даже обработать не получится. – По-моему, ранение неглубокое. Медикаментов, которые у меня с собой, должно хватить.
– У нас есть чистая вода и свет, – заявил Фрей, глядя через плечо Кильона на Калис с Нимчей. – Кстати, кто это? По-моему, я с ними не знаком.
– Еще познакомишься, – пообещала Мерока.
Фрей коснулся рукой лба:
– Где же мое гостеприимство? Пойдемте со мной. С роскошью здесь туго, но мы с Малкиным выжили. Мясника в два счета подлатаем!
Фрей поднял пулемет и, прихрамывая, двинулся по каменному полу, при каждом шаге скрипя туфлями.
– Рано или поздно Тальвар пришлет сюда новый отряд, – предрекла Мерока. – У него же целая армия. Клинком фактически он управляет, если не считать районы, захваченные черепами или ангелами.
– Да, – кивнул Фрей, – именно так было, когда я решил залечь на дно. Со временем мы с Тальваром разберемся. Он ведь лишь устройство, которое нужно обесточить.
Фрей провел их к черной двери в черной стене, повернул ключ – замок сработал.
– У меня дверь не открывалась, – посетовала Мерока.
– Это часть моего плана. Извини, но замки я поменял. Не принимай на свой счет, я опасался Тальвара и других нежелательных мне гостей. Решил, что, если кто-то сюда проберется, мне нужно об этом знать. – Фрей ухмыльнулся. – Так и получилось, да?
– Но только больше не меняй замки, ладно? Я чуть в штаны не наделала, когда ключ не подошел.
– Мерока! – пожурил ее Фрей. – Тут же ребенок!

За дверью начинался короткий туннель, упирающийся в пещеру куда меньше главной, ее Фрей и сделал своим подземным убежищем. Эту пещеру тоже загораживали металлические двери, наподобие тех, через которые они уже прошли. В ней стояли две кровати, вокруг – несколько ящиков, пара складных стульев и карточный стол. Заглянув в открытый ящик, Кильон увидел боеприпасы, морфакс-55 клинического применения, леденцы, сигареты, алкоголь, воду в бутылках. Воздух был затхлый, но, пожалуй, этого следовало ожидать. Роскоши Фрей не обещал.
Кильон глотнул воды из бутылки – на язык попался песок, значит, сточная – и угостился сигаретой. Он снял куртку и оторвал рукав рубашки, чтобы обнажить рану. Его уже не волновало, что кто-то видит крылопочки и выпирающие кости, а вот к ране на груди внимание привлекать не хотелось. «Выручила» рана на руке: она сильно кровоточила и пачкала рубашку. Кильон сравнительно легко отделался: пуля прочертила кровавую борозду в его хилых мышцах, но не застряла. С помощью Калис он остановил кровотечение, продезинфицировал рану, наложил швы и жгут. Потом он снова надел пиджак, с трудом натянув рукав. Узел боли, затягивающийся с каждым вдохом, говорил, что рану на груди легко не залечишь.
– Мясник, ты как, ничего? – спросила Мерока.
– Ничего.
Мерока с Фреем глотнули «Жар-птицы». Калис с Нимчей вообще отказались пить.
– Мерока права: сейчас здесь задерживаться нельзя, – сказал Фрей. Он рылся в ящике, держа в свободной руке стакан с выпивкой. – Рано или поздно люди Тальвара сюда спустятся – хотя бы просто выяснить, что случилось с этим отрядом. И в следующий раз людей отправят больше и вооружат их лучше. Впрочем, тут ничего страшного: мы с Малкиным не планировали здесь задерживаться.
– Мы что-то планировали? – изумился Малкин.
– Ну да. – Фрей осушил стакан и швырнул его на пол. – Здесь воняет, как в сортире, простите за выражение.
– Пора вам узнать о Нимче, – сказал Кильон, поманив девочку к себе. – Фрей, мы здесь из-за нее. Тальвар хотел нас убить из-за нее.
– Я думал, он подставил тебя ангелам.
– Это случайность. Хотя уверен, предложение они сделали выгодное: ты нам Кильона, мы тебе контроль над Неоновыми Вершинами – по крайней мере, на время.
– Что Тальвар имеет против Нимчи?
– Покажи ему, – велел Кильон девочке.
Нимча подняла руки и сняла шапку. Мгновение она смотрела на Фрея, потом медленно повернулась к нему спиной, демонстрируя звезду с точками там, где Спата состриг ей волосы.
– Та-ак… – протянул Фрей упавшим голосом.
– Понимаешь, что это значит? – спросил Кильон.
– Вроде того.
– И что скажешь?
– Ты не привел бы девчонку сюда, если бы не верил, что эта отметина имеет какой-то смысл, верно, Мясник?
– Нимча смещает зоны, – вмешалась Мерока. – Она умеет, я сама видела, точнее – чувствовала.
– В голове у девочки какие-то устройства, – начал Кильон. – Устройства из живой материи, созданные в момент ее зачатия. Однако это не устройства в нашем обычном понимании. За пределами Клинка я встретил человека по имени Рикассо, который изучал зоны, тектомантов и их деятельность. Не утверждаю, что понял все, но, насколько разобрался, артефакты, и наши, и даже ангельские, плохо приспособлены к зональным изменениям. Они слишком жесткие, неадаптивные. Живым существам проще. Как выразился Рикассо, они гибче и лучше приспособлены к преобразованиям регулярной сетки. Думаю, в голове у Нимчи что-то подобное.
– Подобное? – В голосе Фрея мешались скепсис и заинтересованность.
– Нимча чувствует Клинок, точнее, Метку, или Око Бога. Она – как приемник, а Метка – передающая радиостанция. – Кильон поморщился и от пульсирующей боли в руке, и от неспособности четко выразить мысли. – Только это не радио и не что-то доступное нашему пониманию. Чем бы это ни было, оно тянется через сотни, тысячи лиг к сознанию девочки.
– Зачем? – спросил Малкин.
– Это самое сложное; боюсь, тут и Рикассо не разобрался. Нам пора изменить отношение к тектомантам. Они точно не ведьмы. Если отметина на затылке и впрямь символ, то означает она, что подобные Нимче – обладающие подобным талантом – построили Клинок. Они возвели его для своих неведомых целей, они и создатели, и, пожалуй, хранители.
– Хранители? – прищурившись, спросил Фрей.
– Чем бы ни был Клинок… После увиденного в Напасти мне кажется, что сейчас он бездействует. Отчасти проблема кроется в Метке, в Оке Бога. Рикассо называл это набегом фазы, вторжением в наш мир некоего дестабилизатора. Мир не должен делиться на зоны. Это ошибка, симптом, признак наличия проблемы. Только, где бы ни таилась проблема, существует она так давно, что мы к ней привыкли. Пять тысячелетий мы строили наш мир на проблеме. Больше продолжаться так не может.
– Ну, меня такая жизнь устраивала, – возразил Фрей.
– И многих других тоже, но это дело прошлое. Наш мир гибнет. Он быстро остывает, скоро мы ощутим недостаток деревьев и огнесока. Нужно уходить, пусть только для того, чтобы оглянуться и увидеть, в чем наша ошибка, и начать исправляться. Однако зоны не дадут нам уйти. И ни ум, ни изобретательность нам не помогут.
– Короче говоря, мы в полной заднице. Ты к этому клонишь?
– Нет, Фрей, не к этому. Просто не надо вечно сражаться с зонами. Целых пять тысячелетий Клинок жил неправильно, а сейчас ошибки исправляются. Может, городу требовалось пять тысячелетий, чтобы начать восстановление. Уверен я в одном: процесс пошел, и Нимча в нем участвует.
– Девчонка?!
– Главное – способности Нимчи, ее скрытый талант. Наверное, Метка взывала не к ней одной. Талант передавался из поколения в поколение, наследственные факторы мешались, перетасовывались, потом выстраивались, как нужно, и получался тектомант. Рождался человек, способный чувствовать и перемещать зоны. Веками, даже тысячелетиями, таланты транжирились. Клинок не отвечал тем людям, не чувствовал их, а они не чувствовали Клинок. Если талант проявлялся, его носителя объявляли ведьмой или сумасшедшим. Это совершенно не так. Тектоманты – хранители. Целители…
– Хранители врат, – подсказала Мерока.
– Именно! – взволнованно отозвался Кильон, вспоминая цитату из Писания: «…И придут в те времена великие, знаком хранителей райских врат отмеченные, и сдвинут они небеса и горы, и станут их страшиться». – Только бояться ее не надо! Преклоняться? Возможно. Уважать? Определенно. Бояться? Вряд ли. Нимча хочет спасти нас, а не уничтожить. Метка взывает к ней, просит помочь и направить. Долгую работу она проделала самостоятельно, а теперь нуждается в человеческом разуме, который регулировал бы процесс восстановления. В этом и заключается цель Нимчи. – Кильон сделал паузу, чтобы отдышаться. – Поэтому мы и привели ее сюда.
Фрей вытаращил глаза от изумления, потом кивнул и потер руки. По крайней мере, дрожал он меньше.
– В таком случае, Мясник, девочке нужно встретиться с безумными роботами. Без их согласия здесь ничего не происходит.
– Они рядом? – спросила Калис.
– По ту сторону границы зоны. – Фрей вызывающе улыбнулся. – Надеюсь, все готовы к переходу?

Как говорила Мерока во время побега с Клинка, городские зоны стали куда компактнее. На открытом пространстве вне города нейтральная территория тянулась на целые лиги, на Неоновых Вершинах или в Конеграде – на несколько кварталов, а сейчас переход между зонами измерялся сотнями пядей, а то и меньше. Фрей открыл одну из дверей и повел спутников в другую галерею, постепенно превращающуюся в ствол, по которому идти стало куда сложнее. Наконец они добрались до очередного отверстия, и там Кильон почувствовал недомогание – верный признак близкого перехода. И это помимо непрекращающегося давления, которое он ощущал с начала последнего этапа перелета.
– Мы уже близко, – проговорил он.
– Верно. – Фрей опустил фонарь. – Должен предупредить – вектор смешения достаточно велик. По ощущениям – как бросок из Парограда в Схемоград на одном дыхании. А может, даже тяжелее. Мясник, сумеешь высчитать дозу для таких целей?
– Очень постараюсь. – При свете фонаря Кильон открыл докторскую сумку и, перебрав оскудевшие запасы, отыскал нужные пузырьки.
Он выдал таблетки Мероке и Малкину, потом повернулся к Калис и Нимче.
– Я восхищен вашей силой, – начал он. – Только самоутверждаться сейчас не время. Я видел достаточно, убеждать меня больше не нужно. Если Фрей прав, без лекарств будет очень тяжело.
В доказательство собственной решимости Кильон взял две таблетки.
– Я готов пересечь границу зоны, – объявил он, глотая лекарство.
В лице Калис по-прежнему читалось упорство, но в конце концов она кивнула и раскрыла ладонь.
– Если ты считаешь, что это необходимо…
– Да, я так считаю.
Кильон дал Калис две таблетки, потом еще одну для Нимчи и проследил, чтобы мать и дочь приняли лекарство. Потом он вернулся к Фрею, которого снова начало трясти: истрепанная нервная система предчувствовала стресс грядущего перехода. Взбадривающее действие алкоголя уже заканчивалось.
– Фрей, ты не обязан идти с нами, – заметил Кильон. – Ты и так сделал достаточно.
– И пропустить такое? Мясник, ты что, издеваешься?
– У тебя слабое здоровье.
– Оно станет еще слабее, если сунусь через границу, не приняв морфакс. Решать, конечно, тебе.
– Можно подумать, у меня есть выбор, – посетовал Кильон, открыл пузырек и вытряхнул на ладонь две таблетки. – У тебя же пулемет.
– Это верно, – отозвался Фрей.
Снова в путь! На границу они натолкнулись быстрее, чем ожидал Кильон. Сперва резкость перехода напугала: вдруг он неверно рассчитал дозу? Но вот морфакс-55 подействовал – постепенно нейтрализовал зональное недомогание и даже притупил боль от ран. Странные ощущения сохранились: внутричерепное давление лишь казалось нормальным, хотя на деле в норму не пришло. Впрочем, это не нарушало ни координации движений, ни ясности ума. Кильон оглядел своих спутников и ни в одном ничего пугающего не заметил. С переходом справлялся даже Фрей. Наверное, к небольшим переменам его организм уже адаптировался.
Путники снова углубились в туннели. Кильон уже перестал гадать, где они по отношению к полым стенам Клинка – дальше от поверхности или ближе к ней. Наверняка он знал одно: по глубине они чуть ниже уровня «Розового павлина». К Метке, чем бы она ни была, еще спускаться и спускаться.
– Мы приближаемся, – объявил Фрей. – Без обид, но, когда встретим безумных роботов, говорить лучше нам с Мерокой. В смысле – чтобы навести мосты.
– Я двумя руками за наведение мостов, – отозвался Кильон. Тревога росла, как температура в лихорадку. – А эти роботы… Ну, безумные… Ты давно с ними знаком?
Фрей, похоже, решил, что это простой вопрос.
– Довольно давно. Общаемся мы лишь с двумя-тремя: у них своего рода иерархия. Поверхностные туннели хороши, только чтобы от городской жары укрываться. Захочешь углубиться – этим мы сейчас заняты, – не обойтись без знакомства с обитателями глубин.
– Почему об их существовании почти никто не знает?
– Раньше знали, но городские власти с радостью забыли о роботах: лишь бы те сидели в своей зоне. Шторм все взбаламутил, но не настолько, чтобы роботы поползли на выступы. Просто власти не желают разбираться с теми, кого не в силах понять или использовать. О роботах слышали все мои сослуживцы, но никогда не говорили о них прилюдно. Если нужно выбить признание из подозреваемого, грозишь завести его в туннели и бросить на милость безумных роботов.
– Примерно так родители усмиряют детей-проказников.
– Ну, кто-то из нас напроказничал от души, это уж точно.
Свет ламп и фонарей не отражался ни от стен, ни от потолка, акустика изменилась – путники снова попали в большую пещеру. Они шли дальше, пока Фрей не поднял фонарь, призывая остановиться. Фонарь дрожал у него в руке, язычок пламени трепетал. Заговорил Фрей с нетипичным для себя благоговением.
– Вот здесь мы встречаемся. Сюда рано или поздно придет как минимум один из них.
– Почему ты в этом уверен? – спросил Кильон.
– Да потому, Мясник, что всегда случается именно так. Мы приходим сюда, ждем – и появляются роботы. Все помнят мое предупреждение? Говорить с ними лучше мне или Мероке. В общем, злить роботов нельзя ни в коем случае.
– Что это за роботы? – спросила Калис.
– Поди пойми. Боюсь, они сами толком не знают. Может, их поставили обслуживать Клинок как смотрителей.
– По-моему, они не слишком утруждают себя работой, – заметил Кильон.
– Откуда ты знаешь, вдруг без них было бы совсем хреново? Вдруг лишь благодаря им наш город за столько лет не рассыпался?
Кильон вспомнил обрубок Клинка-2.
– Не исключено.
Внезапно Кильон почувствовал дуновение воздуха, которого еще секунду назад не было. Фрей перехватил его взгляд и коротко кивнул. Обняв Нимчу, Калис притянула ее к себе. Не сговариваясь, спутники окружили мать и дочь: Фрей и Кильон встали с одной стороны, Малкин и Мерока – с другой. Ветерок стих, зато вдали послышалось бряцанье. Оно стремительно приближалось, – казалось, бульдозер волочит по улице увеличивающийся ворох металлического хлама. Как бы Кильон ни представлял безумных роботов, подобных ассоциаций у него до сих пор не возникало.
– Джаггернаут! По-моему, это Джаггернаут! – Фрей старался перекричать усиливающиеся скрежет и бряцанье.
– Да, похоже, – отозвалась Мерока.
– Это хорошо или плохо? – спросил Кильон.
– Зависит от настроения. Порой с ней бывает нелегко, – ответил Фрей и приложил палец к губам, призывая Кильона молчать.
Робот остановился во мраке. Пахло машинным маслом, раздавался едва уловимый гул. Бряцанье стихло. Даже в свете фонарей и ламп Кильон ничего не видел, зато ощущал присутствие огромного робота. Нимча стояла рядом, но все же Кильон чувствовал себя беспомощным, как никогда в жизни.
Зажглись голубоватые огни. Кильон прищурился, стараясь среди ослепительного света разглядеть подробности. Огни горели на самом роботе: путники смотрели на Джаггернаут, она излучала свет. Джаггернаут оказалось не такой, как ожидал Кильон. Безумный робот, громадная, шаткая гора металла, шириной не уступал четырехэтажному зданию, а длиной – городскому кварталу. Особой симметрии не наблюдалось, словно кучу лома кое-как сбили в прямоугольник, оставив столько брешей и неровных выпуклостей, что любые мысли о системе и порядке гасли в зародыше. Просматривалась целостность: видимые детали каким-то образом сочленялись или крепились друг к другу. Однако не чувствовалось, что Джаггернаут моделировали или дорабатывали, усовершенствуя прежнюю конструкцию. Словно металлолом небрежно сбросили в кучу, которая взяла и превратилась в робота размером с дом.
Не было ни колес, ни ног, ни других средств передвижения. Огни – по мнению Кильона, выпуклые, словно головные фары, хотя разных форм и размеров, – располагались спереди абсолютно беспорядочно. Непонятно, чем робот смотрел на посетителей, но то, что он их видел, сомнений не вызывало. Кильон редко чувствовал себя объектом столь пристального наблюдения.
Первым нарушил молчание Фрей:
– Джаггернаут, спасибо, что позволила нам прийти. С твоей стороны очень любезно пустить нас так далеко. К сожалению, дары у нас скромные, но они в твоем полном распоряжении.
Мерока взяла пулемет Малкина, хотя стрелять вряд ли собиралась. Не спеша, словно выполняя некую церемонию, они с Фреем сделали несколько шагов вперед и опустили пулеметы на каменный пол. Потом отступили к спутникам, ни разу не повернувшись к роботу спиной.
Несколько секунд Джаггернаут не реагировала. Гул не стихал, даже немного усилился. Бряцанье зазвучало отчетливее. Казалось, робот барабанит пальцами и размышляет.
Затем передняя часть робота сдвинулась. Сочлененные детали из усеянной лампами основы подались навстречу незваным гостям, развернувшись в механический рукав. Он удлинился, громыхая над головами путников. Кильон невольно вздрогнул. Легкое движение – и рукав их всех раздавит.
Однако Джаггернаут больше интересовало подношение Фрея. Рукав обвил пулеметы, поднял их в воздух, словно соломинки, и вложил в основу. Пока рукав не втянулся, на передней части основы раскрылась красная пасть, мелькнули огненно-красные механические внутренности. Казалось, внутри топка или плавильня. В ней и исчезли пулеметы.
Послышалось бряцанье, и Джаггернаут снова затихла.
– Добро пожаловать, Фрей! – спустя мгновение произнесла она. – Добро пожаловать, Мерока! Добро пожаловать, спутники Фрея и Мероки!
Если Кильон и предполагал, что безумный робот заговорит, то определенно не таким голосом. Приветствие прозвучало вежливо, с достоинством, почти церемонно. Не намного громче, чем говорит человек. Такой голос скорее подходит строгой, но доброй учительнице, а не роботу размером с дом.
– В следующий раз мы принесем больше, – пообещал Фрей. – Сейчас у нас с собой было только это. Мы ведь и заходить сюда не собирались.
Машина задумалась – загудела, забряцала.
– Фрей, этого достаточно. Ты был щедр в прошлом. И будешь щедр в будущем. – Робот произнес это с полной уверенностью, словно не сомневался ни в человеческой натуре, ни во Фрее, ни в будущем – ни в чем.
– Нам нужна твоя помощь, – начала Мерока, заговорив впервые с начала встречи.
Кильон с удивлением отметил, что у нее дрожит голос.
Большинство ламп повернулись к Мероке.
– В чем суть вашей проблемы? – спросила Джаггернаут.
– Тут не совсем проблема… – Мерока запнулась. – С нами девочка. Ей нужно кое-куда попасть. Вот мы и хотели попросить тебя о помощи.
– Куда ей нужно попасть?
– Мы не знаем. Наверное, поближе к Метке. Или нет. Просто туда, где она сможет действовать, точнее, сделать то, что хочет от нее Клинок.
– Я тебя не понимаю.
– Покажи Джаггернаут затылок, – велела Мерока. – Вдруг это поможет?
Нимча замялась, потом храбро шагнула прочь от Калис под яркий свет робота. Лампы тотчас сфокусировались на девочке, превратив ее в силуэт с несколькими тенями. Нимча застыла, решительно вытянув руки по швам, потом медленно обернулась, демонстрируя затылок Джаггернаут.
– Отметина у нее настоящая, – заявил Фрей и оглянулся на Кильона, словно ожидая подтверждения, что говорит правду.
– Этот символ для меня – сигнал к действию. Девочка отправится со мной к другим роботам. Они знают, как поступить.
Джаггернаут снова вытянула руку, на сей раз в иной конфигурации, словно беспорядочно набросанные детали сцепились по-новому. Оканчивалась рука плоской веслоподобной платформой, которую Джаггернаут опустила на землю перед Нимчей.
– Залезай! – мягко, участливо велела она девочке.
– Нет! – отрезала Калис, делая шаг к дочери.
Кильон взял ее за руку.
– Послушай, Калис, мы привели девочку в такую даль, потому что она умирала. Если Нимча не пройдет путь до конца, ей станет хуже.
– Именно так следует поступить, – изрекла Джаггернаут. – Девочку нужно забрать.
– Куда забрать? Зачем? – не унималась Калис, ее голос звучал громче и пронзительнее, чем у робота.
– Она должна присоединиться к другим, – ответила Джаггернаут.
Нимча оглянулась, словно разрываясь между Джаггернаут и Калис. Кильон не сомневался, что, с одной стороны, девочка готова послушаться робота. Заложенное в ней – то, что проявлялось через отметину и связывало с Клинком, – побуждало сделать последний шаг. С другой стороны, Нимча оставалась девочкой, которую разлучали с матерью, заботившейся о ней всю жизнь. Кильон чувствовал, что предстоящий мучительный выбор буквально разрывал ребенка пополам.
– Мы должны пойти с Нимчей, – вырвалось у Кильона. Он сам не понимал, в каких глубинах его души родилась эта мысль. – Джаггернаут, такое возможно? Позволишь нам отправиться с ней?
– Ты не знаешь, на что напрашиваешься, – предупредил Фрей.
– Знаю, – парировал Кильон. – Поверь мне на слово.
– Я не брошу дочь, – уперлась Калис. – Сделаю все, чтобы она поправилась, но не брошу.
Джаггернаут залязгала, застучала, загудела.
– Вы можете отправиться с девочкой, – наконец сказала она, словно вопрос долго обсуждали. – Те, кто желает.
– Я дочь не брошу, – повторила Калис.
Кильон кивнул:
– А я не брошу своих пациенток. Не обещаю, что от меня будет много пользы тебе или Нимче, но я по-прежнему ваш доктор. Калис, ты позволишь мне вас сопровождать?
– Почему ты спрашиваешь меня, а не робота? – изумленно пролепетала женщина.
– Я считаю, что здесь важно и твое мнение.
Пару секунд Калис буравила его взглядом, потом кивнула.
– Если ты хочешь, Кильон.
– Меня тоже возьмите, – попросила Мерока.
– Нет! – тотчас возразил Кильон. – Мерока, ты уже достаточно для нас сделала. Доказывать больше нечего.
– Мясник, я и не пыталась что-то доказывать.
– И тем не менее. Я не знаю ни куда нас уведут, ни что нас там ждет. Если попадем к самой Метке, зональные переходы будут быстрыми, резкими и фактически непредсказуемыми. У Нимчи с Калис естественная зональная выносливость. У меня – заложенная ангелами перед отправкой на Неоновые Вершины. Даже нам троим будет непросто, а у вас нет и этих преимуществ.
– Мясник прав. – Фрей положил руку девушке на плечо. – К тому же твоим талантам найдется лучшее применение. Тальвар уже наверняка в туннелях и перекрыл основные входы-выходы. Разумеется, есть и менее известные маршруты. Ты ведь не проболталась Тальвару про другие маршруты?
Мерока обожгла его свирепым взглядом.
– Нет, конечно же нет, я понял, – заторопился Фрей. – Главное, милиция не знает про запасное укрытие. Идите туда с Малкиным и вооружайтесь. Там и пулеметы есть, и боеприпасы, а если понадобится, и продовольствие на несколько дней.
– На «Переливнице ивовой» и на остальных кораблях до сих пор считают, что с Тальваром можно иметь дело, – напомнил Кильон. – Кому-то нужно предупредить ройщиков, причем втайне от Тальвара.
– Давайте сожжем купальню, – предложил Малкин.
– В купальне сейчас восстанавливают силы Куртана и Аграф, наши друзья из Роя. Мы не хотим, чтобы пострадали они или совершенно невинные люди. Но главаря нужно устранить, а еще предупредить Рикассо и остальных, что Тальвару доверять нельзя. Если авиаторы высадятся и займут купальню… – Кильон замолчал, решив, что знающие люди сами доработают детали. – В общем, если получится, стоит послать кого-нибудь в купальню. Или хотя бы отправить гелиограмму другим кораблям.
– В запасном укрытии у меня есть зеркало для бритья, – объявил Фрей, потирая гладкий подбородок. – Хорошо, что я забочусь о своей внешности. Рой ведь с запада прилетит?
– Да, – кивнул Кильон, – если ветер не изменится.
– Воспользуйтесь выходом у Второй газоэлектрической подстанции. Там и купальня рядом, и весь район как на ладони.
– Тальвар этот вход не упоминал, – заметил Кильон.
– Это потому, что Тальвару про него неизвестно. Мясник, неужели ты думаешь, что я стал бы рассказывать своим подручным обо всем?
– Надеюсь, один из вас умеет отправлять сообщения, – проговорил Малкин. – Кажется, я прогуливал школу в день, когда мы изучали гелиографы.
– Я не прогуливала, – отозвалась Мерока. – За ройщиками я не угонюсь и от ошибок не застрахована, но сообщение отправить смогу.
– Правда? – В голосе Фрея звучали изумление и гордость.
– На дирижабле я зря штаны не просиживала.
– Ты не перестаешь меня удивлять, – сказал Фрей.
Джаггернаут застучала и загудела. В звуках слышалось растущее нетерпение.
– Думаю, нам пора, – сказал Кильон и повернулся к роботу. – Джаггернаут, как мы… Как мы с тобой поедем? Если это не глупый вопрос.
– Я постараюсь обеспечить вам комфорт и безопасность. Путь наш недолог, но придется пересекать границы зон.
– Смещение наверняка в сторону прогресса, иначе ты не смогла бы здесь работать, – заключил Кильон. – Думаю, у этой зоны минимальный приемлемый для тебя уровень развития.
– Разумеется.
– Надеюсь, мы вернемся, – медленно проговорил Кильон. – Однако гарантий нет. Рассчитывать нам не на что. Послушай, Мерока… У нас с тобой было много разногласий, мы многое скрывали друг от друга. Особенно я.
– На то были веские причины, Мясник, – заметил Фрей.
– Да ладно уж, ничего страшного, – отозвалась Мерока. – Мы с Мясником… короче, молодцы. Привели сюда Рой, а это… Это не пустяки. Фанаткой ангелов стать не обещаю, но они не так плохи. Некоторым даже хватает пороху действовать, когда надо.
– Роскошный комплимент. – Фрей подмигнул Кильону. – Я бы везухой воспользовался.
– Мерока, ты с нами? – спросила Нимча.
– Не могу, малышка. Кому-то нужно послать сообщение ройщикам, а Малкину тут доверять нельзя. – Мерока взяла девочку за руки.
Девушку нельзя было назвать крупной, но по сравнению с ладошками Нимчи ее ладони казались большими и взрослыми.
– Ты поправишься, малышка. – Мерока осторожно сжала детские ручки. – Ради этого все и затевалось.
– Спасибо, что читала мне.
– Тебе нравились те сказки?
И тут Нимча сделала то, на что, по мнению Кильона, способна не была. Она улыбнулась. Улыбка получилась неуверенная, косая, но улыбка есть улыбка.
– Не очень.
– Вот и мне не очень. – Мерока заговорщицки подмигнула в ответ. – Сказки отстойные, да? Голимая авиаторская муть?
– Сказки отстойные, – повторила Нимча, на миг превратившись во вспыльчивую мини-Мероку.
– Мерока, спасибо тебе, – поблагодарила Калис. – Ты была к нам очень добра, хотя тебя никто к этому не обязывал.
– Благодари Мясника. Это он надавил на меня, когда настало время вас спасать.
– Спасибо вам обоим.
– А сейчас нам действительно пора, – напомнил Кильон. – Терпением Джаггернаут злоупотреблять не стоит.

Глава 30

Робот принял путников – выдвинул из себя какие-то части, и получились платформы, на которых люди могли стоять, как на подножке лимузина. Кильон и Фрей, Нимча и Калис забрались на платформы, держась за неровные выступы Джаггернаут и друг за друга. Робот загудел, его движение стало относительно ритмичным. Путникам казалось, что их несет набирающая ход лавина. Внизу, под ногами у них, крупные части Джаггернаут отделялись от основы, смещались вверх-вниз, вперед-назад вроде бы беспорядочно, хотя в итоге робот двигался вперед, словно на колесах или гусеничном ходу.
Путников везли по туннелям, достаточно широким, чтобы вместить не только поезда, но и пару воздушных кораблей. Склон стал круче – туннель то поднимался, но нырял, порой превращаясь в вертикальный ствол. Джаггернаут защищала пассажиров, безостановочно крутилась, дергалась, меняя свою беспорядочную конфигурацию, чтобы держать людей в вертикальном положении и обеспечивать безопасность.
Зоны менялись стремительно, переходы напоминали волны, накатывающие одна за другой. Кильон старался компенсировать недомогание, раздавая морфакс-55 из своей докторской сумки, хотя усилившиеся побочные эффекты мешали рассуждать здраво. Его зональная выносливость проходила суровые испытания, то же можно было сказать о состоянии Калис и Нимчи. Что касается Фрея, и думать не хотелось о происходящем с его истрепанными, расшатанными нервами. Сам Фрей, конечно, понимал, что с ним творится. Кильон уповал лишь на то, что лошадиная доза антизональных немного поддержит беднягу, пусть даже с ущербом для его общего состояния.
Тем не менее путешествие получилось просто фантастическим. Их несли по участкам Клинка, которые тысячелетиями не видел почти никто из людей. Кильон подозревал, что из немногих увидевших лишь единицы сумели об этом рассказать. На каком-то этапе широкая галерея, по которой двигалась Джаггернаут, с одной стороны стала прозрачной. Кильон догадался, что они находятся в центральной галерее Клинка – вроде той, на которую они с Рикассо смотрели из шара-наблюдателя. Прозрачный участок закончился, Джаггернаут свернула в галерею без окон, и смена зон стала еще резче, чем прежде.
На одном этапе Кильон почувствовал, что вектор смещения направлен в противоположную сторону, – они попали в слаборазвитую зону, недомогание ослабло, хотя не исчезло окончательно. Остановилась Джаггернаут в месте, по зональным характеристикам мало отличавшемся от пещеры, где путники впервые встретились с роботом. Зоны, которые они пересекли, не могли не сказываться, как и количество морфакса-55, которое они приняли. Но вот представилась передышка, которая всех обрадовала.
Путники очутились в пещере, размером с предыдущую, а то и больше. Она освещалась, и Кильон без проблем огляделся по сторонам. Джаггернаут опустила платформы почти до самой земли, и путники сошли с них самостоятельно, все, кроме Нимчи, которой помогла мать. Стук и гул Джаггернаут влились в громкий рокот – в пещере было еще с десяток роботов.
Как и Джаггернаут, они в основном состояли из металлолома, набранного и скомпонованного как попало. Шесть или семь были размером с Джаггернаут, некоторые больше, а один раза в два выше, длиннее и шире остальных. Роботы обступили великана, и Кильон сразу понял: перед ним лидер, по крайней мере тот, кто пользуется наибольшим уважением. Вот и Джаггернаут высадила людей и, пыхтя и стуча, отошла в сторону.
– Ведите ее! – велел великан.
Этот голос показался Кильону громче и настойчивее, чем у Джаггернаут. Тоже женский, он разительно отличался тембром и интонацией. Пока робот говорил, беспорядочные элементы его передней части двигались так, что среди хаоса мелькало женское лицо.
– Ты ее знаешь? – шепотом спросил Кильон у Фрея.
– Впервые вижу, Мясник, – отозвался тот. – Так глубоко я еще не спускался.
На лбу у Фрея проступил пот, он сильно дрожал и опирался рукой на колено, чтобы не упасть.
– Ведите ее! – снова приказал робот, на сей раз еще настойчивее.
Нимча и Калис стояли, держась за руки. Фрей, по-прежнему опираясь на колено, сделал шаг, другой, третий, пока не предстал перед огромным движущимся лицом робота-великанши.
– Приведем, когда сочтем нужным. Сперва не мешало бы узнать, с чем… или с кем мы имеем дело.
Робот зарокотал, как вулкан, словно внутри него закипал дикий гнев. Казалось, он так зол, что в любую минуту сотрет их всех в порошок. Хотя, как старательно убеждал себя Кильон, это могло быть лишь звуковым сопровождением мощного мыслительного процесса.
– Я… последняя, – объявила великанша.
– Что значит «последняя»? – не унимался Фрей. – Извини, не понимаем.
Лицо робота рассыпалось. Оно перестало двигаться, трещины вскрылись, как лепестки цветка, показалось пылающее нутро. Кильону вспомнилась пасть Джаггернаут, топка, в которой исчезли подношения Фрея. Здесь просматривалось иное. Внутри робота что-то хранилось – на первый взгляд усложненное колесо, поднятое вертикально, широкой стороной к путникам. Осью колеса был стеклянный саркофаг, внутри него, едва различимое под толстым матовым стеклом, лежало тело взрослой женщины, лысой, в белом платье. По отношению к путникам, тело не лежало, а стояло вертикально, головой вверх. Глаза закрыты, руки скрещены в запястьях, поза, как у святой, само достоинство. Вокруг женщины, на концах спиц колеса, было еще десять саркофагов, пять из них – занятые.
Фрей посмотрел на Кильона, потом перевел взгляд на робота:
– Вот вы где! Это ведь вы в середине спите, да? В прошлом вы женщина, а теперь… это. И вы подключены к той же системе, что и остальные.
– По-моему, они такие, как Нимча, – вмешался Кильон. – Тектоманты.
– Расскажите нам, что случилось, – попросил Фрей.
Ни шевелений, ни другой заметной реакции. Впрочем, ни Кильон, ни Фрей не сомневались: контакт идет.
– Мы ошиблись, – проговорила женщина. – Открыли не ту дверь. И выпустили ее.
– Что выпустили?
– Метку, – подсказал Кильон. – Око Бога.
– Сеть рухнула под напором, ветвь за ветвью, прямо досюда, до самых Врат Земли – контрольного ядра, из которого мы отдали команду открыть дверь.
– Дверь куда? – не успокаивался Фрей. – Какую дверь?
– Минули тысячелетия. По нашим расчетам, она восстановилась, нормализация завершилась, канал открылся вновь. Но наши расчеты были ошибочными, трактовка неверной, а решение… катастрофическим. Оно принесло беду Вратам Земли, этому древнему, некогда мертвому миру. То, что сама Земля уцелела, – незаслуженная удача. Наша гордыня не знала предела. А наши ошибки погубили эту планету и покрыли позором нашу родную гильдию.
– Мясник, ты что-нибудь понимаешь? – Фрей, изо всех сил сдерживая дрожь, посмотрел на Кильона.
– По-моему, она говорит о том, что они ошиблись и выпустили Око Бога.
– Ничего себе ошибочка!
– Еще она говорит о том, что в их гильдии состоят по праву рождения. У них вроде семейного бизнеса, – с улыбкой добавил Кильон. – Жаль, Рикассо не с нами, он сообразил бы, о чем спрашивать.
– Десять тысячелетий… Десять тысячелетий минуло с тех пор, как мы внедрились, – проговорила женщина. – Большую часть этого времени мы могли только поддерживать теплящуюся жизнь, пока не началось восстановление. И вот оно началось. Канал претерпел изменения, которые нам совершенно неподконтрольны. Он восстанавливает целостность, как тысячелетия назад сулили наши ошибочные расчеты. Нашей заслуги здесь нет, какая уж тут заслуга? Однако отзвук тех изменений пронесся по сети. Демпферы и глушители перезапускаются и осуществляют определенный контроль. Внедрение можно повторить, сеть – заново сделать проходимой. Но эта работа требует тщательного контроля.
– Иными словами, нужны тектоманты, – подытожил Кильон.
– Мясник, да ты меня переплюнул! – посетовал Фрей. – Что за Врата Земли, так их и разэтак? Почему она не говорит просто «Земля», и делу конец?
– Не знаю. И почему, по ее словам, Земля уцелела, тоже не знаю. Вряд ли это важно прямо сейчас: мы пробрались сюда однажды, проберемся снова и новые вопросы зададим. Сейчас главное Нимча и то, что она должна сделать.
– И что же? – спросил Фрей.
– Уподобиться этой женщине. Она ведь тоже тектомант, точнее, была когда-то. Как Нимча, она родилась для этой миссии, устройства в голове у нее позволяли общаться с тем… что ей… им… следовало контролировать. То есть с сетью, или как там это называлось. Но что-то пошло не так, и тектоманты либо вымерли, либо разбрелись по свету.
– Но все это до появления нового тектоманта, верно?
– Верно. Нимче пора занять ее место, не то она погибнет, сопротивляясь. – Кильон виновато глянул на девочку, но ведь от правды не убежишь, и сама Нимча наверняка понимала это не хуже его. – Она родилась для этого, Фрей. Чтобы навести порядок в существующем хаосе.
– То есть… залезть в эту штуковину?!
– Это должно случиться, – заявила женщина-робот. – Она пришла, как пришли другие, она не первая и не последняя. Придут и другие, благо зов набирает силу. Они явятся, и тогда исцеление будет подконтрольным, а ошибки исправятся.
– Я мать Нимчи, – вмешалась Калис. – И хочу лишь убедиться, что моя дочь выздоровеет.
– Существует один-единственный способ, – начал Кильон. Он старался успокоить Калис, хотя понимал, что любые слова и действия бесполезны. – Нимча должна занять свое место, иначе внутренний конфликт ее погубит.
Калис посмотрела на дочь, потом на пустые саркофаги, один из которых явно предназначался Нимче.
– Могу я лечь с ней?
– Нет, в композит способны войти лишь носители знака.
– Почему?
– Тебе он навредит, ты же не избранная. А место, которое ты займешь, рано или поздно понадобится другому тектоманту.
– А это надолго? – спросил Кильон. – Если Нимча присоединится к вам, если займет свое место в композите, как быстро пойдет дело… то есть исцеление?
– Точно не скажу. Но пока композит не заполнен, работа предстоит сложная.
Кильон посмотрел на Калис, потом на Нимчу:
– Выбор за вами. Неволить тут нельзя. Медицинское заключение я уже озвучил: либо композит, либо Нимча погибнет. Лекарства из моей сумки ее не спасут. А это, – он показал на ждущие саркофаги, – это может спасти. Вполне вероятно, мы зря боимся, и процесс займет не так много времени.
– Этого ты не знаешь, – сказала Калис.
– Да, не знаю и обещать ничего не буду. Но в последнее время ситуация меняется быстрее, и это определенно знак. Своим существованием, Нимча, ты уже внесла вклад в перемены. Клинок прочувствовал это и ответил задолго до твоего прибытия сюда, так что представь, что может произойти при твоем личном участии. Зоны уже сдвигала. Я даже предположить боюсь, на что еще ты способна.
– Нам же сказали, что должны прийти другие, – напомнила Калис.
Кильон кивнул:
– Вот мы и поможем. Отправимся их искать. Рою, точнее, остаткам Роя нужна новая цель. А если нам странствовать по миру в поисках других тектомантов? Гоняться за ними не как за ведьмами, которых нужно бояться, а как за самыми ценными из живущих?
– Мясник прав, – заявил Фрей. – Нужно сделать именно так. А ты должна помочь Мяснику. У тебя огромный опыт, ты тектоманта вырастила.
– Я дочь не брошу.
– Одна Нимча не будет. – Фрей попробовал выпрямиться, не опираясь на колено. – Я останусь здесь. Шансов пережить дорогу обратно у меня не много, так что я мало чем жертвую. Вот и проторчу здесь, сколько получится.
«Пока не умрешь», – подумал Кильон, но даже Фрей не мог оценивать свои шансы так хладнокровно.
– У тебя с собой ничего нет, – произнес он вслух. – Могу отдать тебе докторскую сумку со всем содержимым, но даже так…
– Справлюсь. Я ведь с Джаггернаут справился, правда? Она найдет еду, воду и все, что мне понадобится. Главное, я буду жив и Нимчу не брошу. Обещаю, Калис! Ясно, тебе от этого не легче, но знай: одну ты Нимчу не оставляешь, я за ней присмотрю.
– Обещаешь?
– Конечно, жутко хочется перекрыть Тальвару пар и посмотреть, как он откинет коньки. Только, боюсь, это не лучший вариант. Предоставлю это Мероке и Малкину. Я уверен, они меня не подведут.
– Не подведут, – подтвердил Кильон.
– Мясник, это касается и тебя, – предостерегающе сказал Фрей. – На поверхности Клинка легкой жизни не жди. Однако до сих пор ты держался, значит кое-чему у меня научился. Теперь насчет поисков подобных Нимче… Не подведи меня, ладно? Собирай их, как редкие жемчужины, и вези на Клинок. Что дальше делать, тебе уже известно. – Фрей поднял палец. – Запомни, стараешься ты не только для меня, но и для Калис. Чем скорее разгребешь этот бардак, тем скорее она воссоединится с дочерью.
– Мы разыщем тектомантов, слово даю.
– До сих пор мы с тобой не нарушали обещаний друг другу, так ведь? Наверное, и сейчас начинать не стоит.
– Конечно нет.
– Нимча! – Фрей подозвал малышку к себе. – Попрощайся с мамой. Нас с тобой ждет работа.
Он обнял девочку за плечи, на миг перестал дрожать и показался Кильону самым сильным из друзей, которые у него были.

Из Зала безумных роботов Джаггернаут проводила Кильона и Калис в пещеру, где впервые с ними встретилась. На обратном пути женщина молчала, потрясенная расставанием с дочерью. Чем больше Кильон обдумывал случившееся, тем больше убеждался: выбора у них не было, и Калис это наверняка понимает. К этой цели она шла с тех пор, как прибилась к Рою, возможно еще дольше, и, несомненно, предчувствовала, что конец будет страшный. Хотя, как твердил себе Кильон, могло получиться еще страшнее. Разлука не смерть, она оставляет надежду. Клинок они еще не спасли, но начали работу, которая должна привести к спасению и открыть двери, закрытые на протяжении всей истории.
– Мы вернемся, – пообещал Кильон несчастной матери. – Разыщем других тектомантов и приведем сюда. Вы с Нимчей обязательно воссоединитесь.
– Не давай обещаний, которые не сможешь исполнить.
– Я таких не даю. Ни сейчас, да и вообще никогда.
Калис кивнула, пожалуй, не потому, что ему верила, а потому, что хотела верить, а это лучше, чем ничего.
При расставании Фрей вручил Кильону комплект ключей, чтобы открывать нужные двери, но лишь вкратце объяснил, как добраться до выхода, к которому ранее направились Мерока и Малкин. Кильон уныло смирился с тем, что они заблудятся, хотя объяснения Фрея слышала и Калис. Впрочем, волновался он напрасно.
– О, явился! Я уж думала, мне придется долго ждать, – сказала Мерока. – Думала, что надоела тебе до смерти.
Кильон рассмеялся. Он искренне обрадовался встрече. Казалось, целый век прошел с тех пор, как Джаггернаут унесла его в Зал безумных роботов.
– Где Малкин?
– Я выслала его вперед. С меня не убудет, а Малкин хоть пулеметы зарядит. Они наверняка пригодятся. – Мерока остановилась. – Э-э-э… не могу не заметить, что вас только двое.
– Фрей и Нимча решили задержаться, – ответил Кильон.
Пояснений не потребовалось. Мерока взглянула на него и поняла все сама.
– У них получилось?
– Думаю, да, время покажет. – Кильон понял, что держит Калис за руку. – Это хорошо. Нам ведь еще нужно привезти и распространить сыворотку-пятнадцать. Закройся сейчас Метка, было бы страшнее, чем при шторме. Полагаю, эта опасность ненадолго миновала. Мы должны набраться сил.
– Нас ждет работа, – громко и четко проговорила Калис, повторяя сказанное Фреем Нимче. – Каждого из нас.

Они выбрались из скрытого выхода в туннель у огромной, безмолвной, как могила, Второй газоэлектрической подстанции. Ветер хлестал в лицо. Кильон понял: направление ветра то же, что накануне. Ему казалось, прошло много часов, но день только клонился к вечеру. Улицы пустовали, но чуть ниже по пологому склону выступа послышалась короткая перестрелка. Завязался бой. Кильон не знал, кто контролирует этот район, ангелы или милиция Тальвара, но очень надеялся, что скоро это не будет иметь значения.
– Можно вернуться в купальню, – предложила Мерока. – Я знаю достаточно лазеек и проулков, где относительно спокойно. Легкой прогулки не получится, но добраться сможем.
– Разве мы не должны сначала подать сигнал? – уточнил Кильон.
– Давайте верить в лучшее и надеяться, что мы сделаем это потом. Кстати, мне кажется, с крыши купальни роскошный вид.
– Ты ведь не намерена врываться туда, строча из пулемета? Этак мы дальше гардеробной не проникнем.
– Такую горячку не стал бы пороть даже Фрей, – заметила Мерока. – К тому же зачем нам горы невинных жертв? И что нам делать? Просто подойти и попросить разрешения войти в купальню? Вежливо так? А Тальвару достаточно пальцем шевельнуть, и нам конец.
– Нет, – проговорил Кильон, – это нам ни к чему. Если повезет и «Хохлатка ольховая» не разгружена до конца, способ проникнуть в купальню есть.
– Мясник, а можно еще раз специально для меня? – прищурившись, попросил Малкин.
Кильон объяснил еще раз, а когда закончил, у них созрел план. Больше всего его порадовало, что план одобрила Мерока.

– Ставьте сюда, – велел Тальвар милиционерам, которые, обливаясь потом и кряхтя, таскали ящики.
Эти три – остатки груза, выпавшего с корабля, как бы он ни назывался. Пока не прилетят другие корабли – если они вообще прилетят, – новых партий препарата клиношникам не видать. Тальвар оглядел полную пара комнату и расколотые ящики, гадая, какая часть лекарств уцелела. Препарат очень пригодится – без него город в узде не удержишь, – но для Тальвара это был типичный пример случая «чем меньше, тем лучше». Удивительно, как легко Кильон и остальные поверили байке о том, что груз ему нужно досмотреть лично: вдруг, мол, препарат заражен или испорчен черепами. На деле чистота препарата не особо волновала Тальвара. Куда важнее для него было, чтобы на Клинок не попало слишком много сыворотки-15. Разумеется, милиционерам нужны лекарства, чтобы сдерживать черепов, а вот транжирить остальное на больных и нуждающихся совершенно не обязательно. Нет, со временем препарат получат и они, но только когда это понадобится Тальвару, а не им. Пока он решил складировать уцелевшие фляги в купальне и ждать удачного момента для распространения препарата. Груз выпал с корабля ройщиков, значит им отследить его будет сложнее, а для Тальвара это неожиданная удача. Порой в жизни так получается. Вопреки всем бедам, вопреки тому, что его лишили половины человеческой ипостаси, Тальвар считал себя удачливым. Удачу каждый хватает за хвост сам. Фрей это так и не просек, дурень убогий.
– Можете идти, – сказал Тальвар милиционерам. – Кочегару велите вернуться через двадцать минут.
– Вы продержитесь? – спросил милиционер.
– Давление в норме, справлюсь.
Едва закрылись тяжелые двери, Тальвар придвинулся к первому ящику. Кабель натянулся, каллиопа поползла следом. Тальвар проверил датчики у себя на животе. Повторяющиеся мелодии приелись настолько, что он едва их замечал. Если доживет до тишины, она покажется пустотой, которую прежде заполняла музыка.
Тальвар откинул крышку и, порывшись в соломе, нащупал стекло. Вытащил бутыль и осмотрел прозрачную жидкость, наполняющую емкость до самой пробки. Он держал в руках человеческие жизни, причем в самом буквальном смысле. Тальвар хотел отставить бутыль в сторону – что с ней делать, он решит потом, – но, поддавшись порыву, разбил ее о ящик. Препарат потек меж деревянными пальцами. Уничтожать сыворотку-15 оказалось не очень приятно, хотя значимость своего поступка Тальвар чувствовал.
Из соломы кто-то вылез.
Отреагировать Тальвар не успел. Фигура выпрямилась в полный рост, еще с головы до ног в соломе, но вполне узнаваемая.
– По-моему, мы с тобой не закончили, – проговорила Мерока.
Она вскинула ружье и выстрелила в датчик давления пара. Потом выстрелила еще и еще, каждый раз целясь в разные части Тальвара. Тот отшатнулся, натяжение кабеля ослабло. Из живота вырвалась струйка горячего белого пара, хотя в комнате пара и так хватало.
– Первые три пули за Фрея, – заявила Мерока, затем выбралась из ящика и вытащила второе ружье, бросив первое. – Остальные – от меня лично.
Прицелившись из чего-то черного, полуавтоматического, она открыла огонь. Теперь Тальвар пускал пар из шести-семи дыр и свистел, как закипающий чайник. Он попытался заслониться деревянной рукой, но Мерока вмиг превратила ее в беспалый обрубок. Тальвар рухнул на свой толстый кабель.
Двойные двери распахнулись. Со своего места Тальвар разглядел: на шум в комнату примчались несколько милиционеров. Глаза у него слезились, четко он ничего не видел. Один милиционер отгонял пар от лица, второй – слепо прицелился в него, потом в Мероку.
– Стреляй! – крикнул Тальвар.
Милиционер – Тальвар не знал его ни по имени, ни в лицо – успел выстрелить лишь раз. Мерока быстро обезвредила и его, и тех, кто вернулся вместе с ним. Трупы – Тальвар насчитал три – повалились на пол, ружья загрохотали по деревянному настилу.
– Фрей мертв, – объявил Тальвар, харкая кровью.
В трахее забулькало.
– Нет, – возразила Мерока, остановившись, чтобы сменить магазин. – Фрей переквалифицировался в няньки. При нашей последней встрече у него было все пучком. Вот непруха, да? Не такую новость ты хотел услышать на смертном одре.
Она подошла к дверям, пинком захлопнула их и тщательно заперла изнутри. Потом снова принялась стрелять, на этот раз по ногам Тальвара.
В одном его глазу застрял осколок, из другого бил пар, оба дико болели, но Тальвар разглядел, как открываются еще два ящика. Из них вылезали двое тощих мужчин. Обоих Тальвар знал и обоих не рассчитывал увидеть живыми. Первым оказался Малкин, вторым – Кильон.
– Нет! – завопил Тальвар, размахивая в воздухе уцелевшей рукой, словно отгоняя кошмарное видение.
Малкин вытащил из соломы винтовку с массивным стволом. Прямо из ящика он прицелился в каллиопу и выстрелил сквозь туман. Нарочито медленно снова взвел курок, прицелился и выстрелил. Пар так и валил из Тальвара. С музыкой творилось неладное: мелодии теперь звучали быстрее. Потеря давления или выстрелы Малкина вывели из строя регулятор каллиопы.
Кильон выпрямился и, перебирая длинными ногами, соскочил с края ящика на пол. Похоже, он один был безоружным.
– Довольно! – скомандовал он, перекрикивая зачастившую мелодию.
– Мясник, ты в своем амплуа. Веселье нам портишь, – посетовала Мерока, но демонстративно убрала свой полуавтомат, сунув его под куртку.
Малкин стоял у нее за спиной, держа винтовку стволом вверх.
Кильон медленно подошел к Тальвару и опустился на колени, выбрав место так, чтобы на него не валил пар.
– А ведь все могло сложиться иначе, – проговорил он негромко и спокойно, будто не слышал музыку. – Мы спешили сюда, готовые тебе довериться. Тебе следовало лишь помочь людям, когда они в этом особенно нуждались. Луну с неба никто не просил. Никто не просил того, что ты не мог дать.
Тальвар харкнул кровью и еще чем-то ужасным, неизвестно как попавшим в горло.
– Будто тебе не все равно, ангел. Можно подумать, ты печешься не только о собственной шкуре.
– Возможно, когда-то так и было, – отозвался Кильон. – Но я изменился. Понял, что я не центр Вселенной. И что я даже не рядом с центром. Жаль, ты не сумел стать лучше. – Кильон повернул голову из стороны в сторону, оглядывая то, что осталось от Тальвара. Увиденное не слишком обнадеживало. – Что же, дело прошлое. Хочешь, мы валик сменим?
Музыка превратилась в дикую какофонию.
– Ты же доктор, – напомнил Тальвар. – Облегчи мои страдания.
Кильон начал подниматься.
– Извини, – проговорил он, и на его обычно невозмутимом лице мелькнуло сожаление. – Похоже, я не захватил сумку.
Кильон уже почти выпрямился, когда боль сделала свое дело. Он снова рухнул на колени, и его вырвало кровью Тальвару в лицо. Кильон прикрыл рот рукой, и новый приступ кашля согнул его пополам. Он сконфуженно посмотрел на окровавленную ладонь, будто грубо нарушил этикет.
– Эй, Мясник! – встревоженно окликнула его Мерока. – Не нравится мне твой кашель.
– Чувствую, нам обоим повезет, если дотянем до заката, – прохрипел Тальвар.
– Я, может, и дотяну, – отозвался Кильон, вытирая рукавом окровавленный рот. – А вот тебе дай бог минут пять продержаться.
– Целых пять минут? – вскинула брови Мерока, вытащила ружье и прицелилась.
Следом произошло множество событий, но теряющий сознание Кильон лишь машинально фиксировал звуки и движения. Он чувствовал важность происходящего, но мозг отказывался анализировать информацию. А потом и вовсе наступила темнота.

Кильон лежал на полу, под голову ему подложили чью-то куртку. Его собственная куртка распахнулась на груди, и друзья увидели рану, которую он старательно скрывал. Будто в полусне Кильон слышал стрельбу, такую громкую и гулкую, что доносилась она явно из купальни, хотя и не из комнаты Тальвара, слышал возбужденные голоса, крики и ругань, слышал обеспокоенный шепот друзей. Снова и снова он проваливался в черное забытье, но каждый раз приказывал себе держаться. Раненный, может смертельно, он не желал умирать. Он начал дело и хотел довести его до конца. Дав обещание, он боялся нарушить его больше смерти.
Только от огнестрельных ранений не отмахнешься, и Кильон слабел. В редкие моменты просветления он понимал, что друзья в отчаянии. Еще Кильон понимал, что лучшие человеческие лекарства ему не помогают.
Он снова впал в забытье, а когда очнулся, перед ним маячил чей-то силуэт.
– Кильон, идиот несчастный, что же ты молчал?!
– Потому что мы могли повернуть назад. – Собственный смех удивил Кильона.
– Из-за твоей раны?
– Да, я так подумал.
– Только не со мной! Мы так далеко зашли, что я лучше на месте тебя пристрелила бы.
– Значит, не зря я молчал?
Мерока посмотрела в сторону. Пара в комнате не осталось, но Кильон то и дело терял ее из вида.
– Нашли его сумку?
– Да, вот она.
Кильон увидел забинтованного призрака, который, здравому смыслу вопреки, оказался Куртаной. Ясно, у него галлюцинации. Разве Куртане с ее ранениями под силу встать с кровати? Значит, он бредит… Но, несмотря на его мысли, призрак стал материальнее. Он приблизился к Кильону и негромко заговорил:
– Кильон, слушай внимательно. В твоей сумке наверняка есть лекарства, которые тебе помогут. Ты должен сказать, какие именно и что с ними делать.
– Бесполезно, – ответил Кильон, улыбаясь настойчивости призрака. – Внутреннее кровотечение. Тут ничем не поможешь.
– Разве я официально освободила тебя от обязанностей доктора «Репейницы»?
Стало быть, и призраки ошибаются. Этому невдомек, что случилось накануне ночью. Жаль разрушать иллюзию, но Кильон проговорил:
– «Репейницы» больше нет. Она сгорела.
– Да, верно. Только это не важно, если мой экипаж со мной и хоть одному его члену нужен доктор. Вот сумка, вот лекарства. Говори, что мне делать.
– Тут ничего не поделаешь.
Спокойный голос превратился в рычание:
– Я Куртана, капитан ударной разведгруппы «Репейница». Ты мой корабельный доктор, я приказываю тебе лечить себя.
Кильон снова засмеялся, на сей раз над своим невольным желанием подыграть глупому спектаклю.
– Откройте сумку. Второй карман… – Он наблюдал, как Куртана роется в содержимом. – Да, этот. Вытаскивайте пузырьки.
Куртана подняла их так, чтобы видел Кильон:
– Скажи, который нужен?
– Тот, что справа. Справа от меня. Теперь найдите чистый шприц и снимите колпачок с иголки.
И Кильон провалился в забытье. Очнувшись через несколько вечностей, он увидел, что Куртана погрузила иглу в пузырек.
– Сколько набирать, доктор?
– До первого деления. Нащупайте у меня вену и… – Он снова потерял сознание.
В этот раз Кильон пришел в себя быстрее прежнего и реагировал острее на все, включая боль от укола. Поразительно, но Куртана по-прежнему была рядом и разговаривала с ним.
– Лекарство я вколола, – объявила Куртана. – Надеюсь, этого хватит. Если нет, скажи, что еще мне сделать. Боюсь, я лишь через несколько часов найду приличного хирурга.
Впервые после смерти Тальвара Кильон почувствовал, что способен мыслить рационально.
– Как вы себя чувствуете, капитан?
– Лучше, чем мой корабль.
– Зря вас из лазарета выпустили.
– Они не хотели. Но вы тут подняли такой шум, что лазарет перестал казаться самым безопасным местом в городе. – Куртана глянула через плечо. – Вижу, счеты с Тальваром ты свел.
– Свел. Только его долг перед Клинком смертью не погасить. Он украл препарат, за доставку которого ройщики отдали жизни и корабли. Что творится в городе сейчас?
– Переходный период, – думаю, лучше назвать его именно так. Мои люди убеждают милиционеров сдаться и перейти на нашу сторону. Надеюсь, большинство милиционеров – продажные головорезы, которые не упустят своего шанса.
– Ситуация не из приятных. Раз – и тебе объявляют, что ты служишь Рою.
– По крайней мере, я даю им выбор.
– А альтернатива какая? Сразиться с вами?
– Пусть попробуют. – Куртана выразительно ухмыльнулась.
– У вас же пушек почти не осталось, после того как пересекли границу зоны. Не останется их и на кораблях, приближающихся к Клинку таким же образом.
– Тише, доктор! Байка о нашем превосходстве держится на соплях. Местные думают, что мы сильнее, чем есть на самом деле.
– Тальвар понимал, что́ зона сотворит с ройскими устройствами.
– Он мертв. А большинство его милиционеров – идиоты, едва знакомые с жизнью вне Клинка. – Куртана посуровела. – Тем более мы не бессильны. У нас подготовленный боевой состав, экипажи двух кораблей, люди, мастерски владеющие арбалетами и холодным оружием. Любого сомневающегося приглашаю проверить. Есть у нас и дополнительный козырь. За нами остаток Роя, а те авиаторы вооружены до зубов.
– Но они в другой зоне.
– Это пока. Ситуация меняется. Милиция Тальвара – теперь уже наша милиция – получила хотя бы часть сыворотки-пятнадцать. Значит, милиционеры могут спускаться на нижние уровни города, ранее им недоступные. Черепа отступают: всплеска сопротивления они точно не ожидали. Процесс не быстрый – пройдут дни, а то и недели, прежде чем мы получим контроль над окрестностями Клинка. Но мы своего добьемся, и, когда это произойдет, черепа не помешают нам подлетать к Клинку понизу, лавируя под границей зон. Трудности сохранятся, очаги сопротивления тоже, а то и больше чем очаги. Но подлетать мы сможем при работающих двигателях и к моменту стыковки сохраним все пушки.
– Дни, а то и недели… По-вашему, мы столько продержимся?
– Есть определенные предпосылки того, что держаться не понадобится. В ваше отсутствие состоялось… скажем так, некое подобие переговоров. Мы пообщались с ангелами. Они видели, что случилось с первыми двумя кораблями и отправили посланника к основной части Роя. Тот ангел чуть не погиб, подлетая к «Переливнице ивовой». Ему пришлось подняться на непривычную высоту, а сразу за Клинком у него отказали двигательные устройства. Ангел едва не замерз до смерти и ослаб настолько, что летел с трудом, но до ройщиков добрался. Так был установлен контакт с Небесными Этажами.
– Ангелы с Небесных Этажей пытаются оккупировать нижние уровни Клинка!
– Не все ангелы одинаковые, Кильон, ты сам об этом говорил. Думаю, есть и такие, кому мы с тобой можем доверять, иначе они не предупредили бы тебя, что нужно бежать из города.
– Это было давно.
– Верно, а кто сейчас у власти, пацифисты или поджигатели войны, не угадаешь. Но просто так посланца с практически самоубийственной миссией никто не отправил бы. Милитаристы слишком заняты попытками захватить нижние уровни. – В лице Куртаны мелькнуло сомнение. – По крайней мере, так утверждают ангелы.
– Лгать им бессмысленно: игра не стоит свеч.
– Не знаю. Вдруг они лгут, утверждая, что гарантируют безопасность флотилии, если мы полетим верхом, а не низом? Только ведь на определенном этапе все сводится к доверию. Надо просто взять и поверить, в этом суть. Если бы существовали железные гарантии, кто нуждался бы в доверии?
– Неужели Рикассо рискнет безопасностью целого Роя, доверившись ангелам, которых толком не знает?
– А если не целым Роем, а его частью? Если пошлет достаточно кораблей, чтобы они привезли большую партию сыворотки-пятнадцать? По-моему, такое возможно. И на одном из тех кораблей он непременно полетит сам.
– В чем я не сомневаюсь, так это в его отваге.
– Но по-твоему, это не слишком мудро.
– Это очень рискованно. – Кильон вздохнул: спор лишал его остатков сил. – Впрочем, такая позиция ясна. Чтобы совладать с бандитами Тальвара, нужно показать силу. Подтянув сюда корабли, вы добьетесь именно этого, особенно если продемонстрируете, что хотя бы некоторые ангелы вам союзники.
– Легкой жизни нам никто не обещал. Но если это спасет город от хаоса, сомневаться Рикассо не станет. – Куртана выдержала паузу. – У меня к тебе столько вопросов. Что случилось там, внутри Клинка? Мерока и Малкин кое-что рассказали, но полной картины у меня нет. Думаешь, Калис справится?
– Окажись она слабой, сейчас ее с нами не было бы.
– А Нимча?
– В судьбу я не верю, но, если бы верил, назвал бы Нимчу живым примером ее влияния. Девочка родилась, чтобы служить Клинку. Чтобы исцелить его и помочь ему работать.
– И каким же образом она это сделает?
– Клинок не город, Куртана. Это терминал, ворота, за которыми лежит дорога к звездам. Только к ним нужно идти не вверх, а вниз. – Кильон улыбнулся. – У нас под ногами, в самом чреве Земли, скрыто… нечто. Нечто такое, что ни ты, ни я понять не в состоянии. Там портал… Во что-то еще более невероятное. Там начало пути.
– Мы сможем туда отправиться?
– Думаю, нам придется.
– Понадобится серьезная подготовка.
– Да уж. А еще корабли – и пилоты, чтобы ими управлять. Корабли будут не чета ройским, пилотам потребуются иные навыки. Впрочем, я уверен, овладеть новыми знаниями не проблема.
– Похоже, это задача для моих внуков.
– Да, наверное. Только мир нас не ждет. Земля остывает, леса вымирают. Нужно либо делать что-то с этим, либо искать новое место для жизни.
– Хорошо, что ты думаешь о будущем.
– О твоем; не факт, что о своем. – Кильон снова закашлялся, из горла хлынула кровь.
Дышал он так, словно в легких у него лежали ножи, лезвиями в разные стороны, как столовое серебро у нерадивой хозяйки.
– Кильон, человеческий хирург не единственный вариант для тебя…
– Если надеешься, что я сам смогу…
– Нет, не ты. Другой ангел. У нас теперь есть друзья на Небесных Этажах; если переправить тебя туда…
– Нереально, Куртана. В городе война. Мы до «Розового павлина» с трудом добрались.
– Как насчет иного маршрута? Чтобы не проходил через город?
– Такого нет.
– Ошибаешься, теперь есть. Надеюсь, сумею отправить тебя на Небесные Этажи. Придется спешить, гарантий того, что у нас получится, что тебе будет комфортно, никаких. Однако шанс есть. – Здоровую, не перевязанную бинтами руку Куртана засунула под импровизированную подушку, скатанную из куртки Мероки. – Кильон, сейчас я сдвину тебя с места. Извини, если сделаю больно, но ты мой доктор, просто так я тебя не брошу.

Кильон был без сознания, когда его подняли на крышу «Красного дракона». Дышал он судорожно, при каждом вдохе в груди у него ходило ходуном. Однако Кильон был еще жив. На большее, по мнению Куртаны, сейчас рассчитывать не следовало. Очень повезет, если он доживет до встречи с ангелами. Впрочем, меньшего оптимизма Куртана в жизни не испытывала.
Мерока, Малкин, Калис и Аграф – все собрались возле капсулы шара-наблюдателя в ожидании, когда надуют газовую подушку. Заранее надувать не решились: шар, даже не в воздухе, – чудная мишень для шального выстрела. Газовой подушке требовался аварийный ремонт, и надували ее дольше, чем рассчитывала Куртана, воздухом, который нагревали печи купальни. «Получится или нет?» – гадала капитан. Спиральные воздушные потоки поднимут шар, но, если пилот не справится с управлением, господствующие ветра унесут его за пределы Клинка, а там Кильону никто не поможет. Мягко посадить «Репейницу» Куртана не сумела и уже поняла, сколь коварны восходящие воздушные потоки и ветра, когда сталкиваются друг с другом. Обожженная рука до сих пор саднила под повязкой. Только что́ им оставалось, кроме этой отчаянной попытки?
Две девушки мадам Бистури на носилках подняли Кильона с нижних этажей. Кутаясь в цветастые ночные сорочки, они дрожали на ветру, но не уходили с крыши, ожидая старта. Куртана помогла внести Кильона в смотровую кабину и убедилась, что он надежно защищен от предстоящей тряски. Разок Кильон вроде бы шевельнулся, но глаза остались сонными, взгляд затуманенным – вряд ли он понимал, что происходит.
– Все не так, – сказал Аграф. – Мы ведь должны были спасти город, а не потерять Кильона.
Куртана поправила одеяла, которыми укрыли Кильона. Спеленатый, он напоминал младенца, странного, уродливого ребенка-птенца.
– Кильона мы еще не потеряли. И город еще не спасли. Мы только начали его спасать.
– Отлично. Предоставь остальное нам, а сама возвращайся в лазарет, там тебе самое место.
– Вместо того чтобы лететь на воздушном шаре?
– Исключено. На шаре ты не полетишь. Взгляни на себя: у тебя только одна здоровая кисть, да и та едва действует – предплечье не позволяет.
«Аграф рассуждает логически, вместо того чтобы взывать к эмоциям», – отметила Куртана. Он слишком хорошо ее знал.
– Это же воздушный шар. В нем элементов управления не шибко много. Шар двигается вверх или вниз. Нам нужно только вверх.
Аграф продемонстрировал забинтованные кисти:
– Сама понимаешь: я полетел бы, если бы мог двигать рычаги на пульте.
– Ты не можешь, а я могу.
– Небесная Принцесса дело говорит, – вмешалась Мерока, застегивая куртку, которая прежде служила Кильону подушкой. – Дельное дело, черт подери. Но у меня-то две здоровые руки, так что спорить не о чем.
– Ты никогда прежде не летала на воздушном шаре, – напомнила Куртана.
– Ясное дело, никогда. Но ты же сама говоришь, что он движется только вверх или вниз. Я сориентируюсь, если постараюсь. Тем более есть один момент, на который вам плевать, а мне он страшно важен.
– В чем дело? – спросил Аграф.
– Кильон по-прежнему мой багаж. Так что мне его и доставлять. – Мерока быстро застегнула куртку и так же быстро подняла воротник. – А теперь покажи, как управлять этими чертовыми рычагами, пока я не начала спорить всерьез.
Аграф посмотрел на Куртану:
– Если выбирать, кого отправить, Мероку или тебя, ты знаешь, кого я выберу. Без обид, Мерока.
– Я и не обиделась. Давайте к делу!
– Мероке лишь нужно научиться замедлять подъем, когда они до Этажей взлетят. Если ангелы их встретят, то и стыковку организуют. А если нет, она отключит горелку и начнет снижаться.
– Снижаться и надеяться, что сядет на цивилизованном участке Клинка, еще не захваченном черепами, – уточнила Куртана.
– Ты рисковала бы так же, – заметил Аграф.
– Верно, и я к риску готова, – отозвалась Мерока и похлопала по карманам куртки: под кожей загремел металл. – Думаю, до этого не дойдет. Если друзья-ангелы не водят нас за нос, я переправлю Мясника к ним. Просто сообщите им, что мы летим.
Калис глянула на Куртану и кивнула:
– Пусть это сделает Мерока. У них с Мясником позади долгие странствия. Пусть они продолжатся.
Малкин подошел к Мероке, вытащил из кармана револьвер и протянул его девушке рукоятью вперед:
– Вот, забирай. Когда Фрей был у власти, револьвер принадлежал ему. Потом перешел ко мне и не подвел ни разу. Если нужда заставит, прикончи от моего имени парочку крылатых гаденышей.
– Если нужда заставит, – ухмыльнулась Мерока, – постараюсь прикончить больше чем парочку.
Мерока спрятала револьвер в карман куртки: пусть будет наготове.
– Он немного косит вправо, – предупредил Малкин.
– Я запомню. – Мерока устало пожала плечами. – Ну что, Куртана, научишь меня летать на шарике? Если нет, я все равно полечу. Кильону больше ждать нельзя.
Куртана помогла девушке забраться в кабину и, пока та пристегивалась, показала немногочисленные элементы управления.
– Высотомер. Огнесоковая горелка. Сброс балласта. Стравливание газа – тут осторожнее, высоту потерять быстрее, чем снова наполнить оболочку горячим воздухом.
– Я сориентируюсь.
– Кабина герметизирована. Пригодного для дыхания воздуха только на два часа. Впускной вентиль здесь, но даже не думай поворачивать его, пока не спуститесь хотя бы до Схемограда.
– Как по мне, главное, чтобы ангелы не подвели. Не то нам с Кильоном крышка.
– Если у нас нет друзей на Небесных Этажах, крышка почти всем нам, – заметила Куртана. – Вы просто первыми это прочувствуете.
– Запечатывайте меня. Что-то на шаре полетать захотелось, прямо сил нет.
– Удачи, Мерока!
– И тебе, Небесная Принцесса. Надеюсь, тебе дадут новый аэростат. Ты его заслужила.
Они обменялись взглядами, поняв друг друга без слов. Потом Куртана закрыла люк и жестом велела Мероке запереться изнутри.
Куртана отступила на шаг. Пока она разговаривала с Мерокой, Аграфом и Калис, авиаторы успели наполнить оболочку горячим воздухом. Шар рвался с крыши в небесное приволье. Куртана вдруг вспомнила, что не объяснила Мероке, где расцепка. Через стекло кабины она показала на тяжелый рычаг справа. Девушка кивнула и потянулась к рычагу. Потом внезапно – как всегда, на памяти Куртаны, – кабина стала набирать высоту. На одно мгновение ей показалось, что в момент расцепления Кильон шевельнулся, пришел в сознание ровно настолько, чтобы оглядеться, разыскать ее за иллюминатором и встретиться с ней взглядом. Но вот Кильон исчез: шар взмыл ввысь и унес своих пассажиров из вида.
– Возвращайся, – шепнула Куртана шару. – Ты нам пригодишься.
Она все еще вглядывалась в небо, наблюдая за шаром, когда Аграф подошел к ней и осторожно обнял, стараясь не потревожить раны.
– Шар в восходящих потоках, – объявил он, прикрыв глаза ладонью. – Теперь до Небесных Этажей не остановится.
Кто-то пальнул по шару – патрон, звякнув, отлетел от днища кабины.
– Увидим ли мы еще хоть одного из них? – задумчиво проговорила Куртана.
– Попутчика надежнее для Кильона не придумаешь. Ты сама это понимаешь. По крайней мере, теперь у него есть шанс.
– Вместо Мероки с ним могла полететь я.
– Она же объяснила, что Кильон – ее подопечный, а не твой. Тем более у нас здесь дел предостаточно. Нужно связаться с Рикассо, пусть передаст ангелам, кто к ним летит. Еще нужно выяснить, каковы его планы.
– Больше не беседовать ему с Кильоном. Рикассо расстроится.
– Может, они еще побеседуют, – возразил Аграф. – В этом суть. Единственное, в чем я уверен, если тут нет противоречий: прежней жизни конец. Посмотри на нас с тобой: мы выросли в Рое и с рождения учились плевать на память об этом городе. Но вот мы, рискуя жизнью, примчались сюда, и черт меня дери, если я не желаю Клинку добра. – Аграф невольно улыбнулся. – Может, Рою конец, по крайней мере – привычному нам. Если так, Клинок тоже изменится. Я хочу, чтобы город выжил. Почти уверен – так и случится, но знаю – прежним ему не быть.
– Зачем ограничиваться Клинком? – удивилась Куртана. – Если Нимча и другие тектоманты справятся, изменится мир. А если изменится мир, то и остальное тоже.
– Что «остальное»? – спросил Аграф.
Куртана показывала на небо, только не на шар, который набирал высоту так быстро, что на фоне гладкой, вздымающейся поверхности Клинка уже казался рыжеватой точкой. Она показывала даже не на Небесные Этажи, куда летел шар.
Куртана показывала дальше – на пустые, не доступные даже ангелам небеса.
– Все остальное. Изменится вся Вселенная!